Планемо

      - Всего две, - отдуваясь, Димка установил в багажник канистры с соляркой.       Я оторвалась от созерцания чахлых кустов, растущих вдоль дороги:       - Отлично. Останется место. Дед ящик обещал.       - Ничего не отлично, - проворчал он. - Одна муть идет, даже машину заправить нечем.       Он вернулся к резервуарам, а я - на водительское сиденье. Заправка была в ста десяти километрах от города - так далеко мы еще не заезжали - и воздух здесь был несравнимо чище. В сером мареве у самого горизонта можно было разглядеть бронзовый солнечный диск, а за пеленой смога даже угадывался голубой оттенок неба. Дверь закрывать я не стала, несмотря на зябкий утренний ветер, так и сидела, глядя на солнце в упор, пока не заболели глаза.       Вернулся Димка. Масляных пятен на его штанах прибавилось, и пока он устраивался на сиденье, я малодушно порадовалась, что машина не моя, а значит и за состояние обивки можно не переживать.       Я вырулила на трассу. Минут двадцать мы ехали молча, после моста над обмелевшей речушкой я стала вслух прикидывать, как бы половчее свернуть к деревне, где живет дед.       - Только не через пост, - предупредил Димка.       - Да не бойся ты, не остановят. Я везучая.       Год назад вместе с гаражом соседка даровала Димке и старенький дизельный седан, ревущее чудовище, грозящее развалиться в любой момент, похоронив пассажиров под обломками. Ума не приложу как, но друг убедил меня научиться им управлять, с тех пор гипотетическая встреча со стражами порядка являлась ему в ночных кошмарах. Небезосновательно, учитывая, что водить я выучилась сама, по книжке, и ездила соответственно - у машины не доставало заднего бампера и левой фары, зато царапин и вмятин было в избытке. Кроме того, набеги на брошенные бензоколонки, которые мы ласково именовали рейдами, закон не менее ласково называл мародерством, так что встреча с полицией нам и впрямь была ни к чему.       - А вдруг в этот раз не пронесет? - не унимался он. - За вождение без прав срок тебе, может, и не грозит, но штраф выпишут - закачаешься, ты столько цифр в одном месте сроду не видела.       - И чем я его выплачивать буду, скидками? - проворчала я, но все же свернула на проселочную дорогу, не доезжая пары километров до поста ГАИ. Димка прав, ни к чему привлекать к себе лишнее внимание. Первый кордон, на выезде из города, преодолеть было легко - содержимое машины и наличие документов переставало интересовать дежурных после довольно скромной суммы. Но пост на выезде из области и все, что отделяло его от города, были серой зоной, опасной, и все, кто обитали там, были нам не друзья.       Дав крюк по ухабистой лесной дороге, минут через сорок мы въехали в деревню. Дедов дом, единственный жилой, был в конце улицы; струйка белого дыма поднималась от трубы в пристройке, разбавляя смог, как молоко - чай. Я притормозила у ворот, вышла из машины и огляделась. Штакетник за неделю с прошлого визита упал окончательно. Зима в этом году была стылая, бесснежная и удушающе пыльная, и уже сейчас было ясно: рябинам вдоль забора нынче не цвести. Еще мерзлая земля перед домом была перекопана и “готова” к посеву. Деда нигде не было.       - Дед! - позвала я. - Василь Михалыч!       - Ну чего голосишь, - проворчал он, спускаясь с крыльца. - Всех ворон распугала.       Дед прищурился и кивнул, как поклонился:       - Здравствуй, дочка.       - Здравствуй, - улыбнулась я. - Как поживаешь?       - Не помер и на том спасибо. Наташка недавно захворала, но ничего, оклемалась со временем. Наташка! - гаркнул дед так, что я подпрыгнула.       Из-за сарая робко выглянула тощая серая коза. Увидев меня, она вроде бы обрадовалась, заторопилась навстречу, на ходу дожевывая пучок сена. Подбежала, ласково боднула меня в колени, я потрепала животное по грязной голове и в очередной раз отметила, какие у нее умные глаза. Наташка деду заменяла сторожевого пса, кошку-мышеловку и первых петухов, а еще на любую фразу отвечала вежливым блеяньем, что делало ее отличным собеседником. Было в этой козочке что-то особенное, кроме того, что она оказалась одним из немногих животных, переживших падёж.       - Старенькая она у меня, - вздохнул дед.       - Бе-е-е, - скромно ответила Наташка и ускакала обратно в кусты.       Из машины наконец появился Димка. Пожал руку деду и отправился грузить ящики. Мы тем временем прошлись по участку.       - Вот тут “Кубанца” посажу, там дальше - “девяносто второй”, здесь - сигарный…       - Не рановато в марте землю к посадкам готовить? Температура - едва выше нуля.       - Ну, рано - не рано, а придется поторопиться.       Дед постоял молча, снял кепку, которую носил круглый год, повертел в руках, водрузил на место и сказал тихо:       - Не доживу я до зимы, дочка, ох, чую, не доживу.       Внутри оборвалось. Упаднические настроения деду не свойственны, и подобных высказываний он себе раньше не позволял. Неужели плохи дела? Не дыша я смотрела, как он достает папиросу, закуривает.       - Дед! - рявкнула я. Он выронил сигарету.       - Ох, горластая же ты девка! Сама не слышишь и других глухими сделаешь…       - Ты не рановато ли помирать собрался?       - Кто собрался помирать? - по тропинке к нам шел Димка, весьма удивленный.       - Да вот, Василий Михалыч. До зимы, говорит, не доживет.       - Кто, я? - не понял дед. А когда понял, потерял сигарету вторично. - Ну ты, дочка, скажешь… - протянул он. - Раньше времени меня в гроб уложить хотела! Василий Михалыч, - он ткнул пальцем Димке в грудь, - всех вас переживет, окромя разве что Наташки. А до зимы я не доживу в этом доме, потому как приходила почтальонша и сказала, что воду по осени отрежут, а без воды, сама понимаешь, никакого самогона не будет. Ну и молодежь пошла, - он покачал головой. - Чай идемте пить. Глухня.       Чаю мы выпили и через час собрались домой. Я погладила Наташку напоследок, Димка устраивался в машине, а мы с дедом прощались у калитки.       - Если надо чего, ты говори, не стесняйся.       - Бутылок бы штучек сорок, да сахару мешочек.       - Бутылки привезу на следующей неделе, мальчишки собирают, а вот сахар… - я призадумалась.       - Чего? Плохо все?       - Не то, чтобы плохо, но и не блестяще. - Мои скидки на этот месяц закончились, а раздобыть их у городских было почти невозможно из-за низкой нормы - даже у наших постоянных клиентов, даже в обмен на водку. - Сдается мне, придется переходить на крахмал.       Я обняла его на прощанье и сказала:       - К осени заберу тебя в город.       - Тю, что мне делать в том городе? И Наташку не заберешь, усыпить прикажут. Потом, табачная плантация моя, ну как ее бросить… - дед храбрился в привычной манере, но было видно, он расстроен.       - Я что-нибудь придумаю. Обещаю.       Он кивнул.       - Дочка, - позвал вдруг. - Ты не смейся над стариком, но сон мне был дурной, всё покоя не даст.       - Что за сон?       - О тебе, - развел он руками. - Будто бы ты под поезд попала, и растащило тебя тем поездом по всей Транссибирской магистрали.       Я поежилась, представив.       - Ты уж будь осторожней, - попросил он.       - Что ж, обещаю под поезда не бросаться, - хмыкнула я. - Хотя, как знать, может мой единственный шанс уехать отсюда - частями и намотанной на колеса.       - Полинка! - дед пригрозил мне кривым пальцем, желтым от табака. - Получишь у меня!       - Ладно, - сжалилась я, - обещаю вести себя осторожно. И ты себя береги. До встречи.       - До свиданья, дочка.       Я села в машину, тронулась, помахав на прощанье. Василий Михалыч с Наташкой смотрели нам вслед, пока не растворились в пелене смога.       - Забавно, - заметил Димка, - ты его дедом зовешь, а он тебя - дочкой.       Я пожала плечами.       - Он ненамного старше отца.       - По виду - намного.       - Не сравнивай. Деду команда гримеров бороду не укладывает, - хохотнула я.              ***              Мама говорила, что гробы и водка будут продаваться в любые времена. Как такие мысли забредали в голову скромной и не очень умной муниципальной служащей, я не понимала, но забредали не зря - мама словно знала, чем все кончится.              