Портреты – всё, что от них останется

Чан почти всю поездку сидит, уставившись в боковое стекло. Машина прыгает на ухабах, за окном мелькают огни, крики, дым — и всё это кажется далёким, словно с ним это никак не связано. Он будто бы разделён с миром невидимой перегородкой: там хаос и чужие судьбы, а здесь — он с застывшей в груди тяжестью, которую не вытолкнуть никакими усилиями. Перед глазами снова и снова встаёт обед — как он торопливо натягивает форму, целует девочек в их мягкие щёчки, прощально клюёт жену в губы. Она спала плохо, но день начинался почти как обычный выходной: завтрак, мультики, разговоры обо всём, что не происходящее в мире. Улыбнулась ему напоследок — и он ушёл. Тогда казалось: это просто вызов, просто служба. А теперь каждая минута врезается в память острым камнем: что, если это был их последний день вместе? Он не слушает, о чём переговариваются военные. Не вникает в сбивчивые реплики учёных, не замечает даже собственных ладоней, стиснутых так крепко, что ногти впиваются в кожу. В голове крутится только одно: Они всё ещё дома? Живы ли? Что с девочками? Только когда в напряжённом полумраке салона прорывается негромкий голос — сначала спокойный, потом более высокий, сбивчивый, — Чан будто просыпается. Поднимает глаза. Говорят двое: светловолосый парень, совсем растерянный, и тот, другой — приставивший нож к горлу военного, решительный, с тяжёлым взглядом и резкими жестами. Чан обратил на него внимание, когда они только подбегали к минивэну: крепкая хватка, уверенность в глазах, ловкое движение — затолкнуть попутчика, потом залезть самому. И хват, которым тот прижимал военного к пассажирскому креслу. Простые гражданские (только если гопники, занимающиеся разбоями) так не могут. Сейчас он кажется совершенно спокойным и даже расслабленным, пока переговаривается со светловолосым, и Чан улавливает странное тепло между ними. Впервые за всю поездку он перестаёт думать только о своём доме и пытается вслушаться в разговор, из которого выясняется, что тот действительно служивший. «Служившего» зовут Хёнджин, выясняет Чан в попытках сделать их ночлег в ветеринарной клинике безопаснее. План идёт наперекосяк: сначала названный Феликсом светленький убеждает его, что паркинг может подождать до утра, а потом возвращается Хёнджин и… всего один военный. Никто не успевает ничего спросить, потому что в следующую минуту военный вдруг взрывается — грубые слова, злость, вспыхнувшая искрой в пороховой бочке. Срывается на Хёнджина. Чан чувствует, как в груди поднимается раздражение: не хватало только, чтобы два упрямых вояки сцепились здесь, когда снаружи кишит заражёнными, чувствительными к громким звукам. Порыв вмешаться он не сдерживает, хоть пальцы вообще тянет к чему-то тяжёлому, чтобы хорошенько приложить по голове военного. Чан разнимает их, заставляет замолчать. Минхо отступает, бурчит сквозь зубы, и Чан, выдыхая, откидывается к стене. Даже соглашается переждать эту ночь в фойе, хотя идея кажется ему полным дерьмом. Ему уже не до этого и не до чужих разборок — у него своих мыслей хватает, и страх быть сожранным больше не кажется таким сильным. Позже он достаёт почти разряженный телефон. Связь уже не мигает помехами — её просто нет, отметка серая. Он встаёт у окна, тянется рукой выше, пытается набрать жену. Толку никакого. Он пробует ещё и ещё, меняя угол, бьёт по экрану ладонью — пусто. Мир будто захлопнулся, оставив его здесь, в этом бетонном коробе, с кучкой незнакомцев. И без семьи. Он сидит до упора, пока глаза не начинают слипаться сами. Мысли путаются, тревога превращается в гулкий ком, от которого невозможно избавиться. В голове снова лица — жены, дочерей — дом, крохотная кухня, разбросанные игрушки. «Только бы они были живы». И Чан вырубается, так и не уложив себя ни на пол, ни на диван. Просыпается он первым. В груди — та же тяжесть, во рту — сухость, будто пепел. Остальные ещё спят или дремлют, кто на полу, кто на стульях. Тишина непривычная, только чьё-то негромкое сопение да редкий треск в стенах. Чан поднимается, подходит к забаррикадированным дверям. Видимость не такая хорошая из-за шкафов, но сквозь неплотные проблески стекла проглядывается улица. Серое предутреннее небо, как после дождя, полупустая дорога и медленные, неестественные фигуры. Несколько заражённых бродят вдоль домов, шаркают ногами, бьются о витрины. Одна из фигур вдруг поворачивает голову, и Чан машинально отходит к стене. Сердце колотится, но он всё же снова выглядывает. Они там. Целый мир там, по ту сторону стекла, и ни одной возможности достучаться до тех, кто ему важнее всего. Он вспоминает, как Лиса обижалась, когда он уходил на ночные дежурства. «Папа, не уходи». И как Ёнми лепетала первые слова — он пропустил половину из них, потому что был на службе. Теперь у него нет даже этой возможности: пропустить, но вернуться. Нет связи. Нет гарантий. «Надо найти способ. Должен быть способ», — повторяет он мысленно, как молитву. Может, днём попробует снова позвонить. Может, выберутся к центру, там что-то налажено… Он обязан дойти. Обязан узнать. А за спиной кто-то ворочается, зевает, бормочет сонные слова. Группа постепенно просыпается, но Чан ещё несколько секунд стоит, не отрывая взгляда от улицы. В груди — всё то же чувство: будто он пожарный, оказавшийся перед зданием, которое горит со всех сторон. И внутри — самые дорогие ему люди. Клиника постепенно оживает, напоминая Чану о том, что он не один. Сначала доносится негромкое бормотание учёных, потом зевок светловолосой девушки, уснувшей на диване вместе с мальчишкой; шаги полицейского, который сразу разминается и проверяет оружие. Вскоре вся группа приходит в движение: кто-то потирает глаза, кто-то садится, кто-то достаёт из рюкзаков полупустые бутылки с водой. В фойе постепенно становится тесно от голосов, но всё это доходит до Чана словно сквозь толщу воды. Он оборачивается, смотрит на чужие лица — уставшие, потерянные, такие же напуганные, как и он сам. Но в груди у него только одна мысль, тяжёлая, как железный прут: «Жена. Дочки. Они ждут». И прежде чем успевает всё обдумать, слова сами вырываются: — Нам нужно ехать. Голоса обрываются, несколько человек оборачиваются. Ближе всех оказывается полицейский — крепкий, с настороженными глазами. Именно к нему Чан и поворачивается. — Нам нужно поехать, — повторяет он. — Куда? — полицейский хмурится. — Ко мне домой. — Голос Чана звучит твёрже, чем он рассчитывал. — Там моя семья. Полицейский сразу качает головой. — Это невозможно. Ты сам видел улицы. Мы с трудом сюда добрались. А назад — это верная смерть. — У меня дома жена и две маленькие девочки, — перебивает Чан. — Сколько им? — вдруг вмешивается Хёнджин, разминая шею и подходя ближе. — Четыре и три года, — быстро отвечает Чан, начиная тараторить, в надежде убедить теперь уже Хёнджина: — Они были дома, когда меня вызвали в зелёную зону. Последнее сообщение жена мне отправляла из дома — как девочки спят. Они до сих пор там, я просил не выходить без надобности. Моя жена точно видела происходящее и не стала бы выходить. Я должен поехать и забрать их. — Ты не понимаешь, кажется, — голос полицейского становится резче. — Женщина с двумя маленькими детьми не могла выжить в том, что происходило ночью. Эти слова впиваются в кожу — что там, в самое сердце — сильнее любого заражённого. Чан будто теряет воздух. Несколько секунд он смотрит на полицейского, пытаясь найти хоть тень сомнения в его лице — но видит только усталость и холодную прямоту. Пальцы Чана сжимаются в кулак. — Нет, — выдавливает он. — Ты не знаешь мою жену. Она сильная. Она могла. И она не вышла бы в то пекло ни при каких обстоятельствах, а дома безопасно. Я должен проверить. Полицейский почти готов снова возразить, но Чан торопливо добавляет, вспоминая прошедшие дни: — У нас там продукты. Воды много. Мясо и овощи в морозилке. Мы можем взять еду, взять вещи. Мой дом — всего четыре этажа. Меньше шансов столкнуться там с заражёнными. На этих словах оживает мальчик, всё время находящийся вблизи светловолосой девушки. Он подскакивает с дивана на ноги и, почти в них путаясь, подбегает к Чану. — Четыре этажа? Крыша есть? — уточняет он с надеждой. Чан кивает, и чужие глаза, казавшиеся совсем пустыми, внезапно загораются искорками. — Мы можем подняться и нарисовать знак «SOS». Может, будут летать спасатели, которые заметят нас… И связь сверху должна лучше ловить! На несколько минут в фойе виснет тишина, каждый обдумывает своё. Чан мысленно благодарен мальчишке за такое полезное уточнение — у него из аргументов только безусловная уверенность в жене и наличие продуктов и вещей в квартире. Маленькая вероятность быть спасёнными или дозвониться до кого-то своего — то, чего в его плане не хватало. — Вопрос — как туда добраться, — бросает Минхо, обходя Хёнджина так, словно может об него испачкаться. Его голос звучит хрипло после ночи, но глаза цепкие. — Машина выдержит, если не будет большого потока заражённых на улице. Я повести не смогу. Нужен кто-то собранный и с правами на машину… — Я, — резко обрывает Чан. — Я поведу. Это мой дом. Минхо пожимает плечами: — Ладно. Но если будет слишком жарко — разворачиваемся. Полицейский всё ещё выглядит недовольным, но промолчать не может: — Мы рискуем жизнями всей группы ради… — он осекается, как только к нему подходит тёмноволосая девушка. Она осторожно касается его плеча, прерывая, но в воздухе повисает «ради призрака». — Чанбин, — мягко говорит она. — Ты бы ради… — она медлит, словно собираясь сказать то, о чём говорить не стоит. — Ты бы тоже так поступил на его месте. Если не можешь думать так — смотри с перспективы, что там есть продукты. Чан её словам не придаёт большого значения. Вместо этого смотрит Чанбину прямо в глаза. — Ради моей семьи, — твёрдо. — Или оставайтесь здесь. Я поеду один. Пауза тянется мучительно долго. За это время Чан успевает чуть лучше разглядеть реакции остальных: светловолосая девушка подходит к мальчишке и завязывает разговор о его родителях; учёный — тот, что вчера в машине взахлёб ревел — смотрит на них с испугом и немым «а может ну его?»; от остальных исходит какая-то робкая готовность. В итоге именно Минхо подытоживает: — Ладно. Съездим. Быстро. Как добираются до машины — Чан не помнит, окрылённый надеждой увидеть девочек и жену. Это и не важно — главное, что без приключений. Лишь единожды Хёнджин пользуется ломом, чтобы убить заражённого, находящегося в опасной близости к ним. Они едут. Чан за рулём, пальцы белеют на ободе. Каждый поворот кажется ему слишком резким, каждое торможение слишком долгим. Дорога пустая, непривычно пустая — будто город вымер. Ни одной живой души. Только машины, брошенные у тротуаров и фигуры, покачивающиеся на обочинах. Заражённые. Их движения неестественные, резкие, и довольно быстрые — Чану то и дело приходится ускоряться. На асфальте пятна, чёрные после ночного дождя. Кровь, которую не смыло. Дождь стих, но оставил следы: блестящие лужи, потёки на стенах домов. В окнах некоторых квартир свет, но, проезжая ближе, Чан видит разбитые стёкла и кажущиеся пустыми комнаты. В салоне почти никто не говорит. Только Хёнджин и Феликс что-то шепчут, прижимая к себе рюкзаки. Минхо молчит, проверяя оружие. Чанбин смотрит в окно, сжимая в руках пистолет. Тёмноволосая девушка, приходящаяся ему, вероятно, сестрой, — рядом с ним настороженно наблюдает за улицами. А Чан… Чан весь внутри крутит одно: «Живы. Должны быть живы. Я увижу их. Я обниму девочек. Я должен». Спустя вечность он сворачивает в знакомый двор. У Чана перехватывает дыхание. Он видит родной фасад, знакомые окна. Снаружи всё вроде бы цело, только следы от пуль на стенах — вероятно, здесь пробегали военные. Машина останавливается, и на несколько секунд в салоне стоит тишина. — Быстро, — командует Чан. — Выходим группой. Он хватает тяжёлый металлический лом, предоставленный ему вместо оружия Хёнджином. Холодное железо жжёт ладонь, но отдаёт уверенность. Чан идёт первым, рядом с ним — Минхо и Хёнджин. Учёные вместе с остальными посередине, замыкает Чанбин. Подъезд пахнет сыростью и пылью. На стенах следы грязи, где-то мазки крови. Их шаги звучат гулко, слишком громко. Чан сдерживает дыхание, напряжённо вслушиваясь. Но — тишина. Ни заражённых, ни живых — гробовая. Лестница знакомая до боли, но кажется чужой. Всё вокруг будто выцвело, потеряло краски. Он идёт, словно находясь в кошмаре — проснуться бы, зайти в детскую и обнять девочек крепко-крепко… Квартира на первом этаже — всего один лестничный пролёт до цели. Дверь сильно поцарапана снаружи, но не поломана. Чан дрожащими руками вставляет ключ. Замок поддаётся с первого раза. — Держим строй, — бросает Минхо. Они входят. Почти сразу дверь за спиной щёлкает, кто-то перетягивает к порогу комод — на всякий случай. Чан не слышит, сразу зовёт: — Ёнми! Лиса! Любимая! Голос срывается на крик — не слишком громкий, но тоном выше обычного разговорного. Он осматривает гостиную, затем бежит в спальню. На входе встречают фотографии в рамочках — две фотки на выписке из роддома, на отдельной дощечке целая куча со свадьбы, на стене огромная рамочка со всеми самыми запоминающимися моментами. Чан задерживается лишь на секунду, борясь с колким, режущим осознанием, и заглядывает в ванную, в детскую. Пусто. Документы на месте — папка в прикроватной тумбочке жены. Всё аккуратно, игрушки по-прежнему разбросаны, как оставил. А главное — на диване валяется Татошка, плюшевая собака названная в честь персонажа мультика. Любимая игрушка Лисы. Чан поднимает её. Мягкая ткань липнет к ладони, пахнет домом, теплом. Горло сжимается так, что невозможно вдохнуть. Он зовёт снова, но отвечает только тишина. Сотни мыслей обрушиваются разом: они ушли? Их увели? Они… неужели они… Нет. Нет. Они должны быть живы. Должны. В глазах темнеет. Он сжимает игрушку так, что та едва не трещит по швам в кулаке. Сколько издевательств Лисы она пережила, и всё равно осталась любимой — после купаний в грязи, истерик, с выкидыванием из окна машины, и… Колени подгибаются, он опускается прямо на пол, не в силе стоять — на него будто обрушился весь мир, придавив своим весом. В груди — пустота, в голове — только их лица. Жена. Лиса. Ёнми. Где вы, любимые?

***

Феликс просыпается медленно, словно выбираясь из накрывшей морской волны. Первое, что он ощущает, — тяжесть в голове и приятная мягкость под щекой. Под пальцами нагретая его теплом кожанка с запахом табака и чего-то металлического. Он открывает глаза и только спустя несколько секунд понимает: это куртка Хёнджина. Свёрнутая, аккуратно подложенная ему вместо подушки. Сердце чуть сжимается. Ведь ложился он совсем иначе — головой на коленях Хёнджина. Феликс поднимает взгляд и видит его рядом. Тот сидит у стены, сгорбившись в три погибели, колени поджаты, плечи напряжены. Кажется, что он только недавно смог уснуть. Свет пробивается сквозь щели в баррикаде, ложится на его лицо, подчёркивая усталость: тени под глазами, сухие губы, бледность кожи. Хёнджин неподвижен, но в этой неподвижности есть что-то болезненное. Феликс ощущает щемящее желание оказаться ближе, коснуться, разбудить хоть долей той заботы, которую ему без залога вручил Хёнджин. Он не знает, откуда в нём это чувство, но оно наваливается внезапно, почти физически. Шорохи вокруг постепенно становятся отчётливее: кто-то перешёптывается, кто-то тянется за водой, в углу звякает чей-то термос. Группа просыпается, возвращаясь к жизни. Но для Феликса весь мир на мгновение сужается до этого одного человека рядом. Хёнджин слегка шевелится, когда Феликс осторожно трясёт его за плечо, и их взгляды встречаются. В глазах у него нет привычной холодной отрешённости — лишь усталость, а в голосе мягкость: — Доброе утро. Феликс бормочет то же в ответ и первым отводит взгляд. Постепенно в общий гул врезается новый голос. Чан, которого Феликс первым заметил на ногах, говорит настойчиво, сдавленно: им нужно ехать. Дом, жена, две маленькие дочери. Феликс слушает вполуха, но каждое слово тянет за собой тревогу. Споры, возражения, глухие отказы — и снова упорный голос Чана, который не может смириться. Полицейский пытается воззвать к разуму: ночь, улицы полны заражённых — женщина с двумя детьми просто не могла выжить во всём этом. Его слова звучат как приговор, и Феликс чувствует, как воздух становится тяжелее. Ему и представить больно, что испытывает Чан: чувства человека на его месте должны быть сродни ампутации без анестезии. Феликс украдкой смотрит на Хёнджина, когда тот поднимается и, разминая шею, идёт к Чану. Тот не говорит прямо, но в его взгляде — насколько его можно рассмотреть с двух метров — есть согласие: всё равно поедут. Машина трогается рывком, и Феликс едва не ударяется плечом о дверь. Он сидит рядом с Хёнджином, стараясь не смотреть слишком явно, но снова ловит себя на этом — взгляд всё равно возвращается. Дорога за окнами кажется декорацией к фильму об апокалипсисе. Серые дома с пустыми окнами, лужи после ночного дождя, в которых мутнеет и чернеет красное — кровь, так и не смытая. На обочине постоянно мелькают фигуры заражённых, и Феликс, видя их перекошенные лица, каждый раз вздрагивает. Краем глаза он замечает, как напряжённо сидит Хёнджин: спина прямая, взгляд вперёд, пальцы сжаты в кулак. Внутри всё тянется к нему — хочется хоть как-то отвлечься, как вчера, когда он мял чужие руки, пока за окном рушился привычный всем мир. — У тебя… шея не болит? — тихо спрашивает он, чуть повернув голову. Хёнджин моргает, будто не сразу понимает смысл. — С чего бы? — Ну… ты всю ночь так сидел. Сгорбился. Ты же потом меня всё равно переложил, почему не лёг нормально? — Феликс сдавленно пытается улыбнуться, но выходит абсолютно неестественно. Хёнджин чуть качает головой, уголки губ едва заметно приподнимаются. — Переживу. С тебя потом массаж. — Он на секунду поворачивает голову. — А ты? Выспался? Феликс кивает, внутренне чуть согреваясь от того тепла, что излучает Хёнджин. — Да. Спасибо. И снова замолкает, но внутри его словно распирает: несколько простых слов, и уже легче дышать. Дом Чана оказывается серым массивом со следами пуль на стенах. В подъезде пахнет сыростью и чем-то ещё — железным, неприятным. Они идут группой: впереди Чан с металлическим ломом в руках, рядом Минхо и Хёнджин с оружием. Учёные и остальные держатся ближе к центру, замыкает Чанбин. Феликс старается не отставать, держась ближе к середине, но всё время ощущает спину Хёнджина впереди. Коридоры гулкие, шаги кажутся слишком громкими. Каждый поворот даётся с трудом. Наконец дверь — исцарапанная, будто в неё кто-то очень долго ломился. Чан трясущимися руками вставляет ключ, толкает дверь, и они оказываются внутри. Феликс видит, как он срывается с места, зовёт по именам, кричит, бегает из комнаты в комнату. Звук его голоса разносится по квартире, а в груди Феликса всё сжимается только от одного вида разбросанных игрушек и наклеек диснеевских принцесс на краю столешницы. Он не решается двинуться, просто стоит и смотрит. Слышит, как слова Чана становятся всё отчаяннее, как голос срывается. А потом — тишина. Тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием. Феликс делает шаг вперёд и видит: Чан сидит на полу, сжимая в руках мягкую игрушку. Маленькую плюшевую собачку, которую ещё совсем недавно тискали детские ручки. На лице Чана застывает что-то страшное — смесь боли и неверия. Первые всхлипы — сдавленные, сдерживаемые — доносят скрипом, подобным ржавому гвоздю, который забивают куда не нужно. Феликсу кажется, будто тем самым «куда не нужно» оказалось его сердце. Он всегда был слишком сердобольным. Даже в детстве, когда другие дети отмахивались, если кто-то разбивал коленку, он садился рядом и предлагал что-то вкусное или рваную салфетку, чтобы вытереть кровь — хоть что-то, хоть какую-то помощь. Он мог плакать над мультиком, где терялась собака, и сутками мучить родителей вопросами о том, почему соседи отдали котят в приют. Ему проще было самому расплакаться, чем пройти мимо чужой беды. И сейчас, когда в гостиной стоит эта тяжёлая, звенящая тишина, а Чан сжимает в руках плюшевую собачку и ломается прямо на глазах, Феликс не выдерживает. Остальные застыли, словно не зная, что им делать: Минхо стоит, сжав челюсти, Хёнджин с отрешённым лицом наблюдает издалека, остальные переглядываются, обмениваясь каким-то словами. Но никто не решается приблизиться. Феликс делает шаг. Потом ещё. Он опускается на колени перед Чаном, стараясь быть на одном уровне, чтобы тот не чувствовал себя одним под завалами из горя и безысходности. Чан поднимает взгляд. В его глазах — растерянность и отчаянная надежда, будто он ищет что-то знакомое в лице Феликса. Как будто, если приглядеться достаточно внимательно, он сможет увидеть лица дочерей вместо него. Или хоть какую-то опору. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Затем Чан внезапно тянется вперёд и обнимает Феликса, прижимая его к себе с такой силой, будто боится снова что-то потерять. И тогда сдержанные всхлипы срываются, превращаясь в рыдания. Феликс зажмуривается, чувствуя, как горячие капли падают, впитываясь, ему на плечо. Но не отталкивает. Он просто остаётся неподвижным — руки всё так же безвольно свисают по бокам, — позволяя Чану выплакать хоть долю того, что у него не умещается внутри. Когда рыдания немного утихают, Феликс косится на остальных, понимая, что им всё же нужно собирать продукты. И осторожно произносит: — Пойдёмте в спальню, хорошо? Там… спокойнее будет. Чан кивает, и Феликс поднимается первым, чтобы помочь ему — ноги того не держат, ещё бы. Феликс на его месте и с помощью не встал бы — на что, если земля буквально исчезла? Вместе они проходят в спальню. Там, в полумраке зашторенных окон, всё ощущается защищённее. Чан садится на край кровати, всё ещё сжимая в руках игрушку собаки. Голос у него срывается, но он начинает говорить — будто слова сами вырываются наружу. — Лиса… старшая, ей четыре. Вся в маму пошла, — он всхлипывает, прижимая к груди игрушку. — Блондинистые волосы, зелёные глаза. Такая красивая, моя первая принцесса… Вы с ней чем-то похожи, — добавляет он вдруг, поднимая заплаканные глаза. У Феликса от этой фразы и взгляда всё скрипит и сжимается внутри, и слёзы начинают течь по щекам от слишком яркого ощущения чужой боли. — Феликс. Ликс, созвучно с Лисой… Он замолкает, и на губах появляется дрожащая улыбка. — А Ёнми наоборот, вся в меня. Тёмные волосы, глаза карие. Моя копия. Нос мой тоже… — он качает головой, криво усмехаясь сквозь слезы. — Не повезло. У Мели нос аккуратный, не то что мой. Феликс слушает, не перебивая. Кивает, глотая всхлипы, и молчит, лишь бы хоть как-то помочь Чану пережить это. Замыленный глаз непроизвольно блуждает по комнате: на комоде стоят несколько рамочек, на стене одна большая с кучей мелких фотографий. Вот Чан с женой и двумя маленькими девочками на пляже. Вот снимок из, кажется, парка развлечений, где обе сидят у него на плечах, заливисто смеясь. Вот жена, держащая старшую за руку, пока младшая с шоколадным мороженым и испачканным лицом тянется к камере. Улыбки, счастье, жизнь — всё это кажется каким-то нереальным на фоне ауры ужасного горя, повисшей в квартире. Чан продолжает тихо, будто боясь, что слова разрушат последние осколки воспоминаний: — Жена всегда говорила, что я… слишком тревожный. Что нужно верить в лучшее. А я… — он утыкается лицом в ладони. — Я должен был остаться. Не должен был уходить. Я был нужен здесь, родным, а не чужим людям. Феликс не знает, что сказать. Утешительные слова звучали бы слишком фальшиво, особенно сейчас, когда буквально всё в квартире кричит о том, что дети и жена покинули её не по своей воле — и, скорее всего, умерли в хаосе прошедшей ночи. Поэтому он просто кладёт ладонь на плечо Чана — осторожно, почти несмело. В этот момент из гостиной доносится громкий спор — судя по голосам, опять Минхо с Хёнджином сцепился. Затем — тишина, и в комнату неловко заходит тот рыдавший учёный. — Простите… — робко произносит он, оглядываясь на остальную группу позади. — Я приношу свои соболезнования, — и замолкает, словно на что-то решаясь. — Я… простите, что это сейчас говорю, но мы бы могли приготовить у вас завтрак?.. На миг повисает тишина. Чан поворачивается к учёному, но ничего не отвечает, словно осмысляя услышанное. Затем раздаётся голос той, что вчера предложила ехать в ветеринарную клинику: — Джисон, ты беспардонная скотина! — Знаю! — возмущённо отвечает Джисон, заливаясь краской до самых ушей — больше от стыда, чем от раздражения. — Но мы все ведь не ели со вчерашнего… когда? Я вот со вчерашнего утра. Вы ведь все голодные, не делайте вид, будто я один тут такой! Феликс смотрит на Джисона сначала в недоумении. Как вообще можно думать о еде, когда у человека погибла семья?! По уровню неуместности это примерно как предложение поскорее перейти к поминкам на только начавшихся похоронах! Но его недоумение и сопутствующее ему раздражение быстро сменяются ощущением пустоты в желудке. Наверное, Феликс не замечал бы его ещё час-два, но уже сейчас оно было почти болезненным — тихое урчание как будто разъедало внутренности. На сторону Джисона встала «вероятная сестра» Чанбина. — Я с ним согласна. Нам всем нужны силы, чтобы собрать вещи и подняться на крышу. Неизвестно, что будет дальше. Может, нам придется отбиваться от толпы заражённых? — А ещё неплохо было бы помыться, — поддерживает Хёнджин, принюхиваясь к футболке и тут же морщась от запаха. — Пока есть ресурсы. — Вся квартира в вашем распоряжении, — тихо произносит Чан, явно прилагая усилия, чтобы звучать спокойнее. — Я хочу пока побыть наедине с собой. Феликс, иди к остальным, я присоединюсь позже. Он не возражает, когда Чан просит его уйти. Покорно встаёт, на прощание погладив по плечу, выходит из спальни и закрывает за собой дверь. Рядом оказывается Хёнджин, и они обмениваются взглядами, ничего не говоря. Эмоции на чужом лице непонятные, граничащие со спокойствием и холодностью, поэтому Феликс смотрит в глаза чуть дольше, пытаясь отыскать хоть долю того, что чувствует сам. И находит — в чёрных зрачках отражаются вселенская усталость и печаль одновременно. Хёнджин уходит в душ, так ничего и не сказав. Феликс провожает его фигуру долгим взглядом, но мысли быстро переключаются к происходящему вокруг. Вероятная сестра Чанбина уже шерстит по холодильнику, негромко споря с Джисоном, поэтому Феликс решает присоединиться к процессу. — Хуёвое начало дня, конечно… — говорит, обращаясь к нему, Джисон. — Конец прошлого тоже не сказкой был, — огрызается Минхо, занявший ближайший к ним стул. Под звук опускающегося на пол оружия за стол усаживаются и остальные. — Кофе бы, — чуть смягчает обстановку учёная, указывая на стоящую в углу машинку. Другой учёный согласно кивает в ответ, и Феликс начинает осматривать полки в поисках кофе и фильтров. — А… что вы думаете о всей этой ситуации? — неуверенно начинает мальчишка, будто ища опору во взрослых. Феликсу становится жалко его, когда Минхо язвительно бросает: — А что здесь думать? В мире пиздец, а мы все в дерьме. — Ты можешь не нести хуйню хотя бы сейчас? — говорит Чанбин — в ровном голосе нотки раздражения. Все на нервах, а ситуация Чана сделала общее состояние только хуже — это слишком очевидный факт. — Я думаю, что это надолго. И нам лучше бы сплотиться. — Согласна, — девушка, сидящая рядом с мальчиком, кивает. — Не время добивать друг друга ссорами. Тишина повисает над столом. Феликс шумит фильтрами и ложкой, расставляет стаканы и уточнят, кому нужно молоко и сахар. Рутина расслабляет, помогает перевести дух и чуть забыть о происходящем вокруг — будто сейчас обычное утро, а вся эта группа незнакомых людей его хорошие друзья, оставшиеся позавтракать после праздника. И именно тогда, когда мысли уносят его куда-то далеко от реальности, из ванной раздаётся голос Хёнджина: — Эй, Феликс… можешь подойти, пожалуйста? Феликс вздрагивает, быстро оказываясь у приоткрытой двери, — и видит Хёнджина с завязанным на бёдрах полотенцем. Волосы мокрые, тёмные пряди липнут к вискам и шее, на ключицах блестят капли воды. Голая верхняя часть тела почему-то заставляет Феликса смутится и отвести взгляд так, будто он увидел Хёнджина голым полностью. — Можешь попросить у Чана чистую одежду? И спроси, пожалуйста, есть ли у него машинка для стрижки. Феликс не помнит, какими именно словами он согласился, потому что уже через две секунды находит себя в спальне, осторожно спрашивающим у Чана об одежде и машинке. Тот кивает на шкаф, мол, «бери что видишь», и указывает на нижний ящик в завершение. Кажется, он берёт для Хёнджина какие-то мешковатые штаны и чёрную кофту — Феликс не особо соображает, пока роется на полках, придавленный смесью разных эмоций. На краю кровати всё ещё сидит подавленный Чан, но у него перед глазами крепкие плечи Хёнджина и прилипшие к шее волосы. Ощущения и эмоции из разных координатных систем, но одинаково сильные. Он пропихивает вещи сквозь дверную щель, не желая делать ситуацию ещё более неудобной, чем она есть уже. — Спасибо, — с полуулыбкой говорит Хёнджин, запираясь в ванной. Возвращаясь на кухню, Феликс начинает слышать монотонный гул машинки. Из спальни выползает Чан — помятый, с красными глазами и пустым взглядом. Никто не пытается ни поддержать, ни что-либо спросить, лишь мерят его долгим сочувствующим взглядом и продолжают обговаривать организацию завтрака. Когда Хёнджин возвращается уже одетым и без волос, на кухне начинают раскладывать найденные в холодильнике сыры и колбасы — «Скоропортящееся нужно съесть в первую очередь». Феликс немного отвлекается от процесса, рассматривая подошедшего к нему Хёнджина — точнее, его причёску. На контрасте с длинной она выглядит необычно, но не плохо. В пальцах начинает покалывать от желания коснуться похожих на шкурку от киви волосков. — Так практичнее будет, — коротко сообщает Хёнджин. — Тебе помочь с чем-то? — Нет, я почти закончил, — отрезает Феликс, разливая по чашкам кофе. — Тебе как? — Без ничего. Воды просто добавь. Феликс расставляет чашки, а за столом постепенно нарастают голоса — не ссора, скорее уже разговоры. Учёный «поспокойнее» подшучивает над Джисоном, Чанбин ворчит, что хлеб чёрствый. В этом шуме каждый будто понемногу возвращается к жизни. — Может, всё-таки познакомимся? — осторожно предлагает девушка, сидящая рядом с мальчишкой, и выливает в тарелку остатки каши. — Мы ведь не на один день здесь вместе. — Я — Ян Чонин, — первым отзывается мальчишка, пытаясь привлечь к знакомству всех. Мол, «раз я смог начать, то и вам, взрослым, должно быть не сложно». — Сколько тебе лет, Чонин-а? — мягко спрашивает Феликс, совершенно не ожидая услышать твёрдое, сразу шокирующее всех: — Пятнадцать. — Я думал тебе семнадцать! — искренне восклицает Хёнджин, вытаращившись на Чонина как на седьмое чудо света. Феликс невольно засматривается на искривлённое эмоциями лицо — их почему-то как-то слишком приятно видеть. Даже терапевтически, успокаивающе — Хёнджин не такой холодный и бездушный, каким может казаться со стороны. — Да ты совсем малыш! Бедный ребёнок, где твои родители? — «вероятная сестра» Чанбина отрывается от попыток отодрать сожжённую Джисоном глазунью, сосредотачивая всё внимание на Чонине. Вместо него отвечает другая: — Я его учительница, Чхве Лия. Мы с классом были в горах, когда началась заварушка. Я связалась с родителями выживших учеников, и их забрали, но… — Но до моих родителей мы так и не дозвонились, — с тяжестью в голосе заканчивает Чонин, отводя взгляд, чтобы спрятать подступающие слёзы. Однако быстро овладевает эмоциями — даже слишком быстро для пятнадцатилетнего мальчика: — Попробуем ещё раз на крыше. А вы, нуна.? — потерянный взгляд останавливается на «вероятней сестре» Чанбина. — Ли Черён. Мы с Чанбином были вместе с самого начала. Он забрал меня из ресторана. — А можно вопрос? — спрашивает Минхо, косясь на неё, и, не дожидаясь ответа, продолжает: — А вы типа… вместе? — на лице играет неуместная гримаса неуверенности и подозрений. — Нет! — со смешком возмущается Черён. — Мы лучшие друзья с детства. Черён мне как младшая сестрёнка. — А Чанбин мне как старший братишка, — согласно кивает она. Феликс был почти уверен в том, что они кровные брат и сестра, поэтому новость чуть удивляет. Схожести во внешности всё ещё слишком заметные, но уже не такие показательные. — Ким Сынмин, — чуть наклоняет голову учёный «поспокойнее», пытаясь вернуть разговор к знакомству. — Вирусолог. — Шин Рюджин, — добавляет девушка, сидящая рядом. — Мы коллеги. — А этот не с вами? — Минхо тычет в плечо Джисона, вновь скривив лицо. — «Этот»? У меня имя вообще-то есть! — Сопля — твоё имя! — Нет, мы его подобрали, когда выбегали из госпиталя. Ты, кстати, из какого отдела? Я тебя раньше не замечала. — «Подобрали», как же унизительно это звучит… — театрально хнычет Джисон. — Я ординатор вообще-то! Перед вами будущий гематолог. — О, студент гематологии! — воодушевляется Сынмин. — Надеюсь, ты учился хорошо. Ты нам понадобишься. — Это ж надо было так влипнуть… Все по очереди переглядываются, Сынмин и Рюджин называют Джисона «сопляком» под сдавленный смех Минхо, и Феликс ощущает, как невидимые стены между ними начинают чуть проседать. Даже Минхо, смеющийся с ехидством, не выглядит таким уж воинственно настроенным. Хёнджин перебирается ближе к Феликсу, забирает свою чашку и молча пьёт. Феликс украдкой замечает, как тот облокачивается на стол, будто наконец-то позволяет себе расслабиться. Но глаза всё равно внимательные, сосредоточенные — будто ловят каждый звук за окнами. Завтрак проходит почти мирно. Кто-то ругается на сожжённую и пересоленную Джисоном глазунью, кто-то смеётся над его неуклюжестью, и всё это странным образом греет, будто действительно обычное утро в квартире давних друзей. Когда тарелки пустеют, первым встаёт Минхо. — Покурить надо. — В голосе больше раздражения, чем желания. — Я с тобой, — отзывается Хёнджин. — Я тоже, — добавляет Чанбин, взяв со стола куртку. Троица выходит на балкон, и в кухне снова воцаряется тишина, нарушаемая только лязгом посуды. Феликс машинально вытирает стол, прислушиваясь к доносящимся из-за двери шагам. Когда они возвращаются, Феликс сразу замечает перемену. Все трое — напряжённые, настороженные, будто только что увидели то, о чём теперь не могут решиться сказать вслух. — Кажется, у нас проблема, — произносит Хёнджин, и в комнате сразу становится так же холодно, как прошедшей ночью.