Портреты – всё, что от них останется

Феликс до этого момента считал, что его самой безумной поездкой была поездка с Хёнджином на мотоцикле — рваные, но ловкие движения, резкие повороты, езда по тротуарам и на красный свет… Но, как оказывается, то были лишь цветочки в маковом поле. Рядовая держит руль так крепко, что появляется ощущение, будто она его вот-вот сломает пополам. Её губы сжаты, а глаза мечутся между дорогой и зеркалом заднего вида. С ней разговаривает другой военный — сержант на пассажирском. Он говорит много, низким голосом, но когда рядовая изредка возражает в ответ — срывается. Феликс пропускает момент, когда их переговоры из обсуждения переходят в настоящий спор — мат через слово, повышенный тон, ещё более резкие движения рядовой. Сбоку от Феликса сидят трое учёных — один совсем тихо плачет, глуша звуки в кулаке лишь в те редкие моменты, когда к нему оборачивается сержант с просьбами «завалить своё учёное ебало». Другой выглядит поспокойнее — что-то записывает в блокноте под методичную диктовку девушки. Она смотрит в окно, с губ срываются торопливые обрывки: — Заражённый поднялся из крови. Значит, был недавно ранен. Инкубационный период сократился, пометка: изучить структуру крови новых заражённых. Листы в порядке?.. Как учёный «поспокойнее» всё ещё умудряется писать — Феликс не знает и даже немножко завидует его способности держаться задницей за сидение. Машину вечно дёргает и заносит в стороны на скорости, и когда рядовая объезжает чьи-то тела, резко сворачивая, Феликс глотает воздух вместе со своим страхом. За окном рушится мир. Там горит магазин, пламя жадно облизывает вывеску и пожирает стёкла, изнутри вырывается густой чёрный дым. Чуть дальше двое бегут от преследующих их заражённых. Женщина вцепилась в руку ребёнка, они почти падают, споткнувшись, но не останавливаются. Заражённые всё равно быстрее — в момент, когда первый сбивает с ног ребёнка, Феликс отворачивается к лобовому. На перекрёстке перевёрнутый автобус, его окна выбиты, и внутри мелькают тени, слишком хаотичные, чтобы принадлежать живым. Феликс сидит втиснутым между чужими плечами и ощущает себя лишним, случайным пассажиром в этом минивэне. Все эти люди — военные, учёные, даже полицейский с женщинами и подростком — знают друг друга. Знают, что делать, куда ехать (ладно, плачущий учёный и подросток всё-таки как будто не очень). А он внезапно оказывается мальчишкой — не мужчиной, а именно просто мальчиком, следующим за взрослым, — которого втянуло в их отчаянный марш-бросок. Единственный знакомый рядом (тот самый взрослый) — Хёнджин. Но с ним теперь тоже не так спокойно, как было в палатке, пока тот дремал, с разбросанными по скрученной куртке волосами и безмятежным лицом. Потому что в памяти ещё свежо то, как он приставил нож к горлу сержанта, холодно пообещав прирезать. Всё произошло так быстро, что Феликс не сразу понял, чего больше было в том движении: отчаянного запугивания или настоящей угрозы. Мог ли он тогда действительно перерезать военным глотки? Эта холодная уверенность, с которой Хёнджин держал нож… она казалась ненаигранной. Словно он и вправду мог убить живого человека — не заражённое безвольное нечто, бросившееся на Феликса на парковке дома. Феликс невольно бросает на него взгляд. Хёнджин сидит рядом, напряжённый, но спокойный. Его взгляд цепкий, он выхватывает детали за окнами — где мелькнула группа заражённых, где опасный завал. Он будто контролирует ситуацию, даже когда вокруг всё рушится. И от этого в Феликсе снова шевелится противоречивое чувство: тревога вперемешку с какой-то глупой, животной тягой быть ближе. Машину снова резко дёргает вбок — рядовая обходит на скорости рухнувший фонарный столб. Феликс вздрагивает, сердце срывается в бешеный ритм. Он вжимается в сиденье и чувствует, как его пальцы сами собой находят кожу возле ногтей. Он уже почти не замечает, как дёргает кутикулу до красных полосок — тревога и страх грохочут, и разобрать хоть что-то кроме них не удаётся. И вдруг — лёгкое прикосновение. На мгновение Хёнджин касается его руки, сжимает пальцы, и Феликс замерзает, будто его ударило током. Контакт длится всего несколько секунд, но они будто растягиваются до бесконечности. Потом Хёнджин отпускает, отводит взгляд и тихо, так что слышит только он, говорит: — Не так. Это только хуже делает. Найди что-то другое, чтобы отвлечься. Считай, например. Вдох — выдох. Раз-два-три. Его голос не приказывает и не уговаривает — он просто констатирует. И Феликс ловит себя на том, что автоматически пробует: вдохнуть, выдохнуть, посчитать до трёх. Руки всё равно дрожат, пальцы дёргаются от нервов — помогает смутно, но он хотя бы перестаёт ковырять кожу. Хёнджин вновь разворачивается к нему, мерит его руки каким-то слишком долгим взглядом, словно что-то обдумывая. А затем просто берёт в свои, сжимая так, чтобы больше не дрожали. И, прежде чем он вновь проговаривает, Феликс успевает отметить спокойствие его тела: ни дрожи, ни каких-то хаотичных движений. — У меня такое часто бывало и бывает до сих пор. Поэтому я быстро такое замечаю у посторонних и… В общем, не вреди сейчас себе. Можешь мять мои — я пальцами давно не хрустел. Оставляю их на тебя. Его голос смягчается — таким он говорил с ним в зелёной зоне, пока её не проломили заражённые. Феликсу от этого не становится сильно легче, потому что контраст вновь оказывается слишком резким: непоколебленные удары по заражённой на парковке, ледяная готовность с ножом у чужого горла, и — мягкая, заботливая интонация в разговоре. Феликс вдруг понимает, что спокойнее ему становится ненадолго и лишь тогда, когда идёт диалог, поэтому решается спросить первое, что приходит на ум: — У тебя типа невроза? Или что-то другое?.. — он чуть крепче сжимает один из хёнджиновых пальцев, затем отпускает. — Наверное. Я, если честно, сам не очень понимаю, что со мной. Это… — он ненадолго замолкает, вздыхает, мысленно что-то взвешивая, а затем совершенно буднично продолжает: — Развилось после службы. Психиатр что-то говорила, но я не очень вникал. Пока пью таблетки, чувствую себя нормально. Феликс вдруг замечает, что ему самому от этих слов — спокойного голоса Хёнджина — становится легче. Сердце всё ещё грохочет, но он может различать другие звуки и ощущения. А ещё ему начинает казаться, будто Хёнджин, находясь вместе с ним в стрессе, выдал что-то очень личное. Феликс вполне может додумывать и искать в повседневной подробности какие-то потаённые смыслы, но, пока он этим занимается, тревога внутри чуть затихает. — У тебя есть эти таблетки с собой? — Да, пару пачек. Не переживай, я не начну бормотать состав освежителя воздуха и наматывать круги по комнате, — сводит в шутку Хёнджин, и Феликс понимает, что тот хочет съехать с темы. — Не переживаю. Мы в машине, стиснутые чужими телами — при желании и встать не выйдет. Замолкнув, Феликс начинает отматывать диалог назад, чтобы как-то его продолжить. Всячески мять и сжимать длинные пальцы Хёнджина — дело приятное, даже занимающее мозги, но в комплексе с диалогом работает эффективнее. — Ты служил, получается? — Ага, до универа решил отстреляться. А ты, очевидно, нет? — без насмешки, скорее даже с лёгкой улыбкой в голосе, произнёс Хёнджин. — Рыбак рыбака видит издалека, а ты явно не рыбак. Я не в обиду, если что. — Да не, всё нормально. Что тут на правду обижаться? — Но как тебе дали отсрочку? Поддельная инвалидность? — он подмигивает, заговорчески понижая голос. У Феликса от его простого и доброго тона расползается лёгкое тепло — почти согревающее в этом ужасе. — Я же из Австралии, гражданство у меня тоже австралийское. — А тебе из Австралии никаких повесток не приходило? Или у вас не принято служить? Я не очень хорош в этом, сорян. — Думаешь, я очень хорош? — хихикнул Феликс, сжимая и отпуская его руку уже совсем легонько. — У нас призывы вроде отменили давно. Служат только те, кто хотят. — То есть психопаты, — заключает Хёнджин. — Вот один, кажется, на пассажирском спереди сидит. Младший сержант, — на последних словах он чуть кривит голосом, но больше ничего не произносит. А Феликс не знает, что ещё говорить. Он больше не пытается продолжить диалог, довольствуясь теми крупицами личного, которые смог выудить. Теперь Хёнджин не просто знакомый, а чуть лучше изученный знакомый с каким-то понятным прошлым. То, что много подробностей для него всё же остались неясными, Феликс не успевает обдумать, потому что снаружи грохочет взрыв. Машину освещает оранжевое зарево: горит здание, дым валит прямо на дорогу. Рядовая ругается сквозь зубы, выкручивает руль, и ещё несколько автомобилей позади них сворачивают вместе с ними в другой переулок. — Мы не можем так! — срывается один из учёных, тот, что до этого был самым спокойным. — Нужно ехать к исследовательскому центру! Там оборудование, там лаборатория! — Мы не успеем, — отрезает сержант. — Центр в противоположной стороне, а там происходит пиздец. — Тогда к штабу! — вмешивается рядовая. — Нас там прикроют. — Скорее всего, штаб уже пал, — отвечает сержант и грустно трясёт потухшей рацией. Его голос хриплый, раздражённый и усталый. — Нам нужен свой ориентир. Потом разберёмся. И тут учёная, та, что до этого методично озвучивала происходящее и лишь в начале ненастойчиво что-то предлагала, вдруг наклоняется вперёд, и глаза у неё загораются какой-то упрямой идеей: — Есть клиника. Ветеринарная. Я работала с ними, когда искали переносчиков. Там оборудование, парковка в подвале, и район относительно спокойный. Там и сейчас должно быть чисто. Едем туда. В машине поднимается гул голосов — одни возражают, другие соглашаются, третий рыдает. Феликс замечает, как начинает беситься на него вместе с сержантом. В конце концов решает рядовая — звания и их обязательства отлетают в общем хаосе: — Поедем. И минивэн снова рвётся вперёд. Феликс прижимается к Хёнджину, утыкаясь взглядом в окно по его сторону. Улицы вокруг выглядят как кошмар: витрины разбиты, машины врезались друг в друга, на асфальте тёмные густые полосы крови. Несколько заражённых бросаются к их машине, бьются о двери, но рядовая ускоряется, и те остаются позади. Всё это кажется сном, слишком ярким и пугающим, чтобы быть реальностью. Он мнёт руку и снова смотрит на Хёнджина. Тот держится прямо, взгляд цепкий, лицо сосредоточенное — ноток веселья на них как и не бывало. И ни паники, ни истерики. Только холодная уверенность. Феликс думает: «А кем он служил? Откуда у него всё это? И что будет дальше, если однажды он перережет кому-то глотку?». Машина делает последний резкий поворот, и вдруг шум улиц стихает. Они въезжают в район, где дороги относительно чисты, дома стоят целыми, а воздух кажется спокойнее. Здесь нет дыма, нет толп заражённых, только пустота и тревожная тишина. — Вот, — учёная указывает вперёд. — Там. Ветеринарная клиника. И действительно — среди рядов домов виднеется небольшое здание с зелёной вывеской. Двери закрыты, окна целые. Снаружи всё выглядит почти нормально. Почти так, словно весь остальной мир не рухнул. — Ты же электрик, да? — вдруг спрашивает у него Хёнджин и, не дожидаясь какого-то ответа, говорит: — Тут двери автоматические. На подземной парковке будут такие же, скорее всего. Сможешь сделать так, чтобы они закрылись и больше не открывались? — Смогу, но мне понадобится время и… кто-то рядом, — чуть подумав, заканчивает Феликс. — Там ничего сложного, за стойкой должна быть небольшая система. Потом могу что-то понадёжнее придумать, но на сейчас сработает. — Точно? Они не откроются посреди ночи? — серьёзно уточняет Хёнджин, катаясь по его лицу взглядом. Феликс чувствует вес давления — нетяжёлый, но ощутимый. — Нет, не должны. Зависит от электричества. Если его отключат, могут и открыться. От системы тоже зависит. Но не должны, я такие много раз чинил. — Хорошо, — выдыхает Хёнджин и чуть наклоняется вперёд к сержанту. — Эй, младший, важный вопрос. В отражении водительского зеркала Феликс замечает, как сержант оглядывается и кривит губами от очевидно насмешливого прозвища. — Клиника точно кишит каким-то заражённым персоналом. Нужно будет зачистить. — Походу дела разберёмся, не? — раздражённо бросает сержант, очевидно не намеренный слушать Хёнджина. Но тот всё равно продолжает с уверенностью: — Двери тоже нужно будет заблокировать, а ты ебёшь как? Вот я не очень, зато электрик — да. Нужно будет разбиться: кто-то останется подальше от входа, чтобы не мешался, а кто-то должен заняться зачисткой и остаться с электриком. — Я могу заняться зачисткой, — сидящий позади полицейский влазит в обсуждение. Всю дорогу он оставался настолько тихим и непримечательным, что Феликс о нём успел забыть после разговора с Хёнджином. Голос у того уверенный, настроенный. Такому хочется довериться. — Предлагаю сделать по-другому. К обсуждению присоединяется и пожарный, о присутствии которого Феликс тоже благополучно успел забыть. По его интонации становится понятным, что он не предлагает, а утверждает. И, несмотря на его молчаливость и непричастность на протяжении всей поездки, уверенности от него исходит даже больше, чем от Хёнджина. — Ты, — пожарный указывает на полицейского, а затем на Феликса, — будешь рядом с ним. Вы, — он обводит пальцами Хёнджина и военных, — пойдёте в зачистку. Когда двери будут заблокированы, мы вчетвером спустимся осмотреть парковку. Остальных в какую-нибудь комнатку. Точно не фойе, слишком близко к дверям. Заражённые могут увидеть. — Исключено. У заражённых наблюдается катаракта, — говорит учёный «поспокойнее». — На всякий случай. У стекла всё ещё опасно, хоть оно и поплотнее обычного должно быть, — твёрдо продолжает пожарный. — А этого, — он без раздражения, даже с каким-то сочувствующим пониманием, указывает на плачущего учёного, — чтобы от себя ни на шаг не отпускали. У парня истерика — хоть заткни его, в таком состоянии всё равно что-то учудит. На какое-то время в салоне повисает тишина — все явно обдумывают свою роль в предложенном плане. Может, пытаются придумать альтернативу. Феликсу думать нечего — он лишь немного переживает за Хёнджина. Почему его, обезоруженного, отправляют на зачистку? Слышал ли пожарный разговор о службе? Чем Хёнджину обороняться и «зачищать»? Только от одной мысли о том, что другие будут убивать пусть и заражённых, но когда-то людей, у Феликса неприятно сводит желудок. — Почему я? — словно думая об одном и том же, озвучивает резонный вопрос Хёнджин. — Тебя как зовут? — зачем-то уточняет пожарный. — Хван Хёнджин. — Бан Чан, — механически представляется пожарный. — По тебе видно, что ты служивший, Хёнджин. Ты наблюдательный, ловкий и, насколько я заметил, умеешь быстро реагировать. Если я ошибаюсь, останешься с остальными. Хёнджин, как и Феликс, удивлённый такой проницательностью названного «Чаном» пожарного, никак не возражает. — Возьмёшь что-то тяжёлое и длинное. В фойе точно какая-то швабра найдётся. И будешь поближе к вооружённым держаться. Хёнджин лишь кивает, словно не напуганный предстоящей ему задачей, и в салоне вновь виснет напряжённая, полная разных тревожных размышлений, тишина. Когда минивэн останавливается у входа, а двигатель глохнет, все лишь подтверждают свою готовность следовать плану. Даже заплаканный учёный, чересчур девствующий на нервы сержанту, чуть успокаивается, прижимаясь к своему коллеге «поспокойнее». Тишина падает на всех сразу. Феликс слышит, как в его ушах ещё гремит эхо взрыва, а сердце так громко бьётся от страха, что кажется, будто его слышат все вокруг. Он не знает, что ждёт их за этими дверями. И Хёнджин, даровавший ему иллюзию спокойствия, больше не держит его за руки и не успокаивает болтовнёй — выйдя из машины, он прибивается к военным. А рядом с Феликсом оказывается полицейский и какая-то девушка. Они кажутся ему похожими — тёмные волосы, одинаковая форма губ… «Должно быть, брат и сестра», — предполагает Феликс, понимая полицейского, явно не желающего отпускать её из виду. Взгляд у девушки тревожный и испуганный, но мягкий, из чего Феликс делает предположение, что она доверяет своему брату. Он решает поступить так же — довериться. Потерявшую бдительность тревогу вновь пробуждают только два фактора: страх не оправдать ожидания группы и, почему-то куда более сильный, страх за Хёнджина. Прежде чем зайти внутрь клиники, Феликс пытается поймать его взгляд, но не успевает — всё происходит слишком быстро.

***

Феликс всё ещё держится ближе к нему, чем к остальным. Даже после того, как Хёнджин приставил к горлу сержанта нож, он умудряется преодолеть страх (Хёнджин точно видел его в глазах, когда машина только тронулась). В какой-то момент его пальцы начинают сдирать кожу у ногтей, и Хёнджин, зная из личного опыта, как неприятно от этого потом, подсовывает свои руки и говорит что-то на автомате. Сознание чуть проясняется, когда Феликс начинает мять его ладонь — сначала неровно, неловко, будто он сам не замечает, что делает. Хёнджин позволяет продолжать, потому что это в каком-то странном смысле успокаивает и его самого. Всё вокруг гремит и рушится, напряжение в машине растёт: люди спорят, планируют, командуют (точнее, командует — один противный сержант). А он замечает только то, как Феликс сжимает его пальцы, как бросает короткие взгляды, пытается вести разговор о его расстройстве, о службе — о чём угодно, лишь бы заглушить собственный страх. И почему-то именно в этой суете он кажется Хёнджину… светлым. Слишком ярким для этого мрака, слишком живым, чтобы его можно было не заметить. Он не понимает, почему так. В другой ситуации счёл бы это странным — зачем ему, привыкшему к холодному расчёту и постоянной настороженности, вот так ощущать чужое тепло? Хёнджин от него отвык за время службы, с чем справиться не помогла ни учёба, ни сеансы у терапевта, и он больше не пытался его выуживать. Но сейчас он не ищет объяснений. Он просто отмечает: рядом есть тот, кто не даёт ему окончательно замкнуться в собственной жёсткости. Чан говорит уверенно, и Хёнджин слушает. Слова складываются в чёткий план, без лишних «может» и «если». И всё же Хёнджин чуть скептически щурится: слишком гладко звучит. Он привык доверять только собственным решениям. Но в то же время признаёт — пока никто не предложил ничего лучше. А значит, придётся идти в зачистку, даже без оружия. Он невольно отмечает: Феликс это понял тоже и именно поэтому так пристально следит за ним. Когда минивэн останавливается и двигатель смолкает, первое, что делает Хёнджин — проверяет глазами Феликса. Тот выходит неуверенно, сразу прибивается к полицейскому и девушке. Хёнджин замечает, как полицейский почти машинально заслоняет девушку и Феликса собой. И только тогда у него появляется возможность сосредоточиться на предстоящем. Клиника кажется тихой, слишком тихой. Вывеска висит ровно, окна целые. Но тишина давит. Шестое чувство подсказывает: именно такие места редко бывают по-настоящему безопасными. Двери медленно разъезжаются перед ними, глазам открывается вид на бардак в фойе: пустые переноски для животных валяются под ногами вместе с какими-то бумажками, где-то виднеются крупные капли крови. Не давая остальным пройти внутрь, Хёнджин поднимает с пола чей-то забытый кроссовок и бросает вглубь коридора, намеренно создавая шум. Всё происходит быстро: к ним выбегает сразу несколько заражённых в заляпанных кровью и рвоте халатах, руки тянутся, рваные рты раскрываются в каком-то непонятном скрежете. Рядовая реагирует мгновенно — выстрелы гремят один за другим, воздух наполняется порохом, дверцы стеклянных полок звенят осколками. Хёнджин отшатывается в сторону, пропуская вперёд военных. Он видит, как Феликс подбегает к стойке вместе с девушкой, как полицейский заслоняет их собой, готовясь в любой момент выстрелить. И от этого внутри чуть отпускает: по крайней мере, Феликс не один. Сам Хёнджин, не имея оружия, хватает первое, что попадается под руку: длинный металлический держатель от вешалки для халатов. Тяжёлый, со ржавчиной на краях, но достаточно крепкий, чтобы стать оружием. Он обхватывает его обеими руками, проверяет вес, и только теперь чувствует, как напряжение полностью собирается в мышцах. — Вперёд! — бросает сержант. Хёнджин идёт вместе с ними, но всё равно успевает оглянуться назад. В фойе Феликс — живой, целый. Этого достаточно, чтобы он шагнул вперёд и сосредоточился на бою. Они убивают ещё нескольких заражённых, прежде чем подняться на второй этаж. Коридор тянется длинной полосой, двери приоткрыты, пол в следах грязи и крови. Лампы на потолке слабо мигают, но виднее от этого не становится — тут всё так же тускло, как и на первом этаже. — Проверим кабинеты, — бросает сержант, оставаясь чуть позади, прикрывать. Хёнджин идёт впереди с рядовой. Сердце гулко стучит в висках, нормального оружия у него нет — лишь металлический держатель, которым он успел лишь единожды отбиться раньше. Когда они распахивают дверь ближайшего кабинета, темнота будто бросается в лицо. Рядовая первой переступает порог. Хёнджин идёт следом, но в ту же секунду из-под стола, из тени резко вырывается заражённый. Он вцепляется в её голень с тем же рычащим скрежетом, сбивая с ног. Рядовая падает с глухим стуком, рука со скользкой от пота ладонью сжимает карабин, но все силы идут на то, чтобы другой ногой отпихивать заражённого. — Бери! — рычит она, вытягивая оружие вперёд. Хёнджин не думает. Он хватает карабин обеими руками, прижимает приклад к плечу. Движение вспоминается телом — старые тренировки, отголоски службы. На долю секунды задерживает дыхание и жмёт на спуск. Выстрел рвёт звуки борьбы. Пуля сносит заражённому половину черепа, брызги крови летят в разные стороны, тот обмякает и валится в сторону. Хёнджин переводит дыхание, пальцы дрожат, но оружие уже ощущается как продолжение рук. Давно у него не было такого ощущения. — Всё… всё нормально, — пытается уверить рядовая, отталкивая труп ногой. Но когда она поднимает штанину, в тусклом коридорном свете виднеется свежий рваный след от зубов, кожа разорвана, кровь хлещет. Хёнджин не до конца понимает, как работает этот вирус, но знает точно — укус не пройдёт бесследно. Простая обработка спиртом не поможет, в клинике наверняка есть вакцина от бешенства, но для животных — другая дозировка. Да и не уверен он, поможет ли всё то, что обычно помогает от бешенства. Он встречается со взглядом рядовой — и видит понимание. Она пытается улыбнуться, даже отмахивается, сглатывая подступающие слёзы: — Я продержусь. Мы спустимся и что-нибудь придумаем. Не останавливайся из-за меня. В дверях уже появляется сержант, замечая кровь и замирая на месте, так и не успев ничего сказать — Хёнджин поднимает карабин. Его палец ложится на спуск сам собой, голос звучит глухо: — Прости. Выстрел. Тело рядовой дёргается, и она падает обратно на пол. Сержант, до этого перебывавший в тихом ужасе, взрывается криком: — Ты что наделал, тварь?! — он вжимает Хёнджина в стену, карабин почти вылетает из рук. — Она была ещё живой! Она могла… — Она уже была мёртвой, — холодно перебивает Хёнджин, глядя прямо в глаза. — Ты это понимаешь. Я просто сделал то, что должен был. Быстро, одним выстрелом. Чтобы не мучилась. Несколько секунд сержант давит, зубы скрипят, дыхание свистит от ярости. Хёнджин представляет, как у него сейчас чешутся руки ударить. Но в его глазах — то самое знание, которое невозможно отрицать. Он отпускает, резко отталкивая Хёнджина. — Чёрт возьми… — выдыхает он и разворачивается, потирая переносицу. — Забери у неё магазины. И пошли дальше. Хёнджин молча опускается к телу заражённой, дрожащей рукой поправляя лезущую в глаза чёлку. Он старается не представлять её последние мысли, чувства, панику, сжимающую сердце. Карабин тяжёлый, но ложится в руки уверенно. Он вынимает магазин, проверяет карманы — находит два запасных. Засовывает их в разгрузку, не задерживаясь — не давая совести проснуться и начать грызть его за то, что было правильным. Они идут дальше по этажу, но там — пусто. Кабинеты открыты, кое-где следы борьбы, но заражённых нет. Пустые коридоры кажутся слишком громкими от звука их шагов. — Чисто, — тихо заключает сержант, и они начинают спускаться обратно. Когда они возвращаются вниз, фойе встречает их тишиной. Феликс подпирает баррикаду из каких-то шкафов у дверей, за которыми стоят несколько заражённых, прибежавших, вероятно, на выстрелы. Двери не разъезжаются — значит, эта часть плана прошла гладко. Щёки у Феликса красные и блестят от пота, в глазах напряжение, но он цел. Хёнджин позволяет себе выдохнуть, не обращая внимания на устремлённые к нему взгляды — уходил-то он с двумя военными, а вернулся с одним и с оружием в руках. Но никто так и не успевает ничего спросить — сержант внезапно хватает Хёнджина за ворот куртки, с силой вжимая в стену. Воздух вырывается из лёгких, и прежде чем Хёнджин успевает что-то сказать, кулак врезается сбоку в рёбра. Боль режет, заставляя его согнуться и осесть на одно колено, но взгляд всё равно цепко держится на сержанте. — Ты думаешь, герой? — сержант буквально рычит, склонившись сверху. — Ты не попытался что-то предпринять, даже не посоветовался со мной. Она была ещё живой! Мы могли отдать её учёным… Даже если бы не спасли — стала бы подопытной крысой! Хёнджин стискивает зубы, пытается подняться, но сержант снова вжимает его плечом в стену. — Эй, хватит! — голос резкий, как удар. К ним подбегает Чан, хватает сержанта за руку и оттягивает назад. — Успокойся, немедленно. Он тебе не враг. — Не враг?! — сержант резко разворачивается к остальным, указывая на Хёнджина. — Этот уёбок нас всех убьёт. Дай ему волю — и он решит за каждого, кто жив, а кто уже нет. В ответ Хёнджин наконец распрямляется, отдуваясь, но голос звучит удивительно ровно: — В армии сейчас принято так со старшими разговаривать? Сержант скидывается, будто сказанное ударило сильнее, чем он Хёнджина. — Старший? Ты где и как долго служил, что ты тут «старший»? — Два года службы, — отрезает Хёнджин, вновь поправляя волосы. — Старший сержант бригады специального назначения. Это мне нужно спрашивать, где и как долго ты служишь, раз всё ещё младший. Тишина падает неожиданно. Учёные переглядываются, кто-то хмыкает с недоверием, кто-то напрягается ещё сильнее. — Врёшь, — сержант сплёвывает в сторону, но в его голосе уже меньше уверенности. — Слишком нежный для такого. — Хочешь — верь, хочешь — нет, — Хёнджин поправляет карабин на плече. — Мне, откровенно говоря, похуй кто и где служил. Это всё равно не меняет правильности того, что я сделал. Она была уже обречена. Ты должен понимать это, а не бросаться на меня с кулаками, младший. — Ли Минхо, придурок, — и он замолкает, зубы скрипят, кулаки сжаты, но дальнейшие слова застревают. — Я двери заблокировал, — вдруг негромко вмешивается Феликс. Его мягкий голос прерывает тяжёлое молчание. — И вход, и паркинг. Здесь безопасно, но в паркинг лучше уже утром спуститься, когда станет светлее. Слова звучат почти буднично, но в них есть что-то твёрдое. Как будто простая констатация факта. Все на секунду смотрят на него, и напряжение чуть-чуть ослабевает. — Утром так утром, — бурчит Чан. — Сейчас всем нужно выдохнуть. Минхо уходит в сторону, оттолкнувшись от стены, но глаза ещё долго сверлят Хёнджина. Хёнджин же впервые за всё время позволяет себе перевести взгляд на Феликса. Красные щёки, пот, усталость — и всё равно он выглядит для него тем самым светлым пятном во всей этой тьме. Когда Чан всё-таки предлагает остаться на эту ночь в фойе, никто не возражает. Время уже точно за полночь, все выглядят уставшими и готовыми уснуть прямо на полу. От былого напряжения не остаётся и следа — все разбиваются на группки, начиная обсуждать какие-то свои вопросы. Паренёк лет семнадцати вместе со светловолосой девушкой устраиваются на диване и лезут в телефон. Из разговора про родителей, Хёнджин выясняет, что паренька зовут Чонин, а девушку, приходящуюся ему учительницей, Лия. Чан тоже утыкается в телефон, но быстро сдаётся, опускаясь на пол рядом со стойкой. Учёные ведут своё обсуждение, а Минхо пользуется рацией. — Младший сержант, приём. — Штаб, — звук вырывается с помехами, из разговора выпадают целые предложения. — … Свяжись утром… Хёнджин быстро устаёт от попыток вникнуть в разговор и, не отходя от стены, к которой был прижат, опускается на пол. Оружие кладёт в сторону, рюкзак стягивает с плеч и ставит по левую руку. Феликс садится рядом почти неслышно — настолько осторожно, что Хёнджин замечает его только по изменившемуся воздуху рядом. Разговаривать тот не начинает, но взгляд… Слишком прямой, слишком внимательный, будто он пытается прочитать в Хёнджине что-то, чего не понимает. Хёнджин криво усмехается, вытаскивая из переднего кармана рюкзака мятую пачку. — Ты так смотришь, будто я обязан отчёт сдать, — бормочет он, вытягивая сигарету. Зажигалка щёлкает, и воздух быстро наполняется резким дымом. — Будешь? Феликс качает головой, чуть сморщившись. — Я только «Camel» курю. Да и… сейчас как-то не тянет. — Переборчивый ты, — Хёнджин выпускает в сторону сизый поток и на миг прикрывает глаза. — И «Camel», и «Winston» лёгкие портят. Зато мозги одинаково на место ставят — зря отказываешься… Он тянется за третьей тягой, но не выдерживает этой тишины. Феликс молчит, а взгляд всё ещё прожигает сбоку. Приходится выдохнуть и заговорить, хоть сил и нет. — Мы вошли в кабинет, — слова даются тяжело, будто снова приходится касаться свежей раны. — Она первая шагнула. Из темноты один выскочил… повалил её. Она передала мне оружие, я успел выстрелить, но… — он сглатывает, сжимает сигарету так, что пепел сыпется на джинсы. Отряхивается. — Уже было поздно. Укус. Она всё поняла быстрее нас. Феликс чуть опускает голову, но не отводит глаз. — И ты… — Я сделал то, что должен был, — отрезает Хёнджин, но голос ломается на последних словах. — Ты же видел заражённых, как они «превращались» за… сколько? Десять минут? Час?.. Если бы я… Она могла «превратиться» ночью, когда все спят, и заразить кого-то. Минхо не хочет это признавать, но сам понимает. Он замолкает, делает ещё пару тяг и гасит сигарету о бетонный пол. В голове шумит от усталости, но вместе с тем чувствуется какое-то странное облегчение — будто признание выдернуло гвоздь из груди. — Я понимаю, — наконец тихо произносит Феликс. Его голос дрожит, но не от страха — от усталости и, возможно, от того, что он слишком серьёзно относится к каждому слову. И вдруг решает перевести тему, слабо ткнув пальцем в ударенный бок. — Сильно болит? Хёнджин усмехается коротко, безрадостно вспоминая о временах, когда его изредка лупили на службе. Тогда били сильнее, конечно, но и сейчас бок ноет. Перед Феликсом хочется казаться чуть выносливее, чем он есть на самом деле, поэтому Хёнджин отмахивается: — Пустяки. До свадьбы заживёт. Феликс хмыкает и никак больше на это не отвечает. Только протяжно зевает, закрывая рот рукой, и глаза его становятся ещё тяжелее. Кажется, он уже борется сам с собой, чтобы не отключиться прямо здесь. — Ты же не смог нормально поспать, да? — спрашивает Хёнджин мягче, чем планировал. Феликс молчит секунду, потом чуть пожимает плечами. — Я ненадолго отключился в зелёной зоне, но потом начался шум и я переживал, не порвутся ли. Здесь вроде тише. Он слегка сдвигается ближе, не скрывая, что сон буквально клонит его вбок. Голова качается, и через миг он пробует устроиться на плече Хёнджина. Но тот слишком жёстко сидит, слишком прямой — Феликс ёрзает, будто извиняясь за неловкость. Хёнджин смотрит на это пару секунд и вдруг сам говорит: — Ляг сюда. — Он похлопывает ладонью по своим бёдрам. Феликс резко вскидывает глаза. — Что? — Спи, — Хёнджин отводит взгляд, словно предлагает самое обыденное в мире, хоть и понимает, что мог смутить. — Я не развалюсь. А ты так точно шею себе свернёшь. Феликс мнётся. Ладони его сжимаются, потом разжимаются. Щёки наливаются розовым — не то от стыда, не то от усталости. — Это… неудобно будет. — Мне — нет, — спокойно отвечает Хёнджин. Повисает долгая пауза. Феликс будто сам с собой спорит, но потом всё-таки осторожно опускается, прижимаясь затылком к бедру Хёнджина. Тот машинально чуть поправляет рюкзак рядом, создавая импровизированную опору, и остаётся сидеть неподвижно, боясь спугнуть это хрупкое доверие. Феликс ворочается ещё немного, пока не находит положение поудобнее. Глаза его быстро начинают закрываться, дыхание выравнивается. Хёнджин смотрит сверху вниз и впервые за всю ночь чувствует не только усталость, но и что-то странное, непривычное. Это не облегчение и не тревога — спокойствие. Редкое, почти забытое ощущение, что рядом можно просто сидеть и дышать. В фойе ещё долго слышны обрывки разговоров, шорохи, редкие звуки рации. Но всё это будто отходит на второй план. Он остаётся сидеть, не двигаясь, позволяя чужой голове лежать у себя на бёдрах. Сигареты снова тянет достать, но мысль пропадает сама собой. Вместо этого он кладёт ладонь рядом, почти касаясь светлых волос Феликса, но так и не решается дотронуться. «Спи, Лисёнок», — думает он про себя, и позволяет усталости от всего пережитого догнать его самого.