С деньгами стало туго лет десять назад. Сначала их стало существенно меньше, как и рабочих мест в городе. Закрывались магазины, рестораны, шахты, фабрики, производства, парки развлечений, ателье и газетные киоски. Прекращалось финансирование спортивных и музыкальных школ, библиотек, домов культуры и больниц. Город хирел, и люди массово уезжали в поисках лучшей жизни. Улицы пустели, лишь вокзал кишел пассажирами - единственным процветающим предприятием в тяжелое время оказалась железная дорога. Через какое-то время в городе остались только заводы. Химкомбинат взорвался семь лет назад: десятки жертв, непоправимый ущерб экологии, вонь, с какой не сравнится июльский полдень на рыбном рынке, куда я устроилась сразу после экзаменов за девятый класс. Словно этого было мало, в ближайшие месяцы город настиг повальный мор животных не то от химикатов, не то от неизвестной заразы. Выживших животных заставили усыпить - очереди в ветеринарные больницы стояли длиннее, чем за молоком. Место, где я родилась и выросла, являло собой жалкое зрелище: пустые витрины, вечно желтое небо над головой да запах горелого мяса, доносимый ветром с окраин, где сжигали мертвых животных.       После аварии правительство окончательно махнуло на регион рукой. Снабжение не улучшилось, но появилась система скидок (официальное название было настолько нечитаемой аббревиатурой, что его не использовали даже ведущие телевизионных новостей). В обмен на ворох справок, подтверждающих бедственное положение, можно было получить пластиковые карты на разные товары: продукты, лекарства, одежду, бытовые средства, алкоголь и табак. Скромное пособие, ежемесячно поступающее на эти карты, разрешалось тратить в социальном отделе универмага. Выбор там был хоть плачь, а продуктов вечно не хватало - товары шли в основной отдел, где цены были выше льготных в несколько раз. Там продавалось свежее мясо, молоко, виноград, сыр и даже настоящие - крупные, розовые, сахарные - помидоры. Ничего из этого я не могла себе позволить.       Маминой пенсии бывшего сотрудника администрации и наших двух наборов скидок хватало едва-едва, и мне приходилось искать подработки. Но все вокруг справлялись, кто-то даже доставал колбасу, которую возили из других регионов, где скот не вымер, убив заодно и значительный сектор сельского хозяйства. На телевидении осталось три канала: местный и два федеральных. Губернатор обращался с каждого и призывал к стойкости в тяжелые времена. Я смотрела на все это: на серых, истертых трудом горожан, на кольца копченой колбасы, лоснящиеся в витрине продуктового, на мужчину, несущего эту колбасу в сумке, полной продуктов, на Милорадова на экране, подозрительно похожего на этого обеспеченного мужчину, и ужасалась собственному бессилию, и ненавидела их всех. Их, сытых, не выживающих, тех, кому не нужно собирать справки для скидок, чей выбор занятости не ограничен школой, полицией, больницей, бандитизмом или заводом, на котором производят одни только рельсы, хотя уехать по ним давно никуда нельзя.       После интерната мы с Димкой получали крошечное скидочное пособие, а я - еще и бесполезный проднабор от работы раз в квартал: макароны, растительное масло, мука, сахар. В муке заводились жучки, сахар слипался комом - пироги я не пеку и чай пью несладким.       Прошлой зимой мы стояли на крыльце универмага, мне был нужен шампунь - хороший, после которого расческа не застрянет в волосах, - и я все не решалась войти и отдать за него треть зарплаты. Димка молчал, он отлично меня понимал.       Двери универмага вдруг распахнулись и из мраморного нутра послышался женский возглас:       - А ну выведите его отсюда! - и на крыльцо буквально вывалился дедок в худом тулупе. Вслед ему неслись пара лыж с палками и презрительное:       - Вшивота!       Деда мы, конечно, подняли, отряхнули и, убедившись, что дед не поломан, засыпали его вопросами. Он лишь размахивал руками и рвался вернуться в магазин:       - Ишь ты!... Что за?... Ух, я ей!...       Димка вцепился в тулуп с целью удержать деда от расправы, но слабел с каждой секундой и умоляюще таращился на меня.       - Дед! - рявкнула я. - Объясни, что происходит.       