Портреты – всё, что от них останется

День начинается хуёво, как минимум, потому что Джисона будит не запах свежесваренного кофе из кухни, а звонок из проклятой больницы. Если ещё точнее, то звонок сначала будит Харин, которая уже в свою очередь начинает пинать его пяткой с криками: «Ну возьми ты эту блядскую трубку!» А как максимум оно хуёвое, потому что у него сегодня, вообще-то, выходной, который он планировал провести, смотря с Харин всратые дорамы и доедая последнюю мышь в холодильнике. Но у человека на том конце линии (Джисон в душе не ебёт, кто именно ему звонит и почему у этого человека есть его номер) совершенно иные планы на его воскресенье. «Человек» очень быстро извиняется за то, что будит в пять утра, и просит приехать к шести в больницу, так как не хватает рук. А Джисон спросонья соображает достаточно плохо, чтобы не смочь объяснить, что он студент-гематолог, а не бесплатная рабочая сила. Благо, «человек» добавляет в конце звонка, что за старания и упорство Джисону будут положены «плюшки». Какие именно, он не уточняет, поэтому Джисон просто надеется на лучшую характеристику. Сборы проходят под недовольное ворчание — своё и Харин. А ещё под спешный просмотр чата с одногруппниками, в котором за ночь настрочили столько, сколько не было с первого курса. Обсуждение началось с того, что кто-то прислал видео уличной драки с каким-то очень странным типом. Сначала Джисону думается, что у типа просто носовое кровотечение, которое из-за темноты кажется обильнее. Но затем он понимает, что тип этот весь в крови. Ни как от ножевого, ни как от ударов по морде — Джисону-то не знать, что такое «получить по морде»? Это выглядит… Ну, крипово, если выражаться просто и ясно. Поэтому он очень быстро выключает видео и начинает читать, пытаясь параллельно отыскать халат, брошенный на радостях куда-то за шкаф. Похеренный режим одногруппников впервые оказывается полезным, потому что Джисон успевает узнать и о переполненных больницах, и о всех ночных инцидентах, и о том, что парень одной из девушек долбился к ней в ванную с такой яростью, что ей пришлось вызывать полицию. И о некой зелёной зоне, но это уже от Харин, которая листала новостную ленту в ожидании его ухода. Прощание перед выходом получается тревожным: Харин в последнюю минуту поднимается с кровати, закидывает в его рюкзак какой-то хлам со словами «на всякий случай» и очень долго обнимает, умоляя сразу после смены ехать к зелёной зоне. Джисон тоже напрягается, потому что помнит разговоры врачей о вирусе и драках и сам отмечает некую взаимосвязь между всем этим. А ещё отмечает, что всё происходит очень быстро — что в США, откуда, вроде, и поступил вирус, что у них, в Корее. Он не ворчит, когда из-за затянувшегося прощания не успевает на нужный автобус. Даже немного радуется, что появился повод поговорить с Харин ещё пятнадцать минут. Говорит, чтобы она в случае чего звонила его родителям, ведь у них есть машина и загородный дом. При этом он не очень понимает, что имеет в виду под «в случае чего». «Чего» — это чего именно? Не обезумеют же все за десять часов из-за вируса, бред… До больницы Джисон доезжает без происшествий, но с явной тревогой, которая буквально жрёт внутренности под рёбрами. Сначала он думает, что просто не выспался, просто не успел выпить кофе, просто… Но потом начинает замечать, что улицы слишком пустые даже для такого раннего времени, что повсюду висят красно-белые ленты и ездят полицейские со скорыми. За двадцать минут Джисон успевает насчитать девятнадцать машин разных служб. В салоне, помимо него, ещё трое человек. Один из них — подросток лет шестнадцати, с дрожащими руками и расфокусированным взглядом, будто в бреду. Он сидит, уставившись в пол, и время от времени дёргается всем телом, как будто сдерживает рвоту или слёзы. Второй — женщина в деловом костюме и розовых наушниках с кошачьими ушами. Спит, прислонившись головой к стеклу. Третий — старик с кучей сумок; из одной торчит топор. Джисон садится поближе к водителю — и подальше от этих всех людей. На остановке, мимо которой они проезжают, двое мужчин цепляются за плечи друг друга. Один явно истекает кровью — по крайней мере, у него всё лицо в ней. Второй орёт так, будто его режут и, кажется, зовёт на помощь. Но водитель автобуса лишь объезжает остановку, сообщая по рации об инциденте. В скорее Джисон видит двадцатую полицейскую машину. Когда автобус проезжает мимо кофейни, продавец как раз захлопывает дверь перед странной женщиной — босой, в ночной рубашке, с растрёпанными волосами и кровоподтёками на шее. Она колотит дверь с такой силой, что её ногти срываются в кровь. Ни крика, ни слов — только этот бесчеловечный, хриплый выдох. Джисону хочется прочистить желудок от её вида, поэтому он отворачивается — к дёрганому подростку. Охуенный вариант. Больница встречает не тишиной и ординарной суетой, а как утопающий — вспененной и рваной мольбой о помощи. Кажется, что воздух внутри пропитан кровью, агрессией и безумием. Беготня, визг колёс, сирены скорой помощи, стук автоматических дверей. Кто-то плачет. Кто-то орёт — в основном дети. Только в этом кампусе нет педиатрии. Кого-то начинает рвать прямо у входа, всего в метре от Джисона. Тот отскакивает, наблюдая за суетой персонала. Это не похоже ни на один день из практики Джисона — как, скорее всего, не похоже ни на один день из практики самых древних и опытных специалистов. Джисон на ходу достаёт и натягивает помятый халат, едва успевая показать бейдж, как его перехватывает медсестра с заляпанным халатом. — Студент? Отлично. В лаборатории на минус первом тебе выдадут всё необходимое. Оттуда сразу на второй этаж, в инфекционное. Забираешь кровь у всех, на кого хватит вакутейнеров. Без вопросов, пожалуйста. — Подождите, но я ведь гематолог… Но медсестра уже исчезла в потоке, оставив после себя запах антисептика и холодное «без вопросов». В лаборатории суета такая, какой там точно не должно быть. Ведь, Боже, приёмная хотя бы поддавалась логичным объяснениям, типа паники людей. Пока ждёт выдачи «всего необходимого», Джисон невольно вспоминает тот день, когда увидел двух раненых: мужчину без левой части лица и какого-то совершенно неправильного мертвеца. Моргающего под белой тканью. На втором этаже, у двери в инфекционное, его встречают не врачи, а охрана. Очень, блядь, много охраны, среди которой есть и работники спецназа — в чёрной форме, с оружием и масками на лицах. Они все очень громко говорят, кто-то смотрит через стеклянную дверь, давая отчёт о каждой секунде. Джисон пытается не делать того же, чтобы не пугать себя раньше времени, но ему уже страшно заходить. — Мне сюда. Я — по крови, — проглотив страх, Джисон протягивает бейдж, но даже сам слышит, как нелепо это звучит. «По крови», блядь. Студенту гематологии точно не положено собирать кровь, его будущая работа — изучать, настоящая — отмывать каталки и бегать с отчётами. — Нет, — отрезает один. — Только те, кто в списках. Главврач подписал. Без пропуска никто не войдёт. — Но мне сказали, что там пациенты… — Там уже не пациенты, — без нажима, но с явным беспокойством говорит второй. — Там те, кто был пациентами. Но они больше не с нами. Мы не знаем, что это за хворь такая, но она прогрессирует очень быстро. И она, судя по всему, очень сильно меняет сознание людей. И в ту же секунду, через матовое стекло, Джисон видит, как в самом конце коридора что-то шевелится. И нечто — уже не человек, с выгнутой спиной и резкими движениями — бросается на мужчину в защитном костюме. Охранник успевает только крикнуть, когда несколько спецназовцев рывком открывают двери и залетают внутрь отделения. Джисон делает шаг назад, не веря, что это происходит с ним — что увидел, как когда-то-пациент вгрызся в шею медика. Он делает ещё несколько шагов назад, пока не врезается в стену. Короткая вспышка боли отрезвляет, приходит понимание, во что превращает вирус. Странности на улице и происходящее в больнице связываются в логичное заключение: скоро такими станет большинство населения, и здесь бессильны любые карантинные меры — всегда будут люди, игнорирующие правила. От этого понимания столько страха, что начинает жечь под рёбрами. И, прежде чем вырвать себе на ноги, Джисон замечает лишь две вещи: как когда-то-пациент бросается на охрану и как проносится мысль «что мне делать?»

***

Рюджин поняла, что дела плохи, ещё при прочтении первого письма из МЗ, но только после вскрытия и очередных попыток изучить вирус убедилась в этом окончательно. Суббота выдаётся тяжёлой. И не только физически — она привыкла не спать нормально неделями, питаться бутербродами из самолётов и без конца исправлять чужие ошибки. Те же отчёты Сынмина, когда его только взяли в лабораторию. Сколько же с ними было мороки!.. Однако в этот раз проблема в другом. Не в отчётах, но хотя в них отчасти тоже. Ни одна из методик, даже самая изощрённая, не даёт внятного ответа. Каждый раз как первый. Выводы при повторном прочтении не вяжутся вместе. С каждой новой пробой прибавляется только больше непонимания. И больше страха, потому что вирус будто живёт в промежутке между вещами. Размножается активно, но при каких-то своих условиях. В крови и в культуре даёт совершенно разные реакции. Не живой, но точно не мёртвый. К вечеру у неё начинает болеть спина — слишком много сидела за микроскопом, слишком мало двигалась. Глаза печёт от экранного света. В лаборатории несутся тихие разговоры, кто-то вызывает по видеосвязи коллег из Японии, кто-то перепроверяет последовательности. Ответов не появилось. Только вопросы. Только удушливое ощущение надвигающейся катастрофы. Сынмин, благо, предлагает подвести — в состоянии Рюджин просто нельзя садиться за руль. По дороге он не донимает расспросами, не пытается начать бытовой диалог, выключает своего Эд Ширана, хотя очень любит подпевать ему за рулём. Даже предлагает заехать в какую-нибудь забегаловку за ужином, когда она только и успевает, что услышать урчание своего желудка. Все известные им забегаловки, правда, оказываются закрыты — и в этом вновь чувствуется что-то тревожное. На следующее утро Сынмин заезжает за ней — её машина стоит на парковке госпиталя, а общественный транспорт в нынешней обстановке выглядит крайне сомнительно. С собой у неё рюкзак со всем необходимым и бейсбольная бита — без новостей понятно, что воскресенье будет опасным. Вирус размножается куда быстрее, чем в США, и делает из заражённого человека агрессивное животное — здесь бы вообще пистолет, да только кто ей его выдаст? Все кофейни по пути закрыты — неудивительно, население же не настолько тупое, чтобы не замечать происходящего. Наверняка, вспышки агрессии происходят повсеместно, а приказ выйти в эфир с официальными заявлениями — лишь вопрос времени. В общем, день приходится начать с кофе из автомата. Время раннее, но на смене абсолютно все. А что особенно бросается Рюджин в глаза, пока она стоит в очереди, — количество людей в приёмной. Кто-то почти теряет сознание, кто-то плачет, кого-то начинает рвать, пока какой-то студент стоит в недоумении рядом. На второй этаж — вероятно, к инфекционному отделению — идут несколько спецназовцев. В лаборатории этот хаос более структурированный — с её приходом все начинают пытаться составить план дня. Выходит плохо, поэтому Рюджин просит заняться изученными ею образцами — у неё мозги уже не первой свежести, вдруг кому-то другому удастся сдвинуться с мёртвой точки? До обеда её-таки просят выйти в эфир. Рюджин замыкается у себя, настраивает ноутбук и морально готовит себя к вранью — к словам «всё под контролем» и «сохраняйте спокойствие», когда сама готова улететь из этого ада первым же рейсом. Запись, как всегда, очень сильно обрезают. Благо, оставляют хоть ключевое: агрессия, симптомы, инкубационный период и классический набор о соблюдении гигиены. К обеду её электронная почта начинает напоминать информационную помойку. Случаи из разных сеульских больниц, заключения других специалистов, записи из клиник, где пациентов сначала рвёт, потом у них наступает короткий опистотонус, а затем они начинают выбивать двери и… Рюджин понимает, что за последние сутки не получала писем из США и стран Европы. Тогда же её отвлекает Сынмин, подсовывая американо и бутерброд с крупно нарезанной колбасой. У Рюджин это вызывает улыбку. Она быстро проглатывает всё, попутно слушая наблюдения Сынмина: — Это очень странный штамм бешенства, если это вообще он, — шепчет Сынмин, листая свежую подборку крови под микроскопом рядом. — У него схожая структура, но знаете, что интереснее? Он очень стоек к внешней среде, в отличие от того же бешенства. Обычный антисептик, например, его не уничтожает. Вирус словно становится единым целым с формулой крови и… всё, получается. Нужно пересмотреть вакцины от бешенства и всю информацию, связанную с ним. — Это однозначно штамм, но я не понимаю, как он мог появиться сам, без постороннего вмешательства, — хмурится Рюджин, наблюдая за кривой на мониторе. — Как будто американцы чего-то не договорили. И связаться с ними больше нельзя, суки, — она топит последующие ругательства остатками кофе. — Сделай копии всех заключений, формул… Ну, ты понял. И занеси мне в кабинет. Как можно быстрее, пожалуйста. А потом она вновь возвращается к работе: к схожим, но всё равно отличающимся симптомам; к разному инкубационному периоду, колеблющемуся между несколькими часами и несколькими сутками; к звукам суеты из соседних отделений. До четырёх Сынмин успевает распечатать всё необходимое и даже больше. Листы скреплены одной резинкой, времени сортировать у него не было, но Рюджин не переживает — кое-как запихивает в рюкзак, на всякий случай, надеясь, что копии не пригодятся. Она же до четырёх успевает ещё несколько раз выйти в эфир, проверить новые образцы — в том числе из соседнего отделения. Выводы выписывает хаотично в блокнот, уже не переживая о формальностях — к этому времени всем уже как будто не до них, только в СМИ много цензуры и недоговорок, а в заявлениях чиновников — много пафоса и плохо скрываемой паники. Около пяти к ним забегает медсестра — с окровавленной подставкой для капельниц в руке и криком. Она не может объяснить произошедшее, выдаёт какие-то непонятые наборы слов о выстрелах и заражённых, пока не теряет сознание. Рюджин же бросается к рации: — Дайте камеру на инфекционное. Изображение на мониторе загружается с задержкой. Первое, что она замечает — раскиданные по коридору тела и несколько… живых, если людей с дёрганными движениями и странным видом можно так назвать. Скорее… обращённых? Рюджин кривит лицо в отвращении и переключается на другие отделения второго этажа. Ситуация та же, только где-то прячутся по-настоящему живые: медсёстры, хирурги, охрана… На первом этаже, почти прямо над их лабораторией, хаос — главный вход заблокирован, кто-то пытается спрятаться, кто-то бежит от «обращённых». Рюджин крепко сжимает рацию, не зная, как ей реагировать. Внутренности завязываются в тугой узел от страха. — Всё, — выдыхает Сынмин, сжимая руку на её плече. Рюджин боится даже обернуться — не хочет видеть ужас и на чужом, обычно спокойном лице. — Это оно. — Срочная изоляция, — проговаривает Рюджин, чуть опомнившись. Рация почти впивается в кожу, когда она подносит её к губам. — Заблокируйте доступ к крылу. Всем сотрудникам лаборатории — немедленно перейти в закрытую зону и запереть дверь. Пока не приходит ответ, она уже хватает Сынмина за рукав халата и тянет в сторону своего кабинета. Там, по крайней мере, нет окровавленной медсестры, которая, возможно, тоже заражена. И двери там не стеклянные, а обычные — легче спрятаться, легче забаррикадироваться. Сынмин на ходу подхватывает какой-то контейнер — Рюджин подозревает, что он успел собрать в нём образцы. Какой умница. До её кабинета они добираются за считанные секунды — он буквально рядом с лабораторией. Рюджин закрывает дверь на ключ, когда Сынмин уже ставит контейнер у стены и начинает двигать шкаф. Из соседних помещений доносится шум, крики — иногда приглушённые, иногда громкие. Но не громче, чем выстрелы — в какой-то момент их почти прибивает к полу от автоматной очереди где-то поблизости. В полной изоляции — с забаррикадированной дверью и зашторенными окнами — они сидят, кажется, до девяти вечера. Рюджин сбивается со счёта, сколько раз проделывает путь «дверь-стол». То прислушивается к звукам из вне, то возвращается к ноутбуку, на котором всё ещё открыты последние снимки и данные в таблицах. Они и раньше не особо вязались с происходящим, а теперь и подавно. Рюджин вновь ощущает себя беспомощной студенткой, которой нужно начинать всё сначала, когда абсолютно ничего не понятно. Только тогда — в её студенческие годы — это были уже изученные вирусы с известными способами лечения. Сейчас же… «Обращённые» заражённые нападают на здоровых людей. В углу, под тусклым светом лампы, Сынмин пишет что-то от руки в блокнот. Долго, размеренно, почти каллиграфически. Только руки у него дрожат. — Ты слышал?.. — шепчет Рюджин, когда в коридоре снова кто-то пробегает. Быстро, с неровным дыханием, словно животное. — Это не санитар, — тихо говорит Сынмин. Они замолкают. Где-то гремит металлический лоток. Вслед за ним — хлопок двери, затем резкий крик, вскрик, шорох и снова тишина. — Я не хочу здесь умирать, — глухо говорит Сынмин, всё ещё глядя в блокнот. Рюджин оборачивается. Она больше не чувствует страха — не в классическом понимании. Её тревога плотная, вязкая как дым. Она не выветривается. Просто оседает где-то в лёгких, не давая вдохнуть. В который раз за последние пять часов она ловит себя на мысли, что не против закурить, хотя бросила ещё лет в двадцать. — Я тоже, — отвечает она. Подходит ближе, садится на пол рядом с ним. Пару секунд молчит. Потом, почти шёпотом: — Если мы останемся здесь, то всё равно сдохнем. Сынмин поворачивает голову. — Вы хотите выйти? — Я хочу уйти, — она делает ударение на последнем слове. — Не сбежать. Уйти. Взять образцы, документы, ноутбуки, всё, что сможем унести. Мы нужны снаружи. Это никто, кроме нас, не исследует. А здесь… здесь мы ничего больше не сделаем. Он не отвечает сразу. Смотрит на неё внимательно. Долго. Думает. Это Рюджин в Сынмине любит — что он никогда не начинает спорить, не подумав. — Ладно. Но если снаружи хуже? — Тогда сдохнем уже не как крысы в банке, — коротко отзывается она. — А как люди. На секунду между ними снова воцаряется тишина. Потом Сынмин, наконец, встаёт, вытирает ладони о штаны. — У меня всё готово. Пара анализов, записи, фиксаторы, — он задумчиво смотрит на контейнер. Оба понимают, что кто-то один должен быть «бойцом». Рюджин прячет ноутбук в рюкзаке, закидывает ключи в карманы штанов. Руки у них почти голые — халаты достаточно тонкие, поэтому она достаёт какие-то листы, скотч и начинает обматывать ими руки сначала себе, а потом Сынмину. Решение напрашивается само: — Держись ближе ко мне. Я буду с битой. И если я скажу: «Бежим» — никаких вопросов. Просто беги. Сынмин покрепче перехватывает увесистый контейнер, крутит свободной рукой, проверяя подвижность, а затем серьёзно произносит: — Договорились.

***

Зелёная зона выглядит странно настолько, насколько Феликс вообще уполномочен оценить её. Ему неизвестны стандарты, которых, наверное, и не особо много, но это место даже на первый взгляд не внушает доверия. Как минимум, потому что оно просто недостаточно большое, чтобы вместить в себе всё население Сеула. Четверть — однозначно, половину — возможно. Но не все сто процентов. Территория ограждена красно-белыми лентами, шатким забором из проволоки и какими-то колючками. Повсюду натыканы машины разных служб: пожарные, парамедики, полицейские и, Господи, очень много военных. Внутри пока что виднеется только море палаток и несколько кузов грузовика. — Не внушает доверие, — комментирует Феликс, чуть сильнее сжимая кожанку под пальцами. Это помогает вернуться к реальности, где всё ещё есть жизнь и воздух. — Это пиздец, — смачно отвешивает Хёнджин. Его спокойствие на парковке и эмоциональность на дорогах — два слишком контрастных явления, с которыми Феликс не успел свыкнуться. Но, по крайней мере, они действуют на него почему-то так же успокаивающе, как и скрип кожанки под пальцами. Наверное, потому, что лучше так, чем слышать собственные тревожные мысли. Отвлекает. Заземляет. Про поездку до зелёной зоны Феликс будет вспоминать, как о самой безумной дороге в своей жизни — и, наверное, самой быстрой. Хёнджин, судя по всему, плевал на правила и ПДД: пару раз выруливал на тротуар, чтобы объехать безнадёжное вросшие в асфальт машины; ругался так громко и порой не в тему, что Феликсу приходилось жмуриться, пытаясь сдержать страх и нервный смех; старался ехать меж дворов, срезая таким образом путь. При этом в его движениях, вопреки резкости, не было паники. Наоборот — всё, что он делал, выглядело каким-то тревожно-отточеным. Словно он и в нормальной жизни был не тем, кто идёт по пути, а тем, кто его сам себе прокладывает. Феликсу оставалось только крепче обхватывать его за талию, скрипя пальцами по кожанке, жмуриться и стараться не комментировать каждый резкий поворот. Таких людей, как Хёнджин, пожалуй, Феликс ещё не встречал раньше, чтобы просто довериться и получать кайф от того, что за рулём кто-то другой. Внешне Хёнджин собранный и жёстко сфокусированный, но на деле — эмоциональный и вспыльчивый. Или наоборот. Феликс не может понять, что из этого слабость, а что — стиль. Главное то, что умом Хёнджин, вроде, собраннее него даже в ситуациях, где приходится убить человека. Теперь же, когда они стоят в очереди перед зелёной зоной, всё кажется неестественно медленным. Люди стоят, как в аэропорту, только без чемоданов — с рюкзаками, сумками, пакетами, кто-то с детьми, кто-то с животными в переносках. Очередь движется вяло, лениво, а проверка на входе и вовсе вызывает сомнения: много охраны и всего парочка медиков, проверяющая у людей температуру и документы. На предмет ранений не осматривают, хотя даже Феликс уже успел догадаться, что вирус передаётся через них. Люди стоят вплотную друг к другу, кто-то переговаривается, кто-то молчит. Почти у всех под глазами одинаковые тени и лишь у некоторых они глубже — Феликс невольно вспоминается серое лицо той девушки и мысленно молится, чтобы эти «единицы» не были заражены. У многих на лице маски или просто шарфы, обмотанные вокруг головы. У одного мужчины всего в паре метров от них — окровавленный бинт на шее, туго замотанный. В сопровождении женщина — спокойная, но явно уставшая. Когда их разворачивают на входе, женщина начинает тихо плакать. — Что у тебя в рюкзаке? — шепчет Феликс, прижавшись к Хёнджину плечом. Невольно — люди со всех сторон, тесно, жарко, пыльно, пахнет потом и антисептиком. От Хёнджина же пахнет кожей куртки и ветром; от его длинных, собранных в небрежный пучок волос — каким-то очень вкусным шампунем. Находись они в другом месте и будь ситуация не такой жуткой, Феликс бы наверняка спросил, какой у Хёнджина уход. Потому что собственные волосы сгорели от прошлого окрашивания, а у Хёнджина они мягкие, хоть такой тёмный чёрный ему явно не родной. — По мелочи, — отзывается он, поворачиваясь и чуть улыбаясь уголками губ. — Пара сменных трусов, пара сменных носков, дезик, немного еды, две поллитровки воды, фонарик, батарейки, зарядка, права, ключи, сигареты и деньги. — Ого, тяжёлый, наверное, — Феликс поджимает губы от фантомного ощущения всего этого груза на спине. — Очень. Я скоро конвертиком сложусь! Поскорее бы нас пропустили, — Хёнджин показательно разминает шею, муссируя пальцами у основания, и делает наигранно-страдальческое лицо. — Так сними рюкзак, — Феликс улыбается, немного отвлекаясь от происходящего вокруг. Хёнджин изгибает бровь в недоверии, будто Феликс озвучил не очевидное решение проблемы, а теорию заговоров масонов или детский бред про «Ханну Монтану в моей школе, клянусь, мы одноклассники и встречаемся!» Но всё же стягивает рюкзак, а заодно и куртку, со словами: — Жарко. Под курткой у него оказывается чёрная футболка с обрезанными рукавами. Открытые участки кожи выглядят чуть взмокшими от пота, мышцы шеи и плеч напряжены. Феликс без задней мысли делает шаг назад, чуть задевая какую-то девушку, и становится за спиной Хёнджина. Кладёт руки ему на плечи (которые оказываются довольно широкими для его ладоней), начиная массировать и растирать большими пальцами кожу над акромионом. Хёнджин на это податливо расправляется и, понурив голову, блаженно выдыхает: — Боже, да… — Мы случайно не одногодки? — спрашивает Феликс, довольно ухмыляясь. Массажи — его сильная сторона. За все сеансы восстанавливающей и поддерживающей терапии он успел запомнить, где чаще всего болит, как это ощущается под пальцами, а главное — что с этим нужно делать, чтобы не беспокоило. — А к чему вопрос? — Просто так. Или нужна причина, чтобы узнать возраст? — Двадцать шесть, — говорит Хёнджин на выдохе, когда Феликс проходится большими пальцами вдоль позвоночника и задерживается на боках. — По американским стандартам, — добавляет он, словно опомнившись. — А тебе? — Двадцать пять. По австралийским стандартам, — ухмыляется Феликс. — Тогда, получается, почти ровесники, — комментирует Хёнджин. Он снова поднимает голову, чуть оборачивается, и Феликс в упор видит плавный изгиб его шеи, неровную тень от чёлки, прищур глаз. Карие — просто факт. Тот явно собирается пошутить, но очередь сдвигается, и хороший настрой сбивается движением. Рубильник восприятия опускается обратно к реальности. После беглого осмотра и проверки документов (у обоих с собой только права), их отправляют в третий сектор. «Крайний левый сектор, к забору. Красная палатка. Самая маленькая — не перепутаете» — говорит молодой военный, даже не взглянув на них. В голосе — утомление, но не усталость, а скорее притуплённость. Механика. Всё как на конвейере. Феликс не успевает разглядеть его, только нашивку с именем «Ли Минхо». Дорога до блока занимает минут десять. Мимо — палатки, пластиковые ограждения, разложенные вдоль проходов ящики, в которых, кажется, хранят всё подряд: от бинтов до упаковок с едой. Люди сидят на корточках, пьют воду из пластиковых стаканчиков, кто-то спит прямо на асфальте, кто-то ругается вполголоса. Солнце находится почти в зените, и тени от шатров ещё короткие. Воздух пахнет жарой, запылённой тканью, стерильными растворами. Где-то звучит детский плач, где-то — тихая музыка с телефона. Всё звучит будто сквозь воду. — Это не выглядит безопасно, — говорит Феликс. Хёнджин ничего не говорит в ответ. Он идёт чуть впереди, рюкзак перекинул на одно плечо. Куртка теперь висит на руке, а волосы, выбившиеся с пучка, щекочут ему шею. Он не спешит. И это, наверное, раздражает. Или успокаивает — в зависимости от угла зрения. — Мы ведь в одной палатке, да? — уточняет Феликс, обгоняя на шаг, чтобы поймать взгляд. — Да. Меньше шансов, что подселят кого-то странного. — Уютно, — почти шепчет Феликс. — Я рад, на самом деле. Если бы мы не встретились, я бы вряд ли поехал. Сидел бы сейчас дома один. А так компания. — Тебя бы просто сожрала та девушка, — поправляет Хёнджин, хмыкая. Сектор у забора правда самый дальний. Позади — только ограждение: тот самый шаткий, искривлённый забор с натянутой лентой и редкими витками колючки. За ним — пустырь, серая земля и одинокие деревья, которым повезло выжить. Зелёная зона основана на месте старого автокладбища, неудивительно, что здесь всё так странно. Палатка, которую им выдали, не новая. Одна из стенок плохо закреплена, и внизу много пыли. Внутри, прямо поверх пыли, два тонких матраса не первой свежести и одинокая полторашка воды. Тень от верхушки забора падает как раз на вход. Феликс заходит внутрь первым, плавно опускаясь на матрас. Ощущение такое, будто сидит прямо на земле. Хёнджин ставит рюкзак рядом с его и с кряхтением опускается рядом. Несколько секунд они молчат. — Стены даже не картонные — туалетная бумага в яркой упаковке, — произносит Феликс, слегка потянув за край сбоку. Наверное, это не настолько плохо, чтобы жаловаться. Но вопрос безопасности стоит сейчас куда острее комфорта, поэтому он не может «не». Хочется знать, что об этом думает Хёнджин своим более холодным умом. Но Хёнджин, похоже, трактует его слова по-другому: — Будем шептаться, — кивает он. Потом облокачивается на руку, выгибает спину, и негромко добавляет: — Или говорить глазами. Феликс поворачивает голову. Их разделяет сантиметров тридцать, может, чуть больше. Между ними — сухой воздух, общая усталость и схожие переживания. Интересно, что на самом деле чувствует Хёнджин? Его родители в Сан-Франциско, но связи с ними больше нет. Феликс бы переживал на его месте, поэтому решает сразу написать своим — в Австралии, конечно, спокойнее, но мало ли. Однако простое сообщение на сто с лишним символов грузится слишком долго, а отметка 4G намекает на то, что держится из последних сил. Они больше ни о чём не говорят. Хёнджин ложится на спину, головой совсем рядом к бедру Феликса, и закрывает глаза. Под ними тени. Не болезненные — уставшие. Должно быть, он не спал всю ночь, пытаясь связаться с родителями. Когда Феликсу приходит сообщение от своих о том, что они в порядке, но Сидней закрывают на карантин — становится чуть спокойнее. И чуть больнее в душе за Хёнджина. Он такое сообщение, наверное, не успел получить. Феликс понимает, что тот заснул, когда просит подвинуться — в палатке и так мало места, а он тут разлёгся со своими длинными ногами. Но решает не настаивать — пусть спит. Будут меняться ночью. Чтобы убить время, решает попробовать просмотреть новости. Ссылки не грузятся, видео — тоже, однако один заголовок объясняет всё настолько точно, что ощущается ржавым гвоздём в сердце: «Министерство здравоохранения признаёт: вирус вызывает у заражённых неконтролируемую агрессию. Способы лечения: не найдены. Связь с Европой и США — потеряна. Подробнее…»

***

Минхо надеется на спокойные выходные, когда возвращается с базы — усталый, как лошадь, но наконец-то выдохнувший. Программа ротации в мобильной группе реагирования даёт короткие передышки между командировками. Пара дней в городе кажется подарком, несмотря на долгую дорогу с севера обратно в столицу. Особенно после патрулей в тяжёлой форме под палящим солнцем — летом это то ещё «удовольствие». В субботу он уже в Сеуле. Заезжает домой, кидает форму в стирку, ужинает с отцом и приболевшей матерью — она работает медсестрой в ночную смену и скидывает недомогание на нехватку сна. А потом Минхо, наконец, принимает душ по-человечески и ложится в мягкую постель, пахнущую цветочным порошком. Впервые за несколько недель он спит без каски под подушкой и рации на прикроватной тумбе. Подарки — они ведь в основном на праздники, верно? Что ж, его праздник заканчивается довольно быстро. Рано утром, примерно в четыре, — звонок от дежурного. Голос уставший, но сухой. Срочная мобилизация. Нужна живая сила в Сеуле, где он, к несчастью, и находится — крупный переселенческий блок, потенциальные угрозы, гражданская паника. Минхо не задаёт вопросов — он просто привык к тому, что даже в выходные остаётся военным. Уже через час он в форме, с рюкзаком за плечом, стоит на окраине города — у расчищенного автокладбища. Никто толком не понимает, что происходит, но тревога в воздухе висит осязаемо, как смог перед дождём. К ним подгоняют мобильный блок управления, выдают обновлённые указания, оружие — в таком количестве, какого Минхо не видел со времён учений — и дополнительное оснащение: генераторы, пластиковые заграждения, воду. На месте суетятся парамедики, техники, МЧС, кто-то из чиновников — по лицам видно, что даже у командования нет внятного плана. Просто «держать порядок». Просто «не пускать без осмотра и удостоверения личности», будто это даёт хоть какую-то гарантию. Просто «сохранять спокойствие». Никаких чётких указаний, к которым привыкли военные. Никакого брифинга. Сухопутные, как всегда, становятся буфером — на земле и в пыли. Минхо работает почти машинально. Распределяет, ставит точки досмотра, проверяет рации, координирует мелкие задачи, отвечает на вопросы младших. Он умеет быть полезным. Умеет быть в работе. Это заземляет. Но около двух — звонок от отца. И всё идёт наперекосяк. Минхо отходит за фургон, прижимает телефон плечом к уху и смахивает пот со лба. Голос отца ровный, но глухой: — Маме нехорошо, — это первые слова. — С температурой? — спрашивает Минхо, хотя прекрасно знает ответ и хорошо слышит, как её рвёт на фоне. — Да, высокая. Тошнота. Сейчас поедем в больницу. Надеюсь, это не связано с вирусом. К этому моменту начальство уже успевает дать минимальную информацию о ситуации, в интернете появляются официальные заявления от МЗ. У Минхо нет времени углубляться в детали, но он знает общую картину: такой вирус, такие симптомы, агрессия, пути передачи… Он надеется, что у матери просто хроническая усталость. Или хоть что-то, но не это. — Ты со мной на связи? — говорит Минхо, стараясь сохранять спокойствие. На службе у него это хорошо получается — ему почти всё равно на гражданских, на их слёзы и истерики. Но в быту сложнее. Особенно когда твоя мать может быть заражена. — Конечно, — отвечает отец. — Позже отпишусь. Но не отписывается. Ни через десять минут, ни через час, ни через несколько. Минхо проверяет телефон сначала из беспокойства, потом — с раздражением, затем уже с комом в горле. В какой-то момент связь начинает глючить: кто-то перегружает вышки, видео не загружаются, страницы висят, звонки сбрасываются с пометкой «ошибка сети». Это, в сочетании с общей атмосферой на смене, действует на нервы, вызывая мигрень. Он пытается снова — тишина. Пишет короткие сообщения, сдержанно, по-военному:       вы в больнице?       что с мамой?       дай знать, когда будешь на месте. Но экран остаётся пустым. Ленты новостей становятся мусоркой — однотипные заголовки, предупреждения, фейковые скрины. Люди проходят досмотр заплаканные, с детьми на плечах, с вещами в пакетах из супермаркета, с питомцами в переносках. Некоторые молчат. Некоторые срываются. Один мужчина разбивает термометр об асфальт, крича, что его ребёнка не пустили в зону. Минхо сжимает кулаки в карманах, чтобы не вмазать — злится. Он не придумывал эти правила. Но люди будто в упор не хотят этого понимать. Только и делают, что срываются на нём и остальных. Даже на медиках, которые пытаются помочь. С каждым часом в висках всё сильнее пульсирует — от мигрени и от злости. На гражданских. На командование. На собственное бессилие. Он не может уйти, чтобы лично проверить, что с родителями. Не может даже отпроситься, чтобы найти другие способы связи — задачи сыплются с такой скоростью, что мозг не успевает фиксировать, чем ты вообще занят в данный момент. Минхо остаётся военным. Остаётся верным порядку. И работает. Словно мать не рвёт от, возможно, вируса. Словно отец не исчезает из эфира, потому что, возможно, его заразила собственная жена. Словно всё в порядке. Словно это входит в его стандартные обязанности по контракту. Так проходит весь день. До самого вечера. Пока его смена не подходит к концу. К нему подходит военная — невысокая, уставшая, — доложить обстановку. С наступлением темноты группы только и делают, что выезжают с поручениями, ситуация обостряется, но Минхо уже через десять минут может пойти в первый сектор — за ужином и покрывалом. На положенный отдых. Но в момент проверки последней группы новоприбывших его рация вибрирует. Командование коротко сообщает: ему и ещё нескольким солдатам нужно выехать к Национальному госпиталю Сеула — встретить группу «выживших» учёных. Минхо, как привык за годы службы — обязательной и контрактной — не задаёт вопросов. Но внутри всплывает: выживших? Что это значит?

***

Сынмин никогда не думал, что ему будет так страшно просто идти по коридору, где он провёл добрых шесть лет. Он знает этот маршрут наизусть — от лабораторного крыла до служебного выхода всего ничего: два поворота, лестница, длинный коридор. Пятиминутный путь. Если ничего не случится. Но сейчас кажется, будто каждый шаг занимает вечность. Он держится за халат Рюджин-си, не отставая ни на шаг. В руках — тяжёлый контейнер с образцами и каким-то минимальным оборудованием, прижатый к груди как святыня. Не потому, что боится уронить. А потому, что этот контейнер вообще единственное, что имеет смысл посреди всего этого кошмара. Коридоры тёмные. Большинство ламп просто отключились, какие-то ещё мигают, заливая стены болезненно-белым светом. На полу — изуродованные тела и капли крови. Местами не капли, а кровоподтеки и лужи. В темноте глазам становится легче — не рябит пятьюдесятью оттенками красного. Но запах — металлический, тошнотворный, почти гнилой — режет по ноздрям так, что хочется плакать и блевать одновременно. Сынмин, пожалуй, никогда не был мужчиной в классическом представлении. В нём мало мышц, мало жира — мало мужественности. Зато много впечатлительности и чувствительности — они, как бы, перекрывались в подростковые годы за счёт чёрного юмора и умения свести обиды в шутку. Но для тех, с кем он близок, они оставались заметными при любых обстоятельствах. Например, для Рюджин-си, потому что она, скорее всего, вызвалась «бойцом» именно потому. По нему ведь видно, что он не сможет ударить. За это стыдно. Сынмин пытается оставаться полезным по максимуму: не блевать, не кричать, прислушиваться к каждому шороху и охранять этот контейнер ценой жизни. И у него это получается, даже слишком хорошо. Адреналин, наверное. Внимание обостряется, когда он начинает ощущать, как напрягается Рюджин-си. Она держит биту крепко, на манер неумелого бейсболиста, готового махать ею в разные стороны. В другой ситуации — например, на вечерах бейсбола для сеньоров — он бы пошутил об этом. Неформально, смеясь — на стадионе не существует титулов, достижений в науке и прочего, все становятся обычными людьми. Есть в этих ситуациях, наверное, что-то схожее — сейчас они равны перед лицом смерти, как равны друг перед другом в игре. Одна разница — шутить не хочется. Поворот. Резкий скрип. Из темноты, словно из тени, вываливается кто-то… что-то. Рывок, и он бросается на Рюджин — первой видит именно её. Мужчина, медик, кажется. Форма порвана, в брюшной полости рваная рана — обычные люди с такими уже не бегают. Из горла то ли крик, то ли скрежет, глаза словно затянуты туманной поволокой, под ними — глубокие тени. Сынмин отпрядывает инстинктивно, прижимаясь к стене. Спина сразу же мокнет, халат липнет к коже. Как же он надеется, что это не кровь! Рюджин делает несколько шагов назад, но вовремя овладевает собой — бьёт резко, с силой, битой по голове, затем по ребру. Тот отлетает в сторону, ударяется о стену и оседает, дёргаясь. — Бежим, — хрипло кидает она, когда в соседнем кабинете доносится какой-то грохот. Он бежит. Как сказано. Без вопросов. Только крепче прижимает контейнер. Дышать тяжело, в горле першит от страха и кислородного голода. По ступеням вверх — два пролёта. Потом стеклянные двери, ведущие в коридор. Пусто. Кроваво — что-то металлическое чувствуется даже на языке. И снова темно. В какой-то момент он слышит шорох. Снова хочет ускориться, но вдруг — голос: — …эй… пожалуйста… Они оба замирают. Рюджин уже почти нацеливает биту, но Сынмин хватает её за локоть. — Подождите. Это… человек. У стены, в тени, сидит кто-то. Парень, совсем молодой. Вся правая сторона халата в крови, рядом валяется окровавленный огнетушитель, но лицо чистое. — Вы… вы не заражены? — голос дрожит. — Я думал, здесь уже все… Сынмин наклоняется ближе, помогает подняться. — Как тебя зовут? — Джисон… я практикант… Я был на втором, когда всё началось. Заперся в кабинете. Когда всё стихло, я вышел… и, Боже… — он спотыкается на словах и красноречиво смотрит то на огнетушитель, то на свои руки, а потом всхлипывает. — Джисон, слушай, — спокойно говорит Сынмин. — Мы выходим. У нас машина на парковке. Ты сейчас берёшь этот контейнер и идёшь с нами. Джисон кивает, дрожащими руками перехватывая контейнер. Убедившись, что он держит достаточно крепко, Сынмин подхватывает огнетушитель — будет отбиваться им, если что. Рюджин оглядывается, проверяя коридор. — Быстро. Теперь их трое. Тяжелее. Медленнее. Но выбора нет. Сынмин ощущает на лице пот и пыль, дыхание сбивается, в ушах гудит. Они почти у цели. Впереди — дверь на улицу. Только бы она не была заблокирована. Только бы не… Глухой стук. Потом ещё и ещё один, будто кто-то пытается выбить дверь. Сынмин вздрагивает, замирая на месте, чтобы осмотреть коридор. Несколько бездыханных тел. Много крови. Тошнотворный запах. Мигающая лампочка. И звук — поблизости. Кажется, из того кабинета, который… Позади — в трёх метрах от них — вылетает дверь, а затем из неё начинают вываливаться тела. Лица искажены, как у того мужчины, который набросился на Рюджин. У кого-то разодрано горло, у кого-то лицо. Кто-то хрипит, кто-то рычит, но все звуки обращены к ним. — Мамочка… — выдыхает Джисон. Больше никто не успевает ничего сказать — «бежим» срабатывает у всех немой командой. Сынмин хватает Джисона за рукав, тянет его за собой. Коридор словно сужается. Свет мигает, стены мелькают. Позади топот, вопли, крики — нечеловеческие, будто из другой вселенной. Дверь. Впереди. Служебная. Железная. Он молится, чтобы была незаперта. Рюджин влетает первая — наваливается на ручку, толкает со всей силы. Дверь поддаётся. Они вываливаются наружу, под тёмное небо. Воздух обжигает лёгкие — после кровавых и душных помещений он кажется ледяным. Сынмин едва не спотыкается, но удерживает равновесие. — Машина! Где?! — выдыхает он. — Справа! — Рюджин уже бежит туда, вытаскивая из кармана ключ. Позади доносится грохот — заражённые уже у выхода. Кто-то налетает на косяк, кто-то катится кубарем по ступеням. Но они идут. Идут на звук, на движение, на запах — Сынмину ещё неизвестно, на что именно они реагируют. — Быстрее, быстрее! — сипит Джисон. Контейнер он всё ещё держит, будто без него его бросят посреди улицы. Сынмин хватает его за локоть и подталкивает вперёд. Сам оглядывается — видит, как один из заражённых почти догнал, как тянется рука… Но вот машина. Рюджин уже села за руль и захлопнула дверь. Сынмин рывком открывает заднюю, швыряет Джисона внутрь, сам запрыгивает следом, захлопывает. В стекло начинает биться сначала один, а потом сразу несколько заражённых. Благо, в тусклом свете машины не видно их искажённых лиц. Рюджин даёт заднюю, сбивая нескольких заражённых, и выезжает из своего места, чуть задевая стоящие рядом машины. Сквозь стекло над багажником Сынмин видит бегущие за ними тени. Быстрые, могут догнать. Сейчас важно выехать на нормальную дорогу, чтобы оторваться. — Никто не ранен?! — спрашивает Рюджин — голос звучит на грани с истерикой, дыхание у неё неровное, но не от бега. — Нет, нет, мы в порядке, — сглотнув тревогу, проговаривает Сынмин и смотрит на Джисона. Тот качает головой, мол, «всё хорошо», хотя взгляд у него испуганнее некуда. — Я поеду на заправку. А вы позвоните… куда-нибудь, чтобы нас встретили. Желательно, чтобы это были военные. И не забудьте уточнить, что мы учёные, — Рюджин, наконец, выруливает со стоянки на дорогу, увеличивая скорость. Заражённые остаются позади, но Сынмин понимает, что это далеко не конец.