Планемо

      2014 г.

город N

      Плесень наползала из угла напротив. В ночи пятно казалось особенно черным, оно шевелилось, росло и тянулось ко мне. Я лежала, не рискуя сомкнуть глаз; казалось, стоит мне только моргнуть, неведомая сила изловчится, схватит меня и утащит в плесневелый омут, и сырые гнилостные воды, сыто чавкнув, схлопнутся надо мной. В комнате посерело, и окоченевшие мои пальцы наконец отпустили край одеяла. Я упаковала вещи и на рассвете покинула квартиру, напоследок поглядев в окно и попрощавшись с правым берегом, полуразрушенным мостом и тополиной рощицей, в которой никогда не пели птицы.Трамваи еще не ходили. До внушительного семиэтажного здания в старом центре я добралась пешком относительно быстро: часы на голубом фасаде показывали четверть восьмого. Семейство как раз покидало дом: сначала женщина закрыла окна в квартире на втором этаже, а через несколько минут все они появились из ворот в арке: эта женщина, ее муж и двое детей-школьников, мальчик и девочка на пару лет старше его. Со скамейки в сквере через дорогу я видела, как они прощаются: женщина поправляет девочке резинки на косах, мальчик смешно чешет нос ладонью, отец его передразнивает, они смеются и расходятся в разные стороны: кто в школу, кто на работу. Я поднялась и пошла заселяться.       Дом был отличный. Теплый, без плесени или трещин на стенах, подключен ко всем системам снабжения, а еще в нем жило Семейство. Их имена не были мне известны. Но эти четверо стали неотъемлемой частью моей повседневности с тех пор, как я, бродя по ледяному скверу, из которого февральский ветер выдул весь снег, впервые заглянула в их окна. Женщина с высокой прической резала пирог, электрический свет играл в звеньях ее браслета; муж принимал тарелки и передавал чудесным аккуратным детям. Они пили чай и о чем-то говорили все вместе, а на окне за теплой оранжевой занавеской спал кот (кот!), положив хвост в вазу с фруктами. Апельсины и яблоки в этой вазе никогда не убывали. В квартире этажом выше, к слову, все подоконники были заняты книгами, что, разумеется, вызывало уважение, но души в этом было гораздо меньше. Ничего, книги меня вполне устраивали - именно в этой квартире я собиралась жить.       Я приходила к дому несколько раз в неделю и, словно сиротка из английской сказки, заглядывала в окна, надеясь ощутить хоть немного тепла. Проводила там вечера, сидела на скамейке часами, пока не начинали ныть кости от холода и сырости. Презирала ли я себя за это? Сначала да. Потом - тоже да. Я никому не рассказывала, даже Димке, хотя он бы понял мои желания лучше остальных. Не прошло и пары месяцев, как я стала считать эту семью своей. Пускай я не принадлежала к их клану - они принадлежали мне.       Селиться по соседству, следить за Семейством, подслушивать разговоры или набиваться в друзья в мои планы не входило никогда. Поэтому, когда в прошлый четверг, уже в сумерках, к арке подъехала машина скорой помощи, куда довольно небрежно загрузили каталку с пациентом, я лишь подумала: надеюсь, не кто-то из них. Так и оказалось: вслед каталке и медбратьям в машину рвался седой как лунь старичок, надрывно звал: “Нина! Нина!”. Его не пускали. Он совсем устал бороться и зашелся в приступе кашля. Этот кашель я узнала, а потом разглядела и проступившие на резко побледневшем лице старика темные, почти черные вены, и платок в трясущихся руках, и ужас, с которым он смотрел на содержимое этого платка, только что покинувшее его легкие. Было ясно, что будет дальше. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, улица была пуста - скорая, даже не включив сирену, увезла на одного пациента больше.       С тех пор свет в гостиной с книгами на подоконнике не выключали. Прошли выходные, я слонялась вокруг чаще обычного и следила уже за двумя квартирами. Это было слишком подозрительно и невыносимо даже для меня самой, поэтому я решилась. Провела в старой квартире последнюю ночь и пришла к новому дому с вещами, не оставив путей отхода. Через арку вошла во двор - впервые. Из нужного мне подъезда появилась тучная старуха с поводком-рулеткой, недолго думая, я придержала дверь и скользнула внутрь.       На площадке было три квартиры. На третьем этаже на двери по центру ожидаемо красовалась бумажка: “ОПЕЧАТАНО” с позавчерашней датой и нечитабельной подписью с росчерком. На фиолетовом штампе - смазанные буквы и герб республики.       - Опечатано, не видите? - недовольно спросили за моей спиной.       Я обернулась и увидела старуху, благодаря которой попала в подъезд. Смотрела она исподлобья, отчего мой интерес к чужому жилищу ощущался преступным. Таким он, впрочем, и являлся.       - Здравствуйте! А я вот к тете Нине пришла, а ее дома нет, - изобразила я растерянность.       - И не будет, - припечатала бабка.       - И что же, мужа ее тоже не будет?       - Никого не будет. Увезли их.       - Как? Куда? - В этом вопросе нужды не было: “ЛТУ №1, Департамент здравоохранения Первой республики, г. Североозерск-10” сообщал чернильный оттиск на опечатанной двери. Бабуля у нему, как видно, не приглядывалась:       - А я почем знаю? Увезли и слава богу, - ворчала она. - Всех нас тут чумой заразили бы…       “Чума” при контакте не передавалась, но я понимала ее страх.       - Что же делать… - пригорюнилась я. - Я поступать приехала, теть Нина разрешила пожить по-родственному. А теперь куда идти?       Бабка смерила меня взглядом, от которого захотелось отмыться.       - Куда ж ты в марте поступать собралась, родственница? - ехидно спросила она. - А родных у Нины не осталось, кроме мужа. Вот же … - вдруг выбранилась она, - и до нас добрались! Едва квартира опустела, тут как тут, на чужое добро слетелись. Бомжи! - и бабка смачно сплюнула на пол.       Такого я не ожидала. Она продолжила тяжело взбираться по лестнице, а я вежливо сказала вслед:       - Это называется сквоттинг, - нашла в карманах смятую салфетку и вытерла с плитки плевок.       Я аккуратно сорвала печать с двери.       Квартира выглядела наиболее обжитой из всех, где я останавливалась. Тяжёлая полированная мебель, низкий жёсткий диван, шкафы-витрины с книгами и фарфором в гостиной. На кухне порядок, лишь на круглом столе со скатертью - разворошенная аптечка, пузырьки, ампулы, блистеры таблеток разбросаны вокруг как осколки странной медикаментозной бомбы. И кругом растения, даже в коридоре пластиковый вьюн свисал с полки для шляп. Спальни я не разглядывала, лишь плотнее прикрыла двери, чтобы незаправленные постели не бросались в глаза. Квартиру словно оставила двадцать минут назад, чтобы сбегать к соседке за перекисью, обработать порез, полученный во время беспечной шинковки капусты для борща. Казалось, загляни я в кастрюльку на плите, обнаружу там этот самый борщ. Делать я этого не стала, первые несколько дней и так были самыми тяжелыми - чудилось, что хозяева вот-вот вернутся, а тут я в их одежде и тапочках суечусь на кухне, “здравствуйте, суп отличный!”.       Я собрала лекарства в коробку, и ушла, оставив дверь, как и прежде, незапертой.              День был погожий, респиратор лежал в рюкзаке. Прелесть моего нового жилища была в том, что находилось оно в трех кварталах от Димкиного.       Друг обнаружился на скамеечке возле дома, сидел, привалившись к стене, и выстругивал что-то из куска дерева. Я подошла и уселась рядом.       - Замок поменяешь? Я переехала.       - Неужели? Всего-то в четвертый раз за год. Хочется тебе по чужим квартирам скитаться… - проворчал он.       - Это называется сквоттинг.       - И сквоттинг, как его ни назови… Отчего на этот раз?       - Плесень.       - Шутишь, снова?       - Ага.       Друг задумался.       - Может дело в тебе? - предположил он.       - В каком смысле?       - Ну… может, ты много плачешь по ночам? Сырость, все дела…       Я покачала головой.       - Ты знаешь, что не плачу.       - ...вот грибочки по стенам и ползут…       - Глупости, - отрезала я. - Город гнилой. Вижу эту плесень, или пыль, или смог, и думаю: все, на этот раз не повезет, уеду отсюда вперед ножками.       Димка помолчал, повертел в руках деревянную заготовку.       - Ну… Бойтесь своих желаний.       - В смысле?       - Ты ведь и правда хочешь уехать.       Я фыркнула:       - Что ж, способ рабочий. Копить еще минимум год, а тут - один звонок в скорую, и я на месте. И риски совсем небольшие - всего лишь летальный исход в девяноста процентах случаев.       - Ты бываешь одна чаще чем следует, - вздохнул Димка, - и слишком много думаешь. Сколько раз предлагал, переезжай ко мне.       - Куда, в подвал? - я закатила глаза.       - Полуподвал, технически, - он поправил очки указательным пальцем. - А что? Раньше тебе нравилось. А сейчас еще лучше стало. Во дворе гараж, и дровник есть.       Напоминать, что дровник рухнет, если вытащить из него хоть одно сырое полено, я не стала. Димка так гордился надворными постройками, доставшимися ему от соседки в обмен на помощь с мелким бытовым ремонтом (мелким, но бесконечным), что обижать его не хотелось. Поэтому я сказала, что его подвал слишком хорош, чтобы портить его плесенью, которую я везде таскаю за собой.       - Думаю, за время завтрака с ним ничего не случится. Идем, - друг подал мне руку, - накормлю тебя яичницей.       - Шутишь? - ахнула я.       - Шучу, конечно. Макаронами.              Квартирка у друга и правда была странная. Бывший не то магазин, не то парикмахерская в подвале дореволюционного кирпичного особняка принадлежали маневренному фонду, и предполагалось, что Димка поживет там несколько месяцев, пока город не выдаст ему более постоянное жилье. Прошло два года, вестей от опеки, ожидаемо, не было. Горячо любимый другом подвал состоял из двух комнат: кухни с множеством забитых мелочами ящичков, гигантом-диваном и круглым столом под абажуром, и комнаты поменьше, служившей спальней и мастерской. Пол в мастерской был покрыт тремя разными коврами, уложенными внахлест, а стены без единого просвета увешаны постерами групп и афишами фильмов, о которых Димка и слыхом не слыхивал, а также студийными портретами женщин с идеальным блондом и стрижкой “удлиненный боб” (все-таки, это была парикмахерская). Треть комнаты занимал диван, остальную часть - компактный электрогенератор, канистры с запасом топлива и два стола с кучей пыльного старого железа: здесь были два монитора, системные блоки авторской комплектации (железные ящики с маленькими железками внутри), гробоподобный советский телевизор, по неведомой причине еще рабочий, и стопки контейнеров с запчастями. До того, как Димке достался соседский гараж, здесь же хранились все его инструменты, и поначалу я всерьез думала, что спит он стоя в коридоре. Выбросить хотя бы часть этого хлама он отказывался: “Без воды и электричества я как-нибудь проживу, я без видеоигр сдохну со скуки”.              Мы не спеша позавтракали, и Димка искал в гараже подходящий замок, пока я пыталась объяснить, где теперь живу.       - Ты должен знать. Возле сквера на перекрестке с Гастелло, номенклатурный дом с часами, голубой, буквой “П”.       - Даже если представить, что мне знакомо слово “номенклатурный”, две цифры на фасаде дают гораздо лучшее представление, Полина.       - Не ворчи. Как только ты его увидишь, сразу мне все простишь.              С чемоданчиком инструментов мы прогулялись до дома. Едва он показался из-за серых тополиных веток, Димка остановился, присвистнув.       - Это же один в один наш интернат. Только другого цвета.       - Ага. Но внутри все совершенно иначе. И часы идут. Волнуешься?       - Немного, - признался друг. - Сразу столькое вспоминается.       Я свои полгода в интернате вспоминать не люблю (как, впрочем, и последние несколько лет в принципе). Ничего ужасного не происходило, пожалуй, даже наоборот. Мне удалось выпросить у директрисы полставки в тамошней столовой. Обязанности были несложные: мыть посуду, чистить овощи и откладывать небольшую часть поступивших продуктов в пакетик, который директриса потом уносила домой. Себе я не брала ничего.       С Димкой мы только в столовой и пересекались. Во-первых, он чуть старше меня, так что мои первые два месяца в интернате пришлись на два его последних - времени стать приятелями у нас просто не было. Во вторых, любой желающий со мной заговорить в ответ не получал ничего, кроме стоического молчания. Этот худой мальчик в очках разговоров не разводил, лишь кивал в знак благодарности, получая еду на раздаче, чем и вызвал мое расположение. Димка кочевал по разным детским домам и школам-интернатам с восьми лет, жизнь у него была не сахар, но он не был глуп, многому научился и остался добрым и внимательным, что, правда, сочеталось в нем с удивительной подозрительностью и тревожностью, как бы чего не случилось. В восемнадцать лет его с радостью выпустили в январский мороз с обещанием найти жилье и работу, а также до конца дней снабжать скидками на продукты, и поскорее захлопнули дверь, чтоб не дуло.       Весной восемнадцать исполнилось мне. Школу я так и не закончила, хотя до выпускных экзаменов оставался месяц. Первым делом я отправилась домой, в нашу с мамой квартиру. Я шла от трамвайной остановки через раскисший пустырь, на котором по вечерам соседи выгуливали собак, а пустырь все не кончался, не мелькали среди деревьев цветной забор школы и баскетбольные кольца, и угол нашей пятиэтажки не выглядывал из-за поворота. Я прошла минут сорок прежде, чем осознала, что район, в котором я провела детство, сравняли с землей.       Я вернулась в центр. Помнится, в каком-то американском фильме заключенным, освободившимся из тюрьмы, предоставляли номер в отеле как перевалочный пункт, пока они не устроятся и не найдут “настоящее” жилье. Ни в одной гостинице меня не ждали, так что я отправилась в отдел соцзащиты - в тамошних очередях за скидками можно было скоротать пару суток. От заветного окошка меня отделяли несколько человек, когда в соседней очереди мамаша с довольно взрослым ребенком на руках потребовала, чтобы хромой парень пропустил ее вне очереди. Парень слабо возражал и был неловок с костылями. В парне я узнала Димку; у него оказалась сломана нога и, похоже, сильно расшатаны нервы. Женщина все напирала, и повышала голос, ребенок ее начинал капризничать, предвещая грандиозный рев. Я осторожно постучала женщину по плечу, и продемонстрировала пропуск сотрудника интерната, предусмотрительно прикрыв пальцами должность. А затем вежливо и озабоченно наплела ей с три короба о вреде излишней эмоциональности родителей для детей и о том, что иногда лучше изымать вторых у первых для всеобщего блага… Ребенок ее уже вовсю голосил, заглушая мои занимательные рассуждения, так что матери пришлось поспешно покинуть очередь. “Советы нам ваши не нужны, развелось тут психолухов,” - верещала она, сбегая по лестнице и бросая на меня косые взгляды, но за возмущением в глубине ее глаз прятался страх потерять кровиночку.       Парень на костылях вернулся в очередь, в мою сторону не глядел. Я получила скидки, вышла на улицу, дожидалась его.       - Дима! - я бросилась на помощь, увидев, как он борется с дверью.       - Думал, ты не узнала, - шмыгнул носом он.              Мы доковыляли до универмага, купили по скидкам чай, сахар и какую-то крупу и отправились к Димке. Жил он уже в том подвальчике, был неприкаян и одинок, и за все время пути не проронил ни слова, только смотрел на меня, не веря глазам.       С тех пор мы практически не расставались, даже когда я променяла подвал на брошенные квартиры, мы виделись ежедневно. Ненужные миру, мы жались друг к другу как два мокрых крысенка, и твердо знали, что можем рассчитывать только на себя.              У подъезда Димка долго разглядывал домофон, перебирал болванки в своем чемодане, колдовал над ними с каким-то устройством, после чего торжественно вручил мне чип от двери. Он сработал, и мы вошли в холодный, как морозильник, подъезд.       - Вот это пролеты, - присвистнул друг.       - Не чета вашим полуподвалам, - поддакнула я.       Пока он возился с замком, я ставила чайник и искала посуду на чужой кухне.       - Хорошая квартира, - возник он в дверном проеме. - Без шуток, тебе бы здесь задержаться.       Задержаться я не надеялась даже на этом свете, и поэтому сказала:       - Давай пить чай.              Мы проговорили пару часов, неизбежно вспомнили интернат, я выпроводила Димку, договорившись о завтрашнем рейде, и устроилась на диване с увлекательнейшим справочником по анатомии кровеносной системы человека, верхней книгой из стопки на подоконнике. На детальном описании бедренной артерии и хитросплетений ее ветвей солнце покинуло комнату. Зажигать свет я не стала, отложила книгу и пошла умываться ко сну. Легла на том же диване в гостиной, не решаясь тревожить спальни, укрылась колючим пледом и пыталась заснуть.       Чужие, мы спим в оставленных домах, на покинутой мебели в неудобных позах. С осуждением смотрят на нас со стен портреты незнакомцев, на стулья чьих близких мы спешим сесть, не дав им остыть. Мы спим чутко, мы спим в одежде, готовые вскочить и бежать, чтобы искать себе новое пристанище.       Какие к черту “мы”? Нет никаких нас.       Только я.