Чуть успокоившись, старик трясущимися руками выудил из-за пазухи мятую пачку с самокрутками, закурил и объяснил наконец, в чем сыр-бор. Пришел он на лыжах из дальней деревни купить мыла да сахару, саночки с собой привез, чтобы мешок транспортировать. Ветеранских скидок у него накопилось на десять килограмм аккурат. В социальном отделе в наличии оказалось только шесть.       - Я ей и говорю, девонька, я, может, и не так свеж и бодр, как в твои годы, но со зрением у старика полный порядок. Видел я, что в соседнем отделении сахара достаточно. Ты бы принесла мешочек, если не затруднит. А она, доброй души женщина, чтоб ей пусто стало, мне отвечает: не положено. Не положено, и все тут! Для льготников шесть кэгэ и ни грамма больше. Тут я, ребятишки, уж извините, не выдержал, на крик перешел. Где это видано, чтобы о ветеранах труда так заботились? Коммерсанты, мать их ети. - Он плюнул наземь. Рука с папиросой заметно дрожала.       - Заведующую вызвала, та еще краля. Думает, халат накрахмаленный носит, так может охрану на меня натравить! Ух, бесы! Капиталисты, чтоб их растак! До нитки человека обдерут, без копейки оставят... - голос у него дрогнул, но не от злости.       Он как-то весь сморщился, сощурился и старательно глядел в сине-зеленое небо, в котором появились первые звезды. Затем бросил папиросу в снег, растер валенком.       - Поеду я, ребятишки.       - Куда? - растерянно спросил Дима, глядя, как дед обувает лыжи.       - Домой, куда ж еще.       - Вам же километров двадцать идти…       Дед глянул на Димку прямо и продолжил крепить лыжу.       - Продавщица рыжая? - спросила я.       - Шут ее знает, - крякнул дедок, - шапка на ней.       - Худая?       - Вот такая дрыща, - он показал мизинец, - дохлая как смерть.       С этой сменой мы не дружили, а значит любезная улыбка, душевная беседа и слезливая просьба к результату меня не приблизят. Может, оно и к лучшему. От фальшивых улыбок уже рот болит.       - Вот что, Дима, - я машинально покусала губы. - Ты дедушку к себе отведи, он у тебя переночует. Чаю попейте. Я скоро приду.       - Ты чего удумала, девонька? - насторожился старик.       - Будет вам сахар. И макароны будут, и масло подсолнечное, если хотите. Черт с ними с коммерсантами.       Не скажу, что это решение далось мне легко. Немаловажную роль сыграло то, что продать сахар и муку мне никак не удавалось: коллеги получали идентичные проднаборы, а рынок патрулировала милиция, и когда я сунулась туда со своим предложением, получила от них дружеский совет больше так не делать. Совет сопровождался многозначительным прикосновением к рукоятке резиновой дубинки, я испугалась и вняла. Но под кроватью у меня по-прежнему был склад бакалеи, и я постоянно о нем думала, если ворочалась ночью без сна. Избавиться хотя бы от части этого груза, пусть даром, показалось не такой уж плохой идеей. На душе была странная легкость, будто я всех обманула и осталась незамеченной.       Детские санки так и остались припаркованными у крыльца. Прихватив их, я прогулялась до своего тогдашнего жилища, и, уже нагруженная, вернулась к Димке. Затащила санки с двумя мешками сахара в кухню и сказала:       - Вот. Берите, пожалуйста. Мне не нужно.       Дед отодвинул вазочку с невесть откуда взявшимся вареньем, оценил ситуацию. Потом поднялся из-за стола и подал мне руку:       - Василий Михалыч.       - Полина, - устало выдохнула я.              Деда было не переслушать. Основных тем у него было две: армия и хиреющая деревня, в которой пропал спрос на самогон ввиду недостижения потребителями ожидаемой продолжительности жизни.       - Перемерли все, - вздыхал дед.       Положим, дедово предприятие меня не смущало - мои скидки на винно-водочные изделия уже давно обеспечивали праздничные столы дам из дирекции завода.       