Портреты – всё, что от них останется

Хёнджин с непривычкой трёт ладонью затылок, где теперь лишь короткая жёсткая щетина волос. Он уже видел это в зеркале ванной и прекрасно понимал: смотрится резко, непривычно, но для него почти ничего нового. Два года — на службе — он чаще ходил именно так. Длинные не разрешали, да и мороки с ними было много. А так под машинку — и никаких неудобств. Вечно длинные пряди лезли в глаза, в рот, липли к шее и раздражали куда сильнее, чем эти колючие миллиметры. А главное — так проще сдерживать себя. Несмотря на принятые по пробуждении таблетки, стресс делал с нервами своё дело. Ещё в машине пальцы сами начали находить волосы, тянуть их, теребить, крутить у виска. Такое бывало и раньше: чем сильнее напряжение, тем чаще он это делал. За четыре года Хёнджин научился сдерживаться, занимать руки чем-то «безопасным»; таблетки помогали унять тревожность. Сегодня же впервые за долгое время он почти не контролировал свои руки — мелкие ранки на коже головы неприятно пекло шампунем. Он выходит из ванной уже в чужой одежде и опускается за стол, и впервые за последние сутки нос улавливает что-то приятное: колбаса, сыр, чуть сожжённая яичница, лимонное средство для мытья посуды. Свежий горячий кофе. Слишком бытовые запахи для этого ада. Феликс сидит рядом, и Хёнджин краем глаза отмечает, что тот странно спокойный — то ли слишком устал от напряжения, то ли полностью растворился в моменте. Он всё ещё немного взъерошенный: спутанный длинный волос торчит в разные стороны из низкого хвоста, пушится; под щеками следы засохших слёз, глаза растерянные, а на губах пытается танцевать улыбка. Россыпь веснушек как металлическая крошка — притягивает зрачки-магниты. Хёнджин, не зная почему, смотрит на мелкие коричневые пятнышки слишком долго. Считает сначала все крупные, потом мелкие, яркие и светлые. Сбивается — начинает заново. А Феликс его взгляда будто не замечает, продолжая разговор с новыми товарищами. Феликс заботливый, внимательный к чужим чувствам и слишком сердобольный. Присутствие такого человека рядом ощущается и тепло, и прохладно-пугающе одновременно. Хёнджин отвык от эмоций. До службы был как Феликс — вдыхал их, перемалывал в себе, как растения углекислый газ, и возвращал миру что-то очищенное, светлое. Но то было раньше. Сейчас всё иначе. Изменения не были резким падением в пустоту — к ней Хёнджина подводили шаг за шагом: хроническая усталость, приказы, наказания за непослушания, и в какой-то момент он перестал улавливать оттенки, распознавать тепло. На службе все одинаковые, в конце концов. Тот прежний Хёнджин, возможно, месте с Феликсом подошёл бы к Чану, обнял, что-то сказал бы — даже если это были пустые, но нужные слова. А нынешний ощущал лишь скомканный, неровный комок, отдалённо напоминающий сочувствие. Хорошо, что он спас Феликса и не дал ему затеряться в хаосе рушащейся зелёной зоны. Такие люди слишком часто действуют импульсивно, слишком доверяют чувствам, а думают иногда примитивно и наивно — и в этом их главная слабость. Подуй — и уязвимый огонёк погаснет. Но вместе с тем такие люди — редкость. Их не выбьешь до конца, они горят не только за себя, но и за других. К такому нужно держаться поближе: чтобы грел, чтобы напоминал, что не всё внутри окончательно омертвело. И оберегать — чтобы этот огонь не задуло первым ветром. В их маленькой группке выжившие именно такие, как Феликс, необходимы. Особенно — Чану, потерявшему семью, и пятнадцатилетнему Чонину, оставшемуся без родителей. Они держатся за жизнь, но им нужен кто-то, кто сможет держать их души. Он витает