Портреты – всё, что от них останется

События прошедшего вечера кажутся Чонину бесконечным кошмаром. Ему хочется проснуться, увидеть маму, готовящую ему завтрак, а затем впопыхах прибежать в школу к друзьям; отсидеть скучные уроки, выслушать недовольную речь завуча на собрании старост, чтобы потом побежать в парк. Но он не просыпается. Кошмар продолжается, сколько бы он себя ни щипал и ни кусал за щёку. Лия-сонсэнним находится в состоянии, чьё название Чонин не может вспомнить — эффекта, аффекта?.. Кажется, он слышал это слово в каком-то сериале, где герои после шока смотрят в пустоту и не говорят. В отеле никого, кроме их класса, администратора и худощавого, не внушающего страха охранника. Поэтому перед полицией и скорой приходится отдуваться ему — глотая слёзы, заставляя голос звучать ровно и вспоминая, почему его вообще выбрали старостой. Это похоже на кошмарный спектакль, где он играет чужую роль: говорит про «инцидент», «пострадавших», «учительницу», будто всё это не про их одноклассника, не про Лию-сонсэнним, не про них. Когда полиция и скорая уезжают, забрав тело Юнхо, Чонин немного выдыхает — не потому, что стало легче, а потому что мозг просто не может больше держать напряжение. Ему кажется, что самое страшное уже позади, что достаточно дождаться утра, и всё как-то… отпустит. Но он ошибается. Ему лишь кажется, потому что Лия-сонсэнним не приходит в себя. Девочки присматривают за ней, отводят в комнату, хоть и самих колотит от непрошедшего ужаса. Худощавый охранник и испуганная администратор не знают, как успокоить их всех, да и задач у них прибавляется — не до школоты. Чонин понимает, что ответственность за класс сейчас косвенно лежит на нём. Девушка Юнхо — Мина — в состоянии не лучшем, чем Лия-сонсэнним. Они были не разлей вода с начала учебного года. Сначала как друзья, потом как пара. Их отношения не были показушными, но были искренними и нежными, насколько это вообще реально для подростковых отношений. Поэтому Мине тяжелее всего от осознания, что Юнхо больше нет. Она рыдает без остановки, задыхаясь и оседая на пол, как будто её сломали. Говорит обрывками: «М-мы… ведь ещё утром… ц-целовались, о-он меня… обнимал…» — будто это может что-то отменить. Чонин смотрит на неё, и чувствует, как внутри что-то сжимается — острое, беспомощное, будто он подвёл их всех. Просит, чтобы девочки разбились на две группы: одна будет с Лией-сонсэнним, другая с Миной. Никто не возражает — решение кажется им логичным. Он укладывает Тэсона у себя, ставит бутылку с водой рядом и сидит на полу, спиной к кровати. Глядит в потолок, прислушиваясь к дыханию друга. Мысли не отпускают: а если заражение? А если… всё повторится? Он понимает, что не уснёт. Хоть кто-то должен быть в сознании этой ночью. Ночь тянется долго, вязко как резина. В комнате темно, только тусклый коридорный свет пробивается сквозь щель под дверью. Чонин пытается отвлечься, сделать вид, будто ничего не произошло. Будто ничего не происходит в данную секунду в городе, потому что слова полицейских всё ещё звучат в голове — точные, резкие, как приговор к смертной казни: «В городе происходят странные нападения, ехать в ночь особенно опасно. Вам лучше остаться здесь — так безопаснее». Листает телефон, но страницы соцсетей не грузятся. Связь будто обрезало. Чонин утешает себя тем, что находится сейчас в горах, и почти полное отсутствие интернета связано именно с этим, а не происходящим в городе. Мысли в тишине тревожные: «Что происходит в городе? Какие нападения? Что произошло с Юнхо? Неужели по городу сейчас бродят такие же?» Но он находит спасение от них в галерее: там фото и видео со всех школьных поездок, с перемен, со встреч после уроков. Они кажутся ему другой жизнью, которую он будто никогда и не проживал. Инцидент с Юнхо разделил жизнь на «до» и «после», класс теперь будет другим. Смогут ли они научиться быть командой без него? Чонин не знает. Все рассказы о сплочённых классах казались Чонину выдумкой. Из-за вечных переездов ему неоднократно приходилось менять школы, но каждый раз было одно и то же: каждый был сам за себя, были изгои, были обидчики, были простые тихони… Этот класс оказался исключением. Поступив в старшую школу, Чонин и не надеялся, что кучка других подростков станет ему вторым домом. Никто не пытался показаться лучше другого. Никто не боялся признать, что чего-то не понимает, потому что всегда находились те, кто разбирается лучше и готов помочь. Чонин любил и продолжает любить этот класс всей душой. Потеря Юнхо ощущается остро, дискомфортом в желудке — как гастрит. Он продолжает листать фото и видео механически, не веря, что в его любимом классе больше нет Юнхо. Это словно выдернуть из здорового организма жизненно необходимый орган. Словно у него в желудке теперь дыра. Когда глаза начинает печь от слёз, Чонин просто откладывает телефон в сторону и снова замирает, прижав колени к груди. Глаза начинают слипаться, но он борется с дремотой до последнего. Когда засыпает, то так и остаётся сидеть на полу, скрючившись, уткнувшись лбом в край кровати. Сон проходит рывками. Кажется, будто он не спит, а просто теряет время между морганиями. Иногда он слышит, как Тэсон кашляет — тихо, сдержанно, будто боится разбудить. Иногда тот встаёт, идёт в туалет, а потом возвращается, и Чонин сквозь сонную поволоку думает: всё нормально, он дышит, он ходит, он вернулся, и снова проваливается в беспокойную дрёму. А потом что-то меняется. Не шаги. Не кашель. А звук — глухой, тошнотворный — его выдёргивает из сна так резко, будто кто-то схватил за грудь и хорошенько стряхнул. Чонин подскакивает, ударяясь плечом о край кровати, и сразу мчится в сторону звука — к туалету. Дверь не закрыта. Он толкает её и замирает. Тэсон склонился над унитазом, его рвёт — рвёт тяжело, до хрипов. Футболка липнет к взмокшей спине, волосы на лбу мокрые от пота, хоть выжимай. Он не замечает Чонина, или не хочет замечать — весь сжался, как маленький зверёк, загнанный в угол. Чонин стоит на проходе, вцепившись в косяк, и чувствует, как в груди снова поднимается тот липкий страх — тревога переплетённая с ужасом. Хочется просто качать головой и кричать «нет-нет-нет». Или убежать. Или попытаться помочь. Но Чонин не знает, что ему делать. Ему страшно, ему больно, ему хочется домой — к родителям, которые переговариваются между собой о мелочах, занимаясь утренней рутиной: мама — готовит завтрак, отец — варит кофе в турке. Когда Тэсона перестает рвать, наступает короткая, гулкая тишина, в которой Чонин слышит только собственные сердце и дыхание. Поборов страх, он осторожно заходит внутрь и опускается перед Тэсоном на корточки — не касаясь, но достаточно близко, чтобы обозначить своё присутствие. — Тэсон… — губы дрожат, когда с них срывается подобие голоса — просто шёпот, словно перед ним загнанный в угол зверёк, которого нужно не спугнуть. — Эй, ты как? Посмотри на меня. Слышишь? Тэсон не отвечает сразу, будто слова доходят до него с запозданием. Его плечи всё ещё подрагивают, как осиновый лист на ветру, и только спустя несколько долгих секунд он поворачивает голову. Глаза — мутные, как будто спрятанные под запотевшее стекло. Такие же были у Юнхо, когда он ввалился в комнату. Он пытается что-то сказать, но слова путаются: — М-мне… ж-ж-жжж… горит… внутри… где мама… я не… не… — язык спотыкается, словно чужой во рту. Чонин отпрядывает на полшага. Это неправильно. Это… похоже на то, что было с Юнхо. Его тоже рвало, он тоже говорил что-то неразборчивое, прежде чем накинулся на Тэсона. И он точно так же блуждал своими мутными глазами, будто выискивая что-то среди них. Накатывает паника — резкая, обжигающая. Чонин подскакивает с места и пятится к двери. — Прости, Тэсон, прости, пожалуйста, — шепчет он и выбегает из комнаты, захлопнув дверь за собой. Дрожащими руками вставляет ключ в скважину, но так и не решается прокрутить. Оставляет как есть. Бежит по коридору, одетый и обутый, но без телефона — не подумал поднять с пола, когда выбегал. Наспех прокручивает номера родителей, чтобы убедиться, что сможет позвонить с чужого. И вдруг Чонина бьёт током и бросает в холод от вспомнившейся детали. «М-мы… ведь ещё утром… ц-целовались, о-он меня… обнимал…» Что, если Мина тоже заражена? Как эта зараза вообще передаётся? Юнхо укусил Тэсона, значит, его слюна, попавшая на рану, и стала причиной. Или кровь? Может ли быть такое, что зараза передаётся только через кровь? Может ли передаваться бешенство через поцелуй? Бешенство? Чонина начинает трясти, когда он понимает, что это действительно похоже на бешенство у животных. Но ведь у людей симптомы другие, а инкубационный период дольше! Он добегает до комнаты, где расположились девочки. Сердце бьётся где-то в горле, в голове вид Юнхо и Тэсона, слова полицейских о беспорядках и мольба, чтобы Мина оказалась не заражена. Чуть отдышавшись, Чонин толкает незапертую дверь. Запах — первое, что его встречает. Металлический, плотный, кровавый. — Мама… — вырывается рваным полувдохом. В комнате хаос. Ярко-красная кровь на когда-то белоснежном постельном белье, на стене — отпечатки рук. Несколько изуродованных тел — девочек — лежат в неестественных позах. Раны на них рваные, звериные, будто кожу и органы пытались вырвать зубами. Кто-то