Началось все с аптеки. Я тратила пособие на то, что может понадобиться каждому, а потом вешала в женском туалете объявление о продаже. Прокладки, перекись, презервативы, парацетамол доставались дамам за половину стоимости, а у меня появлялись наличные. Список товаров увеличивался: дешевые конфеты в коробках, дорогие тонкие чулки, детские игрушки, средство для чистки кастрюль - все, что можно было добыть с помощью скидок и знакомых продавщиц. А однажды я поливала чахлые растения в бухгалтерии и подслушала разговор двух дам о ценах на белое вино. Одна из них собиралась праздновать юбилей и сетовала, что напитки на гостей обойдутся в целое состояние. В тот вечер я оббегала полгорода, отыскивая в продовольственных мало-мальски приличные вина. Потратила все скидки, накопленные за полтора года, и все еще не была уверена, что это сработает. Но на следующий день бухгалтерша настигла меня в коридоре, где я мыла полы, и потрясая сорванным объявлением сказала, что ей нужно все. Домой я ушла с суммой, равной зарплате за месяц.       Дед тем временем сокрушался:       - И куда все это добро девать? Одному не выпить, нет. Может я, эт самое, вас отблагодарю? А, молодежь?       Димка неловко улыбался, как видно, компания для него подобралась странная.       - А много ли у вас добра? - заинтересовалась я.       - Ну, много не много, а коли надо - еще будет, - он кивнул на сахар, сваленный на столе.       - Процесс отлажен, - сама себе заметила я вполголоса. - За качество продукта отвечаете, Василий Михалыч?       Дед посуровел, со стуком отставил чашку с чаем в сторону. Он был так оскорблен, что даже не счел нужным выразить это словами.       - Что? - пожала плечами я. - Сами сказали, в деревне все перемерли.       - Вредная ты девка. - Он поджал губы. - А качество у меня такое, что сам пью и другим советую.       - Что ж, я вашу позицию разделяю с точностью до наоборот, но раз уж качество есть, негоже ему пропадать. Какой объем у вашей благодарности?       Я ощутила удивленный Димкин взгляд. Дед крякнул:       - Два литра хватит?       - Подойдет, для начала.              - Подойдет для начала чего? - спросил Димка, когда мы устроились на ночлег на диване в мастерской. Дед храпел за стенкой, сон не шел.       - Гешефта, - усмехнулась я.       После первого винно-водочного успеха дела пошли не так бодро. Да, у бухгалтерши были знакомые без льгот, и раз в пару месяцев у кого-нибудь находился повод для праздника, но моих скидок уже не хватало, чтобы обеспечить эти заказы в полном объеме. С таким спросом я могла бы заработать больше, и это не давало мне покоя.       - Я продам эти два литра, потом куплю у деда еще - и продам снова.       - Ты с ума сошла? - Он отпрянул от меня и уставился недоверчиво в темноте.       - Это сработает, вот увидишь.       - Полина, это опасно. Кроме того, это просто… плохо.       - Наверное, - сказала я, поразмыслив. - Но мне нужны деньги. Другого способа мне не придумать.       - А если тебя поймают? - Димкин голос дрогнул.       - Видимо, посадят в тюрьму.       - А я? - спросил он бесхитростно.       - Дима… Я уеду в любом случае. Какая разница, куда. И если я не вернусь, ты должен будешь справиться сам. Мне жаль.       Я надела беруши. Из пары мне достаточно одного, второй был для симметрии и защиты от уховерток, которых в подвале обитало в избытке. Сквозь поролоновую толщу послышалось Димкино бормотание. Я вынула затычку, уже зная, что услышанное мне не понравится.       - Прости, что?       - Почему ты ему не позвонишь?       Я засмеялась, рискуя разбудить деда, и повернулась к обиженно сопящему Димке:       - Я так жалею, что рассказал тебе.       - Я раньше узнал. От учителей. Думал, это просто сплетня.       - Хочешь еще одну? Я его видела полжизни назад. И он ни разу не пытался со мной связаться, даже когда мама… когда ее не стало. Как ты догадываешься, дело не в недостатке возможностей меня разыскать.       - Может, он просто не знает…       - Ерунда, - вздохнула я. - Ему наплевать. Я не виню - мы ужасно расстались. - Я помолчала. Такие разговоры всегда провоцировал Димка, и меня порядком утомило повторять, что я никогда не позвоню отцу. И не только потому что у меня нет его номера.       - Ладно, - сказал он наконец. - Тогда пообещай не ввязываться в эту… алко-авантюру. Это плохо, и кончится плохо.       - Не могу. Я знаю, что у меня получится.       - Ну почему ты не найдешь себе честное хобби? - вздохнул он.       - Потому что гробы и водка будут продаваться всегда, - пробормотала я, засыпая. - А столярной мастерской у меня нет.