Портреты – всё, что от них останется

Минхо, как привык за годы службы — обязательной и контрактной, — не задаёт вопросов. Но внутри всплывает: «Выживших?» Что это значит? И продолжает всплывать всю дорогу до указанной локации: группка учёных, согласно предоставленной информации, находится на заправке вблизи госпиталя. Состояние учёных не волнует Минхо от слова совсем, но, сидя на пассажирском, он не перестаёт стучать пальцами по винтовке от нетерпения встретить их. Шансы, что отец успел доставить мать в госпиталь, малы, поэтому Минхо хочет верить, что, если в госпитале произошло что-то ужасное, отец действительно не успел. Перед выездом руководство не успело выдать полный пакет информации, только какую-то помятую и местами порванную «маечку» — «Заражённые ведут себя агрессивно. Применение огнестрельного оружия допустимо». Поэтому всё вытекающее из этого «пакета» Минхо собирает по дороге: смотрит на пустые улицы, прислушивается к шуму где-то вдали, иногда улавливает странное шевеление в неосвещённых участках дороги. Подчинённая, сидящая за рулём, завязывает сухой разговор: что слышала, пока находилась рядом с врачами, ситуация в США, заявления министров, проблемы со связью… Когда она доходит до симптомов, у Минхо не остаётся сомнений, что мать заражена. Снова пишет отцу, но сообщение даже не доходит — так и зависает с анимацией загрузки. А затем они находят ту самую заправку вблизи госпиталя. В такое время она обычно открыта, на парковке стоит минимум несколько машин, а сквозь широкие окна можно разглядеть, как уставшие водители попивают кофе за высокими столиками. Сейчас же Минхо видит только мигающую, как в каком-то дебильном ужастике, стелу с ценами на бензин. Коллега мягко выворачивает на территорию заправки, проезжая к первой колонке, и тогда Минхо замечает странное шевеление впереди. Как сельская собака, таранящая забор от малейшего шороха, там о что-то бьются люди. Минхо не успевает осмыслить увиденное, поэтому то, что это заражённые, до него доходит только, когда подчинённая выскакивает со своего сидения и бросается в сторону шевеления. Происходящее дальше кажется Минхо сценой из какого-то боевика, в которой он принимает участие только тем, что смотрит в 3D-очки. Несколько заражённых отстраняются от чего-то в темноте и бегут в их сторону, а его подчинённая без раздумий стреляет в первого. Тогда Минхо и сам выскакивает из машины, снимает винтовку с предохранителя, даже не пытаясь целиться в «безопасные точки». С толку его не сбивает даже то, что заражённые падают только со второго или третьего выстрела — решающими, кажется, становятся те, что в голову. Только когда перед ними простилается дорожка из семи убитых, Минхо, наконец, осознаёт, что впервые за годы службы ему пришлось стрелять на поражение. Что-то внутри него начинает содрогаться, но он не даёт этому ощущению поглотить себя полностью. Вместо этого — достаёт из кармана фонарик и светит туда, где были заражённые. Машина. Спустя несколько долгих секунд в салоне загорается свет, щёлкает ручка и из-за двери показывается мужчина в халате. — Рюджин-си, чисто! — мужчина, кажется, пытается звучать спокойнее, но выходит у него это плохо. Минхо по-прежнему не хочет знать, что у них произошло в госпитале, а потому пресекает любые неуместные разговоры на корню: — Младший сержант, Ли Минхо, — представляется коротко, давая несколько секунд подчинённой, а затем добавляет: — Выползайте. Плакать будете в зелёной зоне. Про слёзы он говорит не просто так — за день с него хватило и слёз, и разбитых градусников. И поначалу всё проходит действительно тихо. Из машины вываливаются ещё двое — девушка, обнимающая себя за плечи, и перепуганный паренёк примерно того же возраста, что и сам Минхо. Он прижимает к груди контейнер и ведёт себя даже тише остальных, смотрит под ноги, чуть не спотыкаясь о мёртвое тело заражённого, и тогда мужчина говорит ему что-то вроде «только прямо». А когда машина выезжает обратно на дорогу, паренёк взрывается плачем. Противным таким, что рука невольно начинает стучать по рукояти винтовки. Но Минхо быстро находит способ разрядить обстановку: — Представьтесь. Тех ли мы вообще подобрали. Понятное дело, это «те», а имена им не называли. Но все, кроме противно рыдающего паренька, как будто смекают, что к чему. Первой представляется девушка: — Шин Рюджин. Это, — она указывает на мужчину, — Ким Сынмин. Мы вирусологи. — И как там вирус? Что-то ещё кроме очевидных симптомов смогли найти? — не без доли сарказма говорит Минхо. Ему глубоко всё равно, обидит он этих людей или нет — в данную секунду его волнует только неугомонный плач паренька и мысли о родителях. Ему страшно — до неприятного ощущения в желудке и дрожи, — что его мать могла превратиться в нечто, расстрелянное ими на заправке. Ответа на его колкости не следует — люди с такой тонкой душевной организацией и уверенностью в своём уме предпочитают не вступать в конфронтации. Это хорошо, иначе Минхо бы начал цепляться сильнее. — Тебя как зовут, сопля? — бросает он чуть спокойнее и оборачивается, чтобы «сопля», наконец, замолчал. — Я понимаю, что вы в шоке и всё такое, но нам не меньше вашего ссыкотно. А эти рыдания только больше нагнетают обстановку, поэтому… — Хан Джисон. Студент гематологии. Не учёный, но и с отделами, в которые могла попасть мать, он не имеет ничего общего. Минхо только сглатывает затолканные в глотку слова и очень долго смотрит в окно, пока Рюджин не нарушает тишину: — Больница переполнена заражёнными. У нас не было времени и возможностей искать выживших, но они там точно есть. Вы могли бы вызвать по рации подкрепление? У меня связь глючит, поэтому… — Боюсь, мы не можем, — тактично отрезает подчинённая, и только сейчас Минхо обращает на неё внимание. Тихая, собранная. Она лишь крепко сжимает руль, никак больше не выдавая своих эмоций. А их — Минхо просто уверен — много. Сказанного ею оказывается достаточно, чтобы доехать до зелёной зоны в тишине, перебиваемой лишь каким-то шумом с улицы. Когда машина останавливается у главного блокпоста, Минхо замечает, что Джисон успел задремать на плече Сынмина, поэтому громко оглашает: — Просыпаемся и на выход. Вас ждёт осмотр. Минхо остаётся с ними вплоть до проверки, пока их не уводят в сторону самых больших, освещённых несколькими прожекторами палаток. Убедившись, что рядом точно есть двое рядовых, он уходит к старшему, чтобы отчитаться об обстановке снаружи и причине применения оружия — вряд ли это так важно сейчас, но Минхо требуется хоть что-то от привычного порядка. Подходя к старшему, он быстро проверяет телефон. Время — 22:31, а от отца всё ещё ни одного сообщения.

***

Чанбину зелёная зона кажется полным отстоем: ограждение — дунь и упадёт; военные, внезапно исчезающие после захода солнца, и слишком поверхностная проверка на пропуске. Его радует только то, что Черён находится поблизости. Забрать её из ресторана стоило Чанбину долгого спора с начальником и потери сотни нервных клеток. Тем не менее у него получилось, он достиг цели, а значит — средства оправданы. На дороге перед рестораном была длинная пробка, когда он приехал, но подозрительных кадров не наблюдалось. Черён выглядела перепуганной, но Чанбин знал, что так на неё повлиял телефонный разговор. Хорошо бы было, не видя она и дальше того, что видели его коллеги: перепуганных и окровавленных учеников; типа, вгрызшегося в шею человека без единой разумной на то причины; дёрганых людей, разгуливающих на жилых улицах. Однако план «безопасно добраться до зелёной зоны, не сталкиваясь с заражёнными» очень быстро пошёл наперекосяк. Из ресторана они выходили спокойно. На улице не было никого — все сидели в машинах, напряжённо постукивая по рулям. Черён крепко держала сумку с бутылками, рабочей аптечкой и другой мелочёвкой, пока Чанбин не прекращал нащупывать пальцами кобуру, будто оружие в ней могло испариться. Не отходя друг от друга и почти не разговаривая, они спокойно выехали с парковки и влились в основной поток. Точнее, в пробку. Двигалась она так же медленно, как пробка в винной бутылке, которую доверили человеку, ни разу не державшему штопор. Ну, то есть почти никак. Раз в десять минут машина перед ними зажигалась, слепя задними фарами, сдвигалась на метр-два, и вновь глохла. Так могло бы продолжаться вечно — до ближайшего съезда «во двора» было метров четыреста. Чанбин высунулся из машины, чтобы покурить и доложить коллегам ситуацию, однако, прищурившись, заметил нечто странное впереди: машины съезжали на тротуары, а затем снова замирали, будто водители их покидали. Чанбин не стал разбираться в происходящем, как и не стал дожидаться, чтобы очередь дошла и до них. Чтобы ни было причиной водителям съехать на тротуары, он точно не хотел столкнуться с этим лично. Кажется, Черён что-то спрашивала, когда он резко включил мигалки и вырулил на тротуар, чуть задев соседнюю машину. Но её расспросы резко сменились криками, когда они, оказавшись в каком-то проулке, увидели, как несколько окровавленных и агрессивных людей терзали чьи-то тела. Как он сумел оттуда выехать, не повредив машину и не сбив бросившихся за ними людей, Чанбин не понимает и сейчас. Но ему и вспоминать это не очень хочется, потому что в зелёной зоне, какой бы хрупкой та ни казалась, спокойно: он смог без приключений закончить смену, помогая уже на территории, а теперь сидит в палатке вместе с Черён и обсуждает происходящее. — Согласись, что это не похоже на Коронавирус. Дело не в зелёной зоне, а именно в болезни. Она появилась из ниоткуда и ведёт в какое-то тёмное никуда. Заражённые просто разгуливают по улицам, нападая на обычных людей. — Кто-то умирает сразу, — продолжает за неё Чанбин, потому что слышит, как в страхе подрагивает голос. — А кто-то становится таким же. — Всех призывают соблюдать карантинные меры, не выходить из домов без надобности… — Но это не работает, — кивает Чанбин и откусывает протеиновый батончик — воспоминания о дневном инциденте неприятные, но есть нужно. — Меня напрягает немного другое, — начинает он и поворачивается к Черён. — А что делать с заражёнными? Полицейским и военным — по крайней мере, я так думаю — разрешено применять к ним оружие в случае опасности. Но будут ли проводится какие-то чистки? — Чистки? Ты намекаешь на то, что заражённых будут расстреливать? — Черён ужасается так, будто вновь увидела сцену из переулка, поэтому Чанбин пытается её успокоить, говоря: — Я не намекаю, а только подозреваю. Просто нам — простым людям — вообще ничего неизвестно о вирусе, кроме путей его передачи и симптомов. Но я не думаю, что учёным за несколько дней удалось узнать больше. В сети не было ни одной новости о том, что, мол, «такой-то учёный заметил такую-то штуку в, например, структуре вируса». Понимаешь, о чём я? У них нет нужного количества информации, чтобы в ближайшее время изобрести лекарство. — А ещё у них нет подходящих условий для этого… — Вот. Именно к этому я и клонил. Неизвестно, сколько времени ещё им понадобится, чтобы найти гуманный способ борьбы. А вирус распространяется слишком быстро, и, если ничего не делать, зелёная зона станет для заражённых полным холодильником. С заражёнными нужно что-то делать — мне в голову приходит только зачистка. — Боишься, что к ней могут привлечь и тебя? — Да. Я служил, умею обращаться с почти любым оружием — и эта информация есть в базе данных. Чанбин вспоминает о батончике, но продолжает есть с неохотой — в голове слишком яркая картинка: он и ещё несколько полицейских против сотни озверевших заражённых, кровь, крики… — Нам стоит поговорить о чём-нибудь другом, — устало вздохнув, Черён тянется к телефону. Связи нет — нет и новостей, поэтому она быстро засовывает его обратно в сумку. — Сейчас бы горяченький удон с креветками, эх… Разговор переключается быстро, пусть и не совсем естественно — как бывает тогда, оба думают об одном, но сознательно выбирают избегать его. Поэтому обсуждают мелочи: Черён при первой же возможности нужно будет разобраться с бухгалтерией и смотаться в налоговую, а Чанбину устроить семидневный марафон тренировок. Ближе к полуночи, когда их обоих начинает клонить в сон, Черён выходит из палатки на поиски туалета. С собой она берёт абсолютно бесполезный телефон и фонарик — территория освещена настолько плохо, что несложно споткнуться о чужую палатку. Чанбин не переживает, ведь, как бы далеко ни был туалет, Черён будет оставаться как минимум в поле его слышимости. Он даже успевает немного задремать, но вид, с которым Черён возвращается, быстро выдёргивает его из этого состояния. — Ч-чанбин, — дрожащим голосом начинает она и резко закрывает рот ладонью, выглядывая из палатки. Затем застёгивает её и шёпотом, почти над ухом: — Я видела к-кровь. Очень много. Где-то в пятнадцати палатках от нас. Там… там вся палатка в крови, но я не заглядывала внутрь. А рядом с туалетом рвота. С кровью, блядь, — она отстраняется, и даже сквозь темноту Чанбин видит её суженные от страха зрачки и дрожь руки, всё ещё прикрывающей рот. — Нужно найти систему оповещения, — спустя несколько долгих секунд молчания говорит он, стараясь звучать собраннее. — Мне говорили, что она есть в каждом секторе. Черён не отвечает словами, скорее всего обдумывая увиденное, а затем просто кивает. Чанбин быстро собирает разбросанные по палатке вещи, проверяет пистолет в кобуре и покидает палатку первым, чтобы оценить обстановку. В соседних палатках слышится шевеление, мелькает свет фонариков, а откуда-то доносятся странные звуки. От мысли, что где–то поблизости — на территории зелёной зоны — расхаживают заражённые, становится не по себе. Но Чанбин внушает себе, что всё будет хорошо. Они найдут систему оповещения, прибегут вооружённые винтовками военные и заберут заражённых. Однако найдя систему оповещения — странный механизм с кнопкой, привязанный к столбу, — оказывается, что она нерабочая. И тогда становится по-настоящему страшно даже ему, потому что до главного блокпоста идти и идти, а шум из дальнего конца зелёной зоны становится только громче. Сигналом «бежать» становится чей-то пронзительный крик.

***

Оказавшись в зелёной зоне, все с облегчением выдыхают — весь пережитый ужас остаётся в горах вместе с Миной, Юнхо и Тэсоном. Медики тщательно осматривают их, обрабатывая каждую царапину и беря образцы крови для проверки. Военные находят им большую палатку вблизи туалетов и дают несколько бутылок воды. Все вокруг суетятся, обычные люди косятся на их окровавленную одежду, но Чонина это не напрягает — он просто наслаждается солнцем и чувством безопасности, дарованным военными. Когда всё немного устаканивается, Лия-сонсэнним начинает обзванивать родителей выживших. Чонин вместе с остальными садится рядом с ней, и каждый из них ждёт своей очереди поговорить с родителями. Кому-то обещают, что скоро заберут из зелёной зоны, кому-то говорят, что сейчас прибегут из своего сектора в его. До Чонина очередь доходит последним — фамилия на «Я», что поделать. Однако его родители оказываются единственными, кто не берёт трубку. Сам он позвонить не может — телефон остался в комнате, где-то далеко в горах… — Йени, не переживай, — ласково произносит Лия-сонсэнним, проводя рукой по его волосам. — Может, не слышат. Я попробую позвонить позже, ладно? — Хорошо, — Чонин выдавливает из себя улыбку, смотря на оживлённых одноклассников. Если их родители в порядке, значит и его тоже. Может, действительно не слышат и в скором времени перезвонят. — Хорошо, что вы рядом, Лия-сонсэнним. Чонин не врёт, когда говорит это — с любым другим учителем он не ощущал бы себя в безопасности. А Лия-сонсэнним добрая, надёжная и чуткая — она точно не забудет про своё обещание перезвонить, и будет делать всё, чтобы помочь. Остальные тоже не остаются в стороне, пытаясь его приободрить, но не утешающими фразами — просто отвлекают. Говорят о планах на каникулы, которые, наверное, придётся немного сместить из-за вируса; о домашних питомцах, по которым успели соскучиться; о видеоиграх, мангах и новых сезонах дорам. Чонин как будто вновь оказывается в классе на перемене — когда весело, не хочется на математику, но ты точно знаешь, что после неё пойдёшь домой. Однако вскоре его одноклассников начинают забирать родители. Сначала прибегает женщина из другого сектора, потом Лие-сонсэнним звонят подъехавшие к зелёной зоне родители. Так продолжается до самого вечера, пока Чонин с ужасом не осознаёт, что остался один, а от его родителей всё ещё нет новостей. Ещё и связь пропадает, пока к вечеру не перестают грузиться даже сообщения. Всё это — начиная произошедшим в горах и заканчивая ситуацией с родителями — кажется Чонину каким-то слишком реалистичным кошмаром. Он нервно сдирает кутикулу на пальцах, представляя себе разные сценарии. А если его родители тоже заражены? Может, они поехали за ним в горы, когда узнали о новостях, а затем на них напал какой-то заражённый? Не-ет, папа сильный, он бы справился… Но они точно не могли забыть о нём! Наверняка они ищут его, просто у них проблемы со связью. С ними точно всё в порядке, они заберут его отсюда… — Эй, — мягко зовёт Лия-сонсэнним, когда на улице окончательно темнеет. Чонин нехотя оборачивается, только сейчас осознавая, что просидел в одной позе снаружи палатки больше часа. — Йени, тебе нужно отвлечься. Ты голоден? — Лия-сонсэнним шуршит по пакету, выданному военными, а затем выходит из палатки и протягивает протеиновый батончик. — Спасибо, — Чонин благодарно кивает, начиная распаковывать его. — Вы говорили с военными шёпотом, чтобы я не слышал. Снаружи происходит что-то ужасное? Лия-сонсэнним какое-то время не отвечает, будто решаясь, стоит ли рассказывать. Чонина это по какой-то причине злит. Он не маленький ребёнок, с которым нужно фильтровать речь. Он своими руками сегодня бил Мину, чтобы защитить остальных. В конце концов, ему пятнадцать! Он должен знать всё, чтобы мочь действовать по ситуации самостоятельно. Поэтому Чонин не понимает, почему Лия-сонсэнним так тщательно подбирает слова. — Мне быть честной? — спокойно спрашивает она, словно ощутив исходящее от него раздражение. Чонин только кивает. — Весь город в хаосе. На улицах бродят сотни таких, как Юнхо и Тэсон. Они нападают на людей, рушат транспорт, вышки — всё, что стоит у них на пути. Власти не справляются с ситуацией, — она делает долгую паузу, снова что-то обдумывая, но на этот раз Чонин не чувствует раздражения. Он замирает, готовясь услышать больше подробностей, но вместо них Лия-сонсэнним выдаёт: — Не надейся увидеть своих родителей, Чонин. И лучше вообще о них сейчас не думай. Так будет лучше для тебя. Будучи ребёнком, Чонин часто представлял, как бы отреагировал на смерть родителей. Его воображение выдавало разные сценарии в зависимости от ситуации, в которой он находился. В пять лет, когда мама не дала посмотреть ещё один мультик перед сном, он думал, что не расстроится. Но потом, потеряв её в супермаркете, он начал плакать — будто потерял навсегда. А насмотревшись разных фильмов в одиннадцать лет, он думал, что протяжно закричит. Лия-сонсэнним не сказала «скорее всего, твои родители мертвы», но по её голосу и подаче Чонин понимает, что это имелось в виду. Ни одно из детских представлений не воплощается. Он чувствует что-то совершенно непохожее на обычную грусть, но и плакать не хочет. Вместо этого — обнимает Лию-сонсэнним, как если бы в утешении нуждалась именно она. Вопреки её совету, Чонин очень много думает о родителях, пока не засыпает на покрывале в палатке. Сон тревожный, неглубокий и страшный — в сюжете мелькает Мина, пытающаяся ухватиться за его ноги, и изуродованные тела родителей. Всё это — запахи, крики, люди — кажется настолько реалистичным, что Чонин не сразу просыпается, когда слышит чавканье. Сначала он не придаёт этому звуку значения. Лишь смотрит по сторонам, убеждаясь, что это не уснувшая Лия-сонсэнним, и ложится на бок. Но звуки не прекращаются — ровное, вязкое чавканье, будто кто-то рвёт мясо зубами. Чонин всё ещё лежит на боку, вглядываясь в темноту палатки, и пытается убедить себя, что это просто чьи-то слишком громкие перекусы. Но потом он улавливает другое — тонкие, рваные всхлипы, прерывающиеся короткими хрипами. Он медленно поднимается, стараясь не разбудить Лию-сонсэнним, и, быстро обувшись, отодвигает полог палатки. Прохладный ночной воздух бьёт в лицо. Зелёная зона тонет в полумраке, освещённая лишь редкими, тусклыми фонарями на высоких стойках. Чонин делает несколько шагов вперёд, оглядываясь. Где-то вдалеке — глухой металлический стук, справа — тихий шелест ткани. А потом он замечает. Через несколько палаток, в тени, под одной из редких лампочек, кто-то стоит на коленях над лежащим телом. Чонин узнаёт эти движения сразу: выгнутая спина, судорожные, резкие движения. Когда заражённый чуть разворачивается, подставляя лицо под струю слабого света, Чонин замечает и стеклянные глаза, и тени под ними, и кровавое месиво вокруг заражённого. Чонин отшатывается, чуть не зацепившись за верёвку чужой, более крупной палатки, и бросается обратно. Врывается внутрь, захлопнув полог, и начинает трясти Лию-сонсэнним за плечи. Она моментально распахивает глаза и садится на месте, но не издает ни звука, будто уже знает о происходящем. — Лия-сонсэнним… — голос ломается. — Там… он… он ест человека. Всё в крови… — Чонин не успевает договорить, потому что она резко поднимается, хватает телефон и тихо, но серьёзно произносит: — Быстро бежим к военным. Сейчас. Они выскакивают наружу, двигаясь в сторону освещённого прохода с палатками. Но шагов хватает всего на несколько секунд — позади доносится резкий, нелюдской крик, и заражённый бросается за ними. Чонин бежит, оборачиваясь только для того, чтобы не потерять из вида Лию-сонсэнним, однако заражённый оказывается слишком быстрым — до военных не добегут, как ни старайся. Поэтому, заметив на земле что-то похожее на алюминиевую трубу, Чонин чуть замедляется, чтобы поднять. Лия-сонсэнним вырывается вперёд, а он, замахнувшись, бьёт заражённого — попадает по плечу, не помогает. — Чонин! Он слышит крик и замедляющиеся шаги, но бежать оказывается поздно. Бьёт ещё несколько раз, пытаясь сбить заражённого с ног, и уже чувствует, что вот-вот станет для него ужином. Когда вдруг из темноты появляются двое: мужчина и девушка. Чонин успевает лишь пригнуться, когда понимает, что мужчина целится в его сторону. Доносится звук выстрела, летят брызги крови, и он в последнюю секунду отскакивает, чтобы тело заражённого не повалилось на него. — Не ранен? — быстро проговаривает мужчина, помогая подняться. Чонин только отрицательно кивает, цепляясь взглядом за полицейскую униформу и пистолет в свободной руке. — Нам срочно нужно идти к блокпосту. Вы с нами? — Да! — Чонин начинает кивать, будто если не сделать этого, то его могут оставить в этом аду одного. Полицейский хлопает его по плечу, как бы успокаивая, и когда они начинают идти в сторону блокпоста, Чонину даже становится спокойно. Однако спокойствие, как и во все предыдущие разы, длится недолго, потому что вскоре до них доносятся крики и сильный грохот, будто сотни людей прыгают на скакалках.

***

Они успевают закупиться продуктами, поэтому не планируют выходить из дома ближайшую неделю. Вирус передаётся слишком быстро, а у девочек ещё и возраст такой, что поиграешь в песочнице — и снова месяц соплей с температурой. Ёнми три, Лисе — четыре. Не успеет выздороветь первая, как подхватит вторая. День решают провести так, как будто сегодня самое обычное воскресенье: мультики, лего, приготовление печенья… Но в обед их семейная идиллия рушится одним звонком. Чан не любит получать вызовы на выходных. Обычно они означают сильный пожар, а сильный пожар — это хаос, крики и слишком много того, что не успеваешь спасти. Но сегодня уже с утра в городе что-то не так. Сеть переполнена странными типами, нападающими на прохожих, горячие линии служб разрываются, поэтому вызов Чана на службу был лишь вопросом времени. Город будто дрожит на грани чего-то, и власти собирают всех, чтобы сохранить порядок. Жена провожает его, стоя в коридоре и держа за руки девочек. Обе в одинаковых пижамах с жирафами, Лиса обнимает Татошку — свою любимую игрушку собаки, названную в честь персонажа мультика. Чан быстро наклоняется к ним и чмокает в маленькие мягкие щёчки, когда Ёнми вдруг начинает канючить, прося собрать с ней лего. — Время быстро пролетит, котёнок, — успокаивает он её, смеясь. Всегда так, если ему приходится уходить до их пробуждения. — Сейчас обеденный сон, потом поиграете и снова спать, а утром проснёшься — и я дома! Ёнми не прекращает канючить, поэтому Лиса начинает тянуть её в гостиную, чтобы она не кричала. Чан снова смеётся. — Буду звонить, — говорит он жене уже серьёзнее и осторожно клюёт в губы. — Не выключай телефон. Она кивает, проверяя взглядом девочек: Ёнми возмущается, Лиса воображает из себя взрослую и что-то ей пытается талдычить — всё, как всегда. После обеда Сеул уже не тот. На улицах меньше людей, но больше странных типов и военных, машины блокируют перекрёстки, где-то стоят прямо на тротуарах, а в воздухе висит запах, как после горящей проводки. Служба распределяет его сначала на окраину, но к вечеру перебрасывает в зелёную зону. Формально — для помощи в приёме эвакуированных. Неофициально Чан понимает: их ставят туда, где, по расчётам, пока безопасно, но может стать горячо. Он весь день остаётся на связи с женой. Сообщения приходят короткие, иногда с фотографиями: девочки спят в их спальне, жена пишет «Всё спокойно. Ждём тебя». Он отвечает, выкраивая лишь пару секунд: «У нас ужас, но я в порядке. Люблю вас. Поцелуй девочек!» Ночь опускается быстро, вместе с тишиной, в которой каждое движение слышно слишком отчётливо. Чан сидит на ступеньках, подальше от блокпоста, держит телефон в руках, хотя связь пропала ещё несколько часов назад. Сообщения не грузятся, звонки — сбрасываются. Так у всех (он пробовал с телефонов коллег), но он не перестаёт пытаться. А вместе с этим высчитывает минуты до конца смены — ещё чуть меньше часа. Где-то вдалеке, со стороны противоположного сектора зелёной зоны, поднимается странный шум. Сначала он похож на гул толпы, но затем к нему примешиваются рваные, неровные звуки — удары, топот, что-то похожее на низкое рычание. Чан застывает, напрягая слух, пытаясь понять, это люди или… Он поднимается, чувствуя, как всё сжимается в районе желудка. В этот момент сбоку, из темноты, выбегает молодой военный. Лицо его мокрое от пота, дыхание сбивчивое. Чан успевает только заметить нашивку со званием младшего сержанта, прежде чем тот выдаёт: — Срочная эвакуация. Система оповещения не работает, мы не можем связаться ни с кем, а… — он запинается, поворачиваясь на шум вдали. Чан тоже настораживается, быстро пряча телефон в карман. — Прорыв заражённых в самом крайнем секторе. Нужно двигаться немедленно. Чан не задаёт вопросов. Проверяет, на месте ли перчатки, а каску оставляет на лестнице — лишний вес ему ни к чему. Шум со стороны сектора уже становится отчётливее — теперь это точно крики. Он бросает взгляд в ту сторону и идёт за военным вглубь коридора, чувствуя, как холодная тревога прорастает внутри. Он даже на ходу набирает номер жены — в сотый, тысячный раз. В ответ — ни гудка, и крестик на значке связи.

***

Выданная им палатка оказывается слишком маленькой и тесной, чтобы лечь во весь рост, поэтому Хёнджину удаётся поспать не больше трёх часов. Когда он открывает глаза, сразу пытаясь размять затекшую шею, то вспоминает, что приехал в зелёную зону не один, а с Феликсом. Все события — начиная последними сообщениями родителей и заканчивая произошедшим на парковке — кажутся каким-то бредовым сном. — Военные раздавали воду, — Феликс, до этого сидевший с почти уставшим выражением, немного приободряется, стоит Хёнджину сесть на месте. И, пока тот сонно моргает, постепенно возвращаясь в реальность, Феликс открывает бутылку и запихивает ему в руки. Хёнджин благодарно кивает, делая несколько глотков, и тянется за телефоном — проверить чат с родителями и время. — Связь плохая. Считай, нет. Обернувшись, Хёнджин замечает косой, но добрый взгляд Феликса и тени усталости под его глазами. Убедившись лично, что связи действительно нет (новые сообщения родителям всё грузятся-грузятся-грузятся), Хёнджин решается спросить: — Ты смог поспать? — Я не спал специально, — качает головой Феликс и, словно в подтверждение своим словам, широко зевает. Затем поясняет: — Зелёная зона не выглядит надёжной — лучше спать по очереди. Хёнджин на какое-то время замирает, удивлённый тем, как хорошо Феликс держится после всего случившегося за день. Внутренне он даже немного радуется тому, что его компаньон может мыслить рациональнее его самого — проваливаясь в сон, Хёнджин совершенно позабыл о внешней ненадёжности зелёной зоны. — Хочешь поспать сейчас или..? — Через пару часиков, — говорит Феликс, облокачиваясь на колени. Они какое-то время просто сидят в тишине, слушая глухие звуки далёкого движения — то ли шаги, то ли возня, — где-то из других палаток. Воздух чуть застоявшийся, и Хёнджин машинально приоткрывает молнию, впуская прохладный ветерок. — Ты говорил… — Феликс чуть наклоняет голову, — что тебе двадцать шесть по американским стандартам? — Ага, — Хёнджин кивает, возвращая взгляд к нему. — По-нашему мне двадцать семь, но я прожил в Сан-Франциско около восьми лет. С девяти до семнадцати — привык, короче. А родители там остались. — Значит, ты почти американец, — по-доброму улыбается Феликс, теребя футболку. Продолжает с любопытством: — А как там? Подобное спрашивали слишком часто, а Хёнджин как-то устал от односложных ответов. Поэтому он задумывается, выбирая, с чего начать. — Теплее, чем в Сеуле, но по-своему. Люди более открытые, наверное. Меньше думают, что о них скажет сосед. И море там… Понимаешь, всё другое — красивое, многим приятное, но просто не родное. Я как-то не смог там прижиться, хотя у меня были и друзья, и хобби. А ещё я сильно скучал по корейским дождям. Феликс улыбается, чуть смягчаясь. — У нас в Австралии дожди — как праздник. Там в основном солнце, жара, а если дождь — то ливень, который за час может затопить половину улиц. Я… кстати, тоже не по стандарту назвался, — он не слегка смеётся. — Мне двадцать шесть. Они ещё немного перебрасываются вопросами: о еде и хороших заведениях, об образовании (Феликс, оказывается, ограничился только колледжем) и о любимых фильмах. Потом, когда в палатке становится душно, Хёнджин предлагает пройтись. На улице воздух свежий и пахнет чем-то металлическим. Они идут вдоль ряда палаток и курят, переговариваясь то о мелочах, то о странностях, которые видели за неделю. Разговоры лёгкие, чуть смешные, и в них нет ничего, что напоминало бы о событиях дня, но именно это и даёт передышку обоим. К вечеру они возвращаются. Свет внутрь палатки пробивается плохо, но достаточно, чтобы видеть друг друга. Феликс устраивается с края, облокотившись на свернутый рюкзак вместо подушки. Он что-то ещё говорит, но через пару минут его голос стихает. Хёнджин, оставаясь сидеть, замечает, что тот уснул с чуть приоткрытым ртом, а ладонь зажата под щекой. Как детсадовец — вот-вот потекут слюни. Хёнджин тихо вздыхает, оглядывается и, не найдя ничего лучше, аккуратно накрывает его своей кожанкой. Некоторое время просто сидит, прислушиваясь к ровному дыханию Феликса, и думает, что странно — он чувствует себя спокойно, хотя ничего в происходящем спокойным не назовёшь. Часы показывают почти одиннадцать, когда тишину разрывает далёкий, но неприятно отчётливый звук. Сначала — как будто кто-то ударил по забору. Потом — ещё раз. И снова. Хёнджин напрягается, прислушивается. Со стороны дальнего сектора, за периметром, доносятся срывающиеся на крик звуки. Ему не нужно вслушиваться долго, чтобы понять — это заражённые. Феликс открывает глаза, дезориентированно моргает, но, уловив тревожное выражение Хёнджина, быстро садится. — Что это?.. — Не знаю, — тихо отвечает тот, хотя прекрасно понимает. Снаружи ещё кто-то ходит, слышны короткие команды, но не громкая тревога. Хёнджин напрягается: если система оповещения молчит, значит, либо её не включили, либо она не работает. Он смотрит на Феликса — тот уже окончательно проснулся и явно ждёт, что он скажет, что делать. — Нужно проверить, где здесь система оповещения, — говорит Хёнджин тихо, но уверенно. — Пока не поздно. Феликс коротко кивает и они, обуваясь, начинают собираться — на случай, если не смогут вернуться за вещами. Об этом они, вообще-то, не договаривались — просто, наверное, всё настолько очевидно-пугающее, что не требует лишних слов. Феликс достаёт из рюкзака гаечный ключ, но Хёнджин не спрашивает — сам сегодня утром добивал свой хромой стул, чтобы защищаться хоть чем-то. Он лишь просит, чтобы Феликс держал его и дальше в руке, а сам прячет в карман кожанки раскладной ножик. Они идут вдоль палаток, стараясь не привлекать внимания, и всматриваются в каждый столб — военные говорили, что на одном из таких будет висеть новенькая система. Когда они находят небольшую коробку с торчащими из неё кабелями, Хёнджин понимает, что система ни черта не новая. Жмёт на кнопку, но та лишь заваливается внутрь, а на пальце остаётся липкий след пыли. — Отлично, — он сухо усмехается, но в голосе больше злости, чем юмора. — Даже предупредить людей нельзя. Феликс кидает тревожный взгляд на забор, а потом на людей, собирающих вещи в своих палатках. К этому моменту почти все на улице, где-то громко плачут дети, кто-то уже бежит в сторону блокпоста, пока кто-то пытается собрать группу вокруг себя. — Дай попробую. Феликс осторожно отпихивает его в сторону, начиная рассматривать коробочку. Он немного вертится рядом, забавно наклоняя и задирая голову, но так и не успевает ничего сделать, потому что со стороны забора раздаётся металлический треск и какофония из криков. Не человеческих — и от этого ещё хуже. Дальше всё происходит слишком быстро. Снова лязг металла, будто что-то очень тяжёлое ударилось о сетку. Потом ещё. Чьи-то крики и плач с другой стороны сектора, бегущие люди, приказы редких военных, которые тут же тонут в гуле паники. — Бежим! — Хёнджин резким движением хватает Феликса за руку, почти волоча его в сторону блокпоста сквозь толпу. Происходящее напоминает Хёнджину начало четвёртого фильма о Гарри Поттере: толпа, крики, кровь — и хрупкая рука Феликса в его, отпусти которую они бы точно потерялись, затоптались. Феликс и не очень его волнует, но у него есть гаечный ключ — длинный и увесистый. А это всяко лучше, чем раскладной ножик. Феликс ему нужен как минимум до того момента, пока они не доберутся в новую точку безопасности. Пока бежит, Хёнджин старается всматриваться в происходящее по сторонам, как и говорили делать в училище. Поэтому он вовремя замечает, как слева, из тени палатки, выскакивает фигура — не военный и не гражданский. Лицо перекошено, глаза пустые, и только рваное дыхание напоминает, что это когда-то был человек. Заражённый бросается прямо на них. Хёнджин не успевает думать. Отбирает ключ, ставит Феликса за собой — неумышленно — и бьёт заражённого по плечу. Звук глухой, неприятный. Второй удар — в висок. Потом ещё несколько по лицу, пока тело не обмякает, и они уже бегут дальше, не оборачиваясь. У блокпоста — хаос. Машины заведены, но прибиться к ним почти невозможно: люди кричат, толкаются, военные пытаются направлять поток, но толпа только сильнее сбивается в кучу. Где-то со стороны уже доносится знакомая автоматная очередь. Хёнджин быстро окидывает взглядом территорию. И замечает — чуть в стороне, за грузовиком, суетятся учёные. Их всего трое: девушка и двое мужчин в белых халатах, рядом пожарный с рацией. Они явно готовятся к отъезду, но без толпы. — Туда, — Хёнджин кивает, и они с Феликсом резко сворачивают. Девушка-учёный вскидывает на них взгляд, но не успевает ничего сказать, потому что Хёнджин уже распахивает дверь минивэна и заталкивает Феликса внутрь. Следом забирается сам. Пожарный коротко хмурится, но места хватает, поэтому ничего не говорит. За руль садится невысокая рядовая, на пассажирское рядом — младший сержант, которого они, кажется, видели днём на входе. Они спорят о том, куда и как выезжать, когда в салон вваливается ещё четверо: худой мальчишка лет семнадцати, две девушки и низкий полицейский с пистолетом на поясе. — Это не для гражданских! — возмущается сержант, не собираясь уступать. В одно из стёкол уже начинает долбиться заражённый, пока рядовая за рулём растерянно косится на сержанта. Кажется, он говорит что-то ещё, но Хёнджину просто не хватает терпения это слушать, а тем более — стоять. Достав из кармана раскладной нож, он обходит сиденье и в одно движение прижимает к горлу сержанта холодное лезвие, другой рукой фиксируя его голову, слегка оттянув назад. — Дай своей подчинённой команду, — тихо, почти ровно, готовясь вот-вот атаковать. — Иначе зарежу вас обоих. Лезвие под углом касается кожи над сонной артерией, а предплечье намертво блокирует шею — вырваться невозможно. Сержант и не пытается — использованию холодного оружия обучают далеко не всех, но он наверняка знаком с техникой и способен отличить простое запугивание от холодной готовности — Хёнджин только её и ощущает. — Выезжай, — говорит он, когда в багажник машины толкается ещё несколько заражённых. Машина резко трогается, вырываясь с территории зелёной зоны, и за окнами всё быстрее мелькают тёмные силуэты и смазанные пятна палаток. Оглядываясь, Хёнджин успевает рассмотреть, как только недавно укушенный парень поднимается из лужи собственной крови и начинает бежать за машиной. Девушка-учёная начинает объяснять дорогу к какому-то месту, двое мужчин начинают обсуждать «сократившийся инкубационный период», а Хёнджин, наконец, убирает лезвие с горла сержанта, ловя на себе его недовольный взгляд. Холодные глаза в отражение водительского зеркала — не проблема, Хёнджина они не волнуют. Но, пряча в карман нож, он ловит на себе ещё один — испуганный, напряжённый, Феликса. Неприятно становится лишь на мгновение, потому что от происходящего на улицах почти парализует страхом — животным, липким и стягивающим внутренности.