всё ещё дёргается — в предсмертных судорогах, но явно уже без сознания. Чонин делает шаг назад — и в тот же момент на него с рыком бросается Мина, стоявшая до этого, наверное, под дверью в туалет. Её глаза уже не её. Лицо перекошено, по щекам, как у Юнхо, гуляет судорога, а изо рта — пена и кровавая слюна. Движения резкие, резанные. Чонин едва успевает схватить настольную лампу с тумбочки и ударить ею по голове — один, второй, третий раз. Мина падает, но продолжает попытки достать до него руками. Он роняет лампу и тут же поднимает её, а затем бьёт, пока Мина не замирает. Руки дрожат, ноги подкашиваются, в голове хаос примерно такой же, как и в комнате. Дышать не может, потому что кажется: сделаешь вдох — вырвет. Но потом Чонин слышит приглушённые всхлипы из-за двери в туалет. Перепрыгивает через Мину, едва не спотыкается о чьё-то тело (оно изуродовано настолько, что не опознать) и кидается к двери, толкает — заперто. — Это я! Чонин! — хрипит он, не отворачиваясь от Мины — её пальцы всё ещё пытаются ухватиться за что-то, нога подрагивает в судороге. — Быстро! Выходите, пока она не… Щелчок. Дверь открывается. Внутри — две девочки, одна из которых в такой истерике, что вряд ли вообще понимает, кто перед ней сейчас стоит. Вторая плачет, но выглядит собраннее — держит руку на чужом плече, поглаживая в успокаивающем жесте. Они тоже все в крови, и Чонин от всей души надеется, что не в своей. — Идём, быстро. Ни на что не смотрите, только прямо. Быстро! Он хватает обеих за руки, вытаскивает сквозь тихие вскрики в коридор и, захлопнув ногой дверь, несётся по коридору, сжимая ладони девочек. Мина… это было уже, неотвратимо. А Тэсон… Нет-нет-нет, только не это! Чонин представляет, как тот сейчас бродит по комнате или бьётся в бешенстве об дверь, слыша шаги и рыдания девочек. Или, что ещё хуже, он мог как Юнхо выйти из комнаты! Следующая цель — комната Лии-сонсэнним. Там должны быть остальные: девочки и пару мальчиков. Там — надежда, что кто-то ещё жив. Они добегают до комнаты Лии-сонсэнним. Девочки тяжело дышат, едва держатся на ногах, Чонин чувствует, как одна из них оступается — та, что была в истерике. Он не даёт ей упасть — отпускает вторую, подхватывает под мышку и тянет дальше за собой, не останавливаясь. Когда оказываются перед нужной дверью, Чонин начинает колотить по ней кулаками изо всех сил: — Это Чонин! Откройте, быстро! Тэсон… Мина, она… Из-за двери доносятся шорох, приглушённые голоса. Кто-то приближается изнутри — Чонин как на автомате сканирует звук: медленный, острожный, не похожий на шаги Мины и Юнхо. Значит, заражённых там нет. Или есть, но они ещё с ними, их ещё можно спасти, если доехать до больницы. Секунды кажутся бесконечно долгими. Потом щёлкает замок, дверь приоткрывается, и в щёлку выглядывает кто-то из мальчиков. Лицо бледное, глаза испуганные. — Вы не ранены? — голос дрожит, он явно слышал шум из другого конца коридора. — Я — нет! — уверенно заявляет Чонин и оглядывается на девочек. Те качают головой. — Не ранены. — Открывай! — звучит немного раздражённый голос Лии-сонсэнним. Чонин впервые слышит её такой, но не придаёт большого значения. Что-то гремит. Видимо, забаррикадировались. Дверь распахивается, и Чонина рывком втягивают внутрь. Следом забегают девочки, сразу оседая на полу. В комнате — ещё шесть человек: несколько девочек, двое мальчиков и сама Лия-сонсэнним, сжавшая в руке телефон. Она резко вскакивает, когда видит их состояние. Чонин же думает, что должен позвонить родителям, но не знает когда. Ему очень хочется домой — на кухню, где гремят кастрюли, а не собственное сердце. — Где Мина? Где остальные? Чонин лишь качает головой, девочки всхлипывают. Он не знает, какие слова подобрать, чтобы в полной мере передать произошедшее. И боится признать, как сильно сглупил, потому что, возможно, по отелю сейчас бродит такой же озверевший Тэсон. Лия-сонсэнним сглатывает отворачиваясь. Садится на край кровати и начинает говорить в трубку: — Это Чхве Лия, классная руководительница. Мы сейчас будем идти вам навстречу, в отеле небезопасно. Мы… Сколько нас?.. — она быстро оглядывается. — Осталось девять. Может, подберём ещё двоих, если они в порядке. Мы сейчас найдём машину и поедем навстречу. Главное, чтобы вы встретили нас на трассе. Пауза. Затем она кивает: — Да. Зелёная зона, я поняла. Отвезёте нас, хорошо. Только, пожалуйста… пожалуйста, приезжайте. Она заканчивает звонок и встаёт с места. В её голосе нет паники, но он дрожит слишком громко. И слёзы на глазах говорят о том, что единственный взрослый человек, на которого Чонин был готов возложить свою ответственность, сломлен. Они выходят в коридор, вооружившись какими-то тяжёлыми предметами типа ламп и замотав руки в куски разорванной простыни. Пробираются по коридору, уже освещённому мягким, тревожно-спокойным утренним светом. Всё вокруг — как после шторма: тишина, а ты знаешь, что всё изменилось. Чонин замечает администратора — она сидит на полу у стойки, вцепившись в рацию. Рядом охранник — побледневший, но живой. На них нет крови — появляется надежда, что Мина умерла окончательно, а Тэсон не смог выбраться из комнаты самостоятельно. — С нами, — коротко говорит Лия-сонсэнним и машет рукой в сторону выхода — он всего в нескольких метрах, осталось только разблокировать двери. — Машина есть? Охранник кивает. — Внедорожник. На стоянке за отелем. Десять мест. — Влезем. К стоянке они бегут. Не оборачиваются. На улице свет ещё неяркий, спрятанный за тучами, будто даже погода в курсе ситуации и не хочет давать ложных надежд приветливым солнцем. Будто намекает, что солнце больше никогда не взойдёт, и что это — ситуация в отеле, ситуация в городе, организованная за ночь зелёная зона — конец. Машина старая, пыльная, заводится чуть дольше положенного. Они по одному запрыгивают внутрь — кто-то садится на колени, кто-то почти забивается под ноги. Им плевать. Лия-сонсэнним оказывается спереди, на одном сиденьи с администратором — чтобы удобнее было держать связь с полицией. Она оглядывается, следит за тем, как залазят остальные. Снаружи остаются Чонин и ещё одна девочка, когда доносится… звук. Точно такой же, с которым Юнхо вчера накинулся на Тэсона — ни то крик, ни то слова. Чонин оборачивается, и видит его. Тэсона. Он мгновенно понимает, что это уже не Тэсон, с которым они не так давно катались на велосипедах после школы. Это двигается рвано и дёргано, как двигались Мина и Юнхо. Глаза стеклянные, рот полуоткрыт и весь в крови. И это бежит к ним, издавая ужасающий скрежет. — Быстрее! — кричит кто-то из мальчиков и тянет Чонина за руку внутрь. Последняя девочка уже почти закрывает дверь, когда рука Тэсона хватается за её лодыжку. Она вскрикивает, бьёт ногой по лицу и захлопывает дверь. Хруст. Снаружи вопит это, вдавливаясь лицом в стекло. Кто-то кричит Чонину на ухо. Машина вздрагивает, и охранник давит на газ, давая заднюю. Они несутся вниз с горы, подальше от отеля, от Мины, от Тэсона, от ночи, которую никто не забудет. Позади остаётся последний крик, затерянный среди деревьев. Впереди — зелёная зона. Чонин надеется, что там действительно безопасно.

***

Остаться у Чанбина оказывается хорошим решением, потому что уже в семь утра — когда Черён обычно встаёт, чтобы собраться на работу — всё кардинально меняется. По новостям крутят информацию о вирусе из США, основных его симптомах и некой зелёной зоне, куда могут приехать все желающие, если не чувствуют себя безопасно. Что-то явно выпадает из контекста, но Черён и Чанбин не знают что. Они наспех завтракают, собираются под Чанбинов плейлист с попсой 2010-х, но выходя из квартиры, Черён слишком долго вспоминает, всё ли взяла. И не может отделаться от ощущения, будто это последний раз, когда она выходит из этой квартиры. Глупости. Просто утро, просто новости. Затем Чанбин отвозит её на работу. По пути Черён отмечает, что магазины и заведения, которые все привыкли видеть с неоновым светом и распахнутыми настежь дверями, закрыты. За тридцать минут мимо проезжает минимум четыре кареты скорой помощи. Слишком странно. На пороге ресторана Чанбин сжимает её в объятиях — более крепких, чем обычно. — Если что — звони. Даже если просто страшно или кажется. Окей? Она лишь кивает, выдавливая из себя улыбку, и говорит, что справится со всеми делами за несколько часов — решение закрыть ресторан до лучших времён напрашивается самим собой. Внутри ресторана всё по-прежнему пахнет лапшой, специями и кофе. Черён включает свет, на автомате накидывает фартук, включает кофемашину, но руки дрожат, когда она открывает мессенджер. «Ребята, всем доброе утро! Хочу предупредить, что ресторан будет закрыт минимум неделю. Берегите себя 🫂», — пишет она в общий чат, не вдаваясь в объяснения. Новости доступны для всех, захотят — прочтут. Отправляет. Прочитано, все, за исключением двоих сотрудниц, в сети. Но никто не отвечает. Это немного странно. Кофе заваривается дольше обычного, или ей кажется. Черён берёт чашку и садится в угол у окна, где обычно составляет графики на неделю и разговаривает с владельцами других заведений, если те вдруг решают заскочить к ней на обед. А теперь — вызовы дезинфекции. Кажется, будто все гости вчера были каким-то подозрительными, и лучше бы очиститься от заразы. Она обзванивает две, три, четыре компании. Где-то линия сброшена сразу. Где-то раздраженный голос оператора говорит: «Слишком много заказов. Мы не успеваем. Извините». На улице пробка — в выходной, рано утром. Такое, конечно, бывает, но редко. Машины стоят глухо, неторопливо, будто никто не знает, куда ехать. Мимо в очередной раз проносится скорая, потом ещё одна. Черён ловит себя на том, что считает их. Пятая за час. Она устраивает какую-никакую дезинфекцию из подручной химии. Стандарты ХАССП соблюдались в этом ресторане и в обычное время, поскольку Черён серьёзно относилась к здоровью гостей. Да и платить большой штраф, если нагрянет проверка, не очень улыбалось. Поэтому у них было много разных средств, среди которых имелись и дезинфекционные. Она распрыскивает их по всем поверхностям, вытирая бумажными полотенцами из новой упаковки. Когда заканчивает, варит ещё один кофе и вновь садится за стол в углу, надеясь увидеть хоть несколько слов в рабочем чате. Но её сообщение всё ещё последнее. Стук ложки о край чашки глухой и раздражающий. Черён почти подпрыгивает с места, когда в гробовой тишине звонит телефон. На экране — контакт, подписанный просто: «Пятачок 🐽». — Алло? — Черён, — Чанбин даже не здоровается, а голос его звучит резко. Так, будто он очень быстро куда-то идёт или даже бежит. — Всё нормально? Ты ещё в ресторане? — Да. Я… Я только закончила с уборкой, планировала закрыться на неделю. Что-то случилось? Ты где? — Просто… — он тяжело вздыхает, словно пытаясь не сказать лишнего или сдержать эмоции. Ей это не нравится, но она не перебивает. — Просто послушай внимательно. Закрой дверь и окна. Прямо сейчас. Все замки, что есть. И… если можешь, подставь что-нибудь к двери. Столы, ящики, хоть холодильник. Всё, что тяжёлое. — Что? — Черён встаёт, чувствуя, как дрожат от паники голос и руки. Косится на дверь, но у неё никого, а на дороге по-прежнему пробка. — Чанбин, ты можешь по-человечески объяснить, что происходит? Ты меня пугаешь. — Черён, я серьёзно. Просто сделай это. Я потом всё объясню. — Нет, Чанбин. Ты сейчас же скажешь. Я могу забаррикадироваться, но я просто не знаю, чего мне ожидать. На другом конце линии — пауза. Затянутая, как перед чем-то важным. Как звучала пауза, когда она в слезах позвонила знакомой-адвокату и стала объяснять ситуацию с мужем. Чанбин, кажется, борется с собой — говорить или нет. Черён готовит себя к любому ответу, панически перебирая в голове все недавние события. Как перебирала варианты исхода суда, пока не вышла из него с облегчением. Только сейчас это другое — облегчение вряд ли последует, подсказывает шестое чувство. — Я был на выезде, — наконец произносит он. Тихо, как будто надеется, что слова не прозвучат слишком громко. — Помнишь, я тебе рассказывал вчера, как в горах учительница убила ученика? Сегодня вызов снова от неё. «Кого-то рвало, потом кто-то кого-то убил, а кто-то одержимый всё ещё ходит по отелю…» Сказала, что их осталось девять, попросила встретить на трассе. Я ожидал увидеть что угодно, но не такое, Черён. Они приехали, как после войны. Все в крови. Некоторые плакали, некоторые были с такими осознанными и повзрослевшими глазами, что не сказать, будто им всего пятнадцать. Один из парней нёс на руках девочку, потому что она не могла идти. У неё был шок, понимаешь? Настоящий. А то, что они рассказали… Мне кажется, такое уже происходит по всему городу. — Подожди… это связано с новым вирусом? — осторожно спрашивает Черён, чувствуя, как в голове складывается пазл. — Я думаю, что да, — отвечает Чанбин почти сразу, слишком быстро, будто заранее готовился к этому вопросу. — В новостях говорят, мол, просто вирус и череда нападений, но никто не признаёт, что это связано. Но ведь все мы понимаем. — А как же врачи? Ты говорил, что парамедики осмотрели того парня. Которого убила учительница. – Они все понимают, что это из-за вируса. Все говорят об этом между собой, но официальных подтверждений всё ещё нет. В этом и проблема, понимаешь? Поэтому я говорю тебе: просто закройся… Мой коллега, Тэу, был на вызове на рынке. Хотел попробовать поговорить с одним из нападавших. Он выглядел спокойным, когда приехала бригада. Но потом… Он накинулся на Тэу. Вгрызся в плечо. И такого очень много, по всему городу. Это не просто нападения, у всех одна и та же причина. Этот вирус… Похож на бешенство у животных, только протекает как-то странно и слишком быстро, что ли. Но заражённые люди перестают контролировать себя. С ними нельзя выйти на контакт, по ним только стрелять. Пока Чанбин рассказывает, Черён успевает опустить жалюзи на всех окнах и начать сносить столы к двери. Руки дрожат, губы пересохли. Она не верит, что это происходит в реальности. Не может осмыслить, как какой-то вирус может быть причиной такого поведения у людей. Ей просто страшно, ей хочется, чтобы Чанбин приехал, потому что только с ним сейчас безопасно. — Ты сможешь приехать за мной? — наконец спрашивает она, идя вглубь ресторана, подальше от окон и забаррикадированных дверей. — Меня отправили к зелёной зоне в качестве охраны. Но я смог выбить немного времени, чтобы забрать тебя. Так что я уже еду. Только, пожалуйста… ни с кем не разговаривай. Не открывай. Даже если будут кричать и молить впустить — игнорируй. — Хорошо, — выдыхает она. — Я буду ждать. Он выдыхает. Но не облегчённо — в его вдохе всё та же тревога. И внутри неё — тоже. Липкая, противная, как животный страх. Почти как тот, когда ей пять лет назад пришлось вызывать полицию, стоя в одной футболке и тапочках на морозе. — Любая царапина — обработай. Собери все закрытые бутылки с водой, проточной не пользуйся. И держи что-нибудь тяжёлое под рукой. На всякий случай. — На случай чего, Чанбин? Он замолкает. Потом отвечает, тихо: – На случай, если что-то пойдёт не так. Звонок обрывается. И тишина, которая повисает после — гулкая, сдавливающая, полная слишком страшных возможностей.

***

Феликс просыпается от телефонного звонка с работы. Подрывается с места, думая, что проспал на смену, но паника быстро сменяется удивлением — на часах 6:17, когда будильник стоит на 7:30. Разговор с шефом удивляет не меньше. Тот говорит о вспышке вируса из США, о котором Феликс узнал только прошлым вечером, когда отошёл от инцидента в ТРЦ и открыл новостную ленту. И поначалу Феликс не сильно пугается: ну, да, вирус, да, какое-то время побудет без работы… Коронавирус научил не паниковать, а иметь сбережения минимум на полгода спокойной безработной жизни. Да и, Господи, две недели без электриков, а потом начнёт ломаться техника и всем как-то не до карантина будет. Однако со временем шеф упоминает вспышки агрессии у заражённых и просит не рисковать здоровьем, даже если поступит приватный вызов от постоянного клиента. Тогда Феликс настораживается, аккуратно спрашивая, как эта агрессия проявляется. Шеф коротко описывает то, что видел, когда ехал вечером: как лежащая на земле девушка внезапно подорвалась с места и бросилась на прохожего, вгрызаясь ему в ухо со странным криком. Тогда Феликсу становится не по себе — описанное уж больно сильно похоже на приступ психа из ТРЦ. Он кладёт трубку, но ещё несколько секунд продолжает молча сидеть на кровати, уставившись в стену, потом медленно встаёт и проверяет дверь — закрыта, ключ всё ещё торчит из замка. Потом подходит к балкону, открывает и захлопывает заново, проверяя ручку ещё несколько раз после этого. Ощущение… не страха, а скорее странной настороженности. Что-то в голосе шефа взывало его прислушаться. В нём не было привычного ворчания, не было фраз про то, как «все всё преувеличивают» — наоборот, тот говорил тихо, будто боялся, что их подслушают. Пока идёт на кухню за кружкой, мысли цепляются одна за другую: вчерашний день, смена, странное настроение. Он, как всегда, был в торговом центре. Только народу почти не было, что сразу показалось странным, но не настолько, чтобы связать с вирусом или пятничным инцидентом. Суббота, вроде бы, но будто бы весь город куда-то подевался. Тогда он подумал, что просто погода хорошая, и все выехали с семьями за город. Он бы тоже не мотался с заказами, будь его воля. Он включает чайник, открывает ноутбук. Первая же новость, красным заголовком: «Вспышки агрессии у заражённых: что известно о вирусе из США?» Читает бегло, потому что всё одно и то же: некоторые госпитали закрываются на карантин, симптомы, граждане в панике, власти просят ехать в зелёную зону или, наоборот, по минимуму выходить из дома. Быстро переходит на второй сайт. Там уже о карантинах в двух районах Сеула, но информация о вирусе как будто чуть меньше. Видео с речью какого-то вирусолога обрезано, некоторые фразы как будто вырваны из контекста. То же и с речью министра обороны. На третьем — видео, снятое на телефон: фигура человека на улице, странно дёргающаяся походка, потом — внезапный бросок на прохожего. Феликс откидывается на спинку стула, медленно выдыхая. Вода в чайнике уже вскипела, встать бы и заняться приготовлением завтрака, вот только он не может. Всё внутри отрицает ситуацию. Нет, ну это может быть всё что угодно. Люди нападают друг на друга каждый день. Паника. Инфодемия. Уже было такое. Но чем дальше он листает, тем больше совпадений находит. Вспышки. Кусают. Кричат. Не реагируют на боль. Псих в ТРЦ. Феликс сглатывает, по ощущениям, не слюну, а огромный рвотный ком, который подкатывает от воспоминаний. Как подрагивала фигура мужчины, его лицо в крови и стеклянные глаза. Как он простонал, словно пытаясь что-то сказать, а затем бросился на него. С каким остервенением! Не окажись у Феликса тележки, тот бы наверняка разодрал его в клочья. Конечно, он занимался когда-то тхэквондо и смог бы дать отпор, вот только он не был готов к тому, что мужчина бросится не с кулаками, а зубами! Феликс переходит по последней ссылке, обещая себе, что на этом всё — хватит себя накручивать. «Зелёная зона на юге города. Сюда переводят госпитали и организуют охрану. Сначала проверка на заражение, потом распределение по блокам. Приехать могут все желающие, если не чувствуют себя безопасно». Он щурится. Что за зелёная зона? Это как… эвакуация? Неужели у них уже опасно так же, как и в США? Задумывается, но ненадолго. Ну и что? Зона, не зона. У него дома есть всё для очередного локдауна: вода, еда, интернет, коврик для йоги, винил и несколько книжек, которые как раз не было времени прочесть. Ему же не пять лет, чтобы бежать в укрытие при малейшей угрозе. Просто пересидит. Главное — успеть сбегать в магазин за туалетной бумагой и всякой мелочёвкой, пока ещё нет очередей. Он резко встаёт, на ходу натягивает джинсы и футболку, подхватывает полузабытый рюкзак, и в ту же секунду оборачивается: за окном (он на первом этаже) кто-то прошёл по тротуару, громко шаркая ногами. Феликс замирает. Потом нервно ухмыляется — дожил: двадцать шесть лет, а паранойя как у пятилетки. Но на всякий случай берёт бутылку воды и самый большой гаечный ключ из набора. Мало ли. Улица выглядит непривычно. Немного пустыннее, чем обычно для воскресного утра, но Феликс только облегчённо выдыхает — меньше людей, меньше контактов. Менее неловко ходить в маске, которые давно стали чем-то вроде аксессуара, а не реальной защитой. Он сворачивает за угол, ускоряя шаг — до круглосуточного магазина всего пять минут. Мимо проходит мужчина с собакой, та — в наморднике, он — нет. Оба выглядят хмуро, идут суетливо. Феликс только перешёл дорогу, когда замечает фигуру в тени подъезда. Девушка. Стоит на тротуаре чуть поодаль, в футболке и юбке — одна из тех, кого не заметишь в метро. Рядом с ней валяются сумки, облитые чем-то красным. Он понимает, что это кровь, и что её много. И всё равно надеется, что это кровь не этой девушки. Но она стоит над ними, согнувшись, слишком неподвижно. Слишком похоже на того мужчину из ТРЦ. Феликс на секунду замедляется, отмечая, насколько громкие его шаги в общей тишине: ни тебе проезжающих машин, ни прохожих, хотя многие работают в воскресенье и должны в это время идти на работу. Конечно, просили ведь лишний раз не выходить из дома… Вдруг девушка поворачивается к нему лицом — лицом, измазанным в крови и, кажется, рвоте. В голове всплывает образ того мужчины из ТРЦ, и сердце опускается в пятки. Феликс понимает, что нужно бежать обратно к дому прежде, чем девушка издает громкий звук, похожий на скрежет, и начинает двигаться в его сторону. Всё происходит быстро. Слишком быстро — Феликс не успевает даже потянуться к молнии рюкзака, чтобы достать гаечный ключ. Срабатывает инстинкт, как тогда в ТРЦ: бежать. — Чёрт, — выдыхает он, стараясь не оглядываться на приближающиеся крики. Поворот. Подъезд. Дом. Ближе всего — но не ближе, чем девушка. Феликс перепрыгивает через бордюр, едва не спотыкаясь, и проскальзывает между машин, сокращая себе путь. Асфальт под ногами — неровный, кажется, что в нём и вовсе можно увязнуть, как в песке. Или же собственные ноги слишком тяжёлые. Феликс не разбирает. Чувствует лишь животный страх и жжение в груди от того, насколько неравномерно хватает воздух. А шаги за спиной — лёгкие, будто босые. Но очень быстрые. Он оглядывается и с ужасом понимает, что между ними не более двух метров. Лицо у девушки ещё более пугающее, чем казалось издалека: глаза стеклянные, кожа бледная, почти серая, и страшные мешки под глазами, каких не бывает даже у студентов в сессию. Феликс сворачивает к стоящей у обочины машине, оббегает капот, слыша звериный крик почти над ухом — и вдруг кто-то налетает сбоку. Не на него. На неё. Вновь раздаётся крик, затем череда глухих ударов и хруст. Девушка отлетает в сторону, заваливаясь набок. Феликс едва не падает, когда она предпринимает попытку подняться, но вновь получает несколько ударов по голове; удерживает себя, хватаясь за боковое зеркало чужой машины. Плевать, если поцарапает. Перед ним стоит парень. Молодой, примерно его возраста, в чёрной кожанке и с байкерским шлемом на голове. В руке — ножка от стула, кажется. Вся в крови, но не его, а девушки. Феликс осторожно выглядывает из-за спины парня и мгновенно отворачивается, едва сдерживая рвотный позыв: лицо девушки в мясо, глаза вытекают вместе с кровью, которой так много, что можно измерить потерю в литрах. — Ты в порядке? — поворачивается парень, но голос его не дрожит, и лицо, насколько Феликс может его разглядеть, не выражает ужаса. — Т-ты… убил её? Парень замирает с лицом, будто Феликс только что озвучил самую тупую мысль в мире. — Мне стоило дать ей сожрать тебя? — вопросом на вопрос, не поспоришь, но Феликсу всё ещё жутко от того, с какой непоколебимостью он с ней расправился. — Я… я не знаю. Вызвать полицию, скорую. Может, её ещё можно было спасти? — он не хочет верить в то, что его только что собирались сожрать, как не хочет верить в то, что ситуацию нельзя было решить по-другому. Мозгом понимает, что иного исхода не было, но внутри всё орёт и протестует, желудок почти сводит от спазма. Он сглатывает. — Как? Если бы я не убил её, она бы накинулась на тебя. Здесь глухой угол, тебе разве что через машину перелезать нужно было. — Я… Господи… — Феликс чувствует, как дрожит, как отпускает адреналин и вместе с ним приходит осознание ситуации. Перед глазами начинает плыть от подступающих слёз, ноги подкашиваются, но парень не даёт ему осесть — чистой рукой цепляется за локоть так сильно, что под веками вспыхивают созвездия. — Ей нельзя было помочь. Запомни: в новостях говорят чушь. Прошлой ночью по городу таких бродили десятки, если не сотни, а этой будут уже тысячи, потому что вирус развивается очень быстро. Феликс будто проваливается внутрь себя — всё гудит, как в трубе, сердце колотится, грудь распирает, и единственное, что удерживает его от падения — чужая рука и чужое лицо в байкерском шлеме, с приоткрытым визором, за которым видны глаза: тёмные, спокойные, какие-то нереально устойчивые в этом адском, пропахшем кровью и страхом моменте; он судорожно цепляется за это лицо взглядом. Собственные губы дрожат, но он не даёт себе расплакаться — нет, только не перед ним, не сейчас, он просто смотрит, запоминает линии скул, сбившиеся пряди, бледную кожу, и пытается утешить себя тем, что этот человек настоящий, живой, не набросится, и, может быть, если ухватиться за его образ достаточно крепко, мир не рухнет. Парень первый нарушает молчание, спокойным, но твёрдым голосом, будто уже привык к экстриму: — Я еду в зелёную зону. Не знаю, насколько она безопасная, но точно лучше этих картонных домов. Можешь поехать со мной. Феликс моргает, пытаясь осмыслить. Он едва стоит на ногах, рядом — изуродованное тело, улица пустая, гулкая, как после катастрофы. А этот парень стоит перед ним, будто всё уже решено. — А что это за место вообще? Эта зона? — голос хрипит, приходится прочистить пересохшее горло. Хочется пить, но Феликс откладывает это на потом. Кажется, если глотнуть что-то, кроме своей слюны, то его всё-таки вырвет. — Хер его знает. Я о ней в новостях прочитал. Должны быть военные и медики. Родители говорили, что если будет зелёная зона, то лучше не сидеть дома, а сразу ехать туда, — он бросает взгляд в сторону девушки, что-то обдумывая. — В новостях не говорят, но связи с США больше нет — двенадцать часов уже точно. Мои родители живут в Сан-Франциско, и по их последним сообщениям было понятно, что всё очень плохо… — на этих словах парень запинается, голос его чуть дрожит. Или Феликсу кажется, потому что лицо его всё ещё спокойно. Зато Феликс точно знает, что дрожит сам от этих слов. Они звучат просто, но в них столько ледяной окончательности, что становится страшно. Он молча кивает. Парень коротко кивает в ответ, разворачивается и подходит к мотоциклу. Феликс подходит следом, нерешительно. В его машине, наверное, было бы защищённее, но ключи не с собой, а возвращаться и терять время — не хочется. Когда садится позади, ему приходится обхватить парня за талию — жёсткая кожа куртки чуть холодит ладони, а чужое дыхание в груди чувствуется под пальцами. Смущение проходит вмиг, когда тот вдруг снимает шлем и протягивает ему. — Надень. Если кто-то из нас свалится — пусть это буду я. Меньше слёз будет. Феликс пропускает колкость мимо ушей и не сразу берёт, ошарашен тем, как просто тот отдаёт свою единственную защиту. Надевает, застёгивает ремешок. За визиром всё кажется чуть тише. — Меня Феликс зовут, — говорит он, когда парень начинает заводить мотор. Тот относительно тихий, не гремит, как у всех типичных мотоциклистов. Парень оборачивается через плечо, чуть приподнимая бровь. — Хёнджин.