в своих размышлениях, уже почти не пытаясь вникнуть в общие обсуждения и просто смотря перед собой. Так продолжается до тех пор, пока Минхо не бросает раздражённое: — Покурить надо. Хёнджин поднимается следом, ощущая, что тоже нуждается в свежем воздухе. Быстро проверяет, на месте ли пачка, бегло смотрит на Чанбина и следует за Минхо на балкон. На улице пахнет влажным асфальтом и застоявшейся гарью. Следы нового дождя ещё блестят лужами, но кровь на тротуаре, подсохшая и въевшаяся в бетон, уже никуда не денется. Интересно, станут ли эти улицы когда-нибудь такими же, как прежде? Сначала всё кажется довольно спокойным. Минхо прикуривает, оседая на полу. Чанбин падает лопатками на стену и тырит у того зажигалку. Хёнджин останавливается ближе перилам и высматривает угрозу на улицах, привычно скользя по ним взглядом. И только спустя почти минуту он замечает. Внизу, между машинами и мусорными баками, их собралось много. Сначала трое, потом ещё пятеро, десяток… и вдруг картинка складывается в целое. Под домом, в тени и на едва проблескивающих лучах солнца, шатаясь и медленно перемещаясь, толпится приличная куча заражённых. — Чёрт… — сквозь зубы, тихо, чтобы не привлечь внимание, шипит Хёнджин и опускает руку с сигаретой. — Смотрите. Чанбин резко оборачивается, подходя ближе к перилам, и его спокойное выражение сменяется серьёзным, напряжённым. — Их же… штук двадцать. — Больше, — поправляет Хёнджин. Он считает глазами привычно, машинально, будто оценивает расстановку элементов натюрморта. — Тридцать как минимум. Остальные могут быть где-то в слепой зоне. Они долго молчат, делая неспешные тяги, чтобы переработать увиденное в голове, пока снизу не доносится сиплое рычание — один заражённый споткнулся о бордюр. «Рычание — как рефлекс на раздражитель? Или они могут чувствовать боль?» — Откуда они взялись? — Минхо сдвигает брови, так и не поднявшись со своего места. — Тут же тихо было, когда мы заходили. — Не «взялись». Они последовали, — холодно отвечает Хёнджин. — Я думаю, это те, что увязались за машиной, пока мы ехали сюда. Заметили шум, запах, не знаю. И просто бежали следом. — Но мы же ехали быстро, — возражает Минхо. — Они бы не угнались, а машина не гудит уже как час точно. — Они бежали медленнее, но с целью, — говорит Хёнджин. — Мы уже были в квартире, когда они достигли цели. Новых раздражителей не последовало — вот они и стоят здесь. Он замечает, как пальцы Минхо начинают нервно постукивать по пачке, выуживая из неё вторую сигарету. Чанбин молчит, лицо у него мрачное. — Так. Что делаем? — наконец произносит Минхо. — Пока ничего, — спокойно отвечает Хёнджин. — Они не ломятся внутрь. Значит, не учуяли нас. Но это ненадолго. Посуду они, похоже, не слышали. Но не факт, что так будет и дальше. — Сколько у нас времени? — спрашивает Чанбин. — Мало, очень мало. Нам нужно как можно скорее что-то придумать, — Хёнджин смотрит вниз ещё раз, отмечая, как один из заражённых медленно подбирается ближе к подъездной двери. — Рано или поздно они услышат. И начнут ломиться. Сигарета в пальцах Чанбина тлеет, но он не затягивается. — На пороховой бочке сидим. — Именно. Когда они возвращаются, в комнате сразу меняется атмосфера. Остальные ещё что-то обсуждают, Джисон спорит с Рюджин о том, куда складывать продукты, Черён помогает Чонину собирать посуду. На секунду всё кажется почти нормальным. Но они — Чанбин, Минхо и Хёнджин — это спокойствие быстро рушат, возвращаясь с синхронизированным напряжением. Феликс замечает сразу: уголки губ резко опускаются, глаза шире. Хёнджин ловит его взгляд и на мгновение почти чувствует, как тот хочет спросить. Но сам не даёт времени. — Кажется, у нас проблема, — произносит он ровно, и в комнате наступает тишина — как перед взрывом. Все взгляды оборачиваются к нему. Даже Джисон, до этого горящий в попытках показаться правым в споре с Рюджин, поднимает глаза. В этой тишине каждый будто понимает: «проблема» в нынешних условиях не может быть мелкой. — Под домом, — Хёнджин делает короткую паузу, стараясь взять под контроль страх и напряжение, чтобы не запустить коллективную панику. — Человек тридцать заражённых. Может, больше. Но разговоры вспыхивают сразу: — Сколько?.. — Они нас учуяли? — Может, подождём, пока уйдут? — А если не уйдут, что нам делать? И каждый вопрос раздражает, загоняя в стресс сильнее. Будто они все видят в Хёнджине всемогущего, способного только одним умением держать оружие разрешить ситуацию. А ему страшно, ужасно страшно. Оказаться в здании, окружённом заражёнными — это как быть собакой на привязи, способной только гавкать свою защиту. И то — бесполезно. Он пытается перебирать разные варианты. Например, расстрелять заражённых с балкона — патронов не хватит, а выстрелы привлекут ещё больше внимания. Идти напролом к машине тоже не вариант — Хёнджин уверен в реакциях своих и Минхо, а остальные могут стушеваться. Особенно Джисон, а он очень важен Рюджин и Сынмину… Остальные тоже начинают генерировать идеи, вот только вслух: предложения сыпятся на голову тяжёлыми, острыми булыжниками — как спастись, как спрятаться, как прорываться. Кто-то говорит про крышу, кто-то — про задний двор, Сынмин ненастойчиво упирается в то, что нужно «просто тихо переждать». Никто не спорит, не перебивает, но каждая версия висит в воздухе мёртвым грузом: слишком рискованно, слишком неопределённо. И тут вдруг Чонин, до этого молчавший, бормочет: — А если… отвлечь их? Все поворачиваются к нему. Он неловко трёт колено ладонью, взгляд упрямо в пол: — Ну… у нас был «дрон». Игрушечный. С камерой и очками, через которые можно было рассматривать окрестности. Мы запускали — и он летал, а мы смотрели, иногда камеру привязывали. Может, и сейчас можно, только привязать колонку с музыкой… — Гениально, — с сухим сарказмом отзывается Чанбин. — Только где мы его возьмём? — Ага, — подхватывает Минхо, — и колонку, и зарядку, и ещё чтобы аккумулятор держал. Закажем экспресс доставкой, что ли? Чонин краснеет, плечи съёживаются. И в этот момент вмешивается Чан, неуверенно, но с какой-то искрой в голосе: — Надо мной жил пацан. Подросток. Он задолбал всех в доме своей приставкой и музыкой на всю катушку. Если колонка и дрон где-то будут, то у него. Может быть. Сомнение остаётся, но в тишине вдруг появляется направление. Возможность. — Значит, так, — берёт слово Минхо. — План. Я и Хёнджин спускаемся на нулевой. Проверяем, чтобы никто не сунулся в подъезд, и держим дверь. — А я, — Чан коротко выдыхает, — бегу наверх. В ту квартиру. Двери пластиковые — выбью без проблем. Потом смотрю, есть ли что-то, что нам поможет. — Остальные сидят здесь, — подытоживает Хёнджин. — Никто не рыпается, двери закрыты. Ждёте нас. Несколько секунд в комнате только шорох дыхания. Потом Чанбин кивает, Чонин снова теребит свои пальцы, а Феликс украдкой смотрит на Хёнджина — будто ищет подтверждения, что всё получится. Хёнджин хочет — от всей своей молчаливой, холодной и говённой души — дать его ему. Но не может — у самого что-то внутри сжимается от мысли о количестве заражённых. Вчера, в зелёной зоне, был выброс адреналина, а в клинике — в трижды меньше опасности. «Я постараюсь обеспечить нам безопасность, Лисёнок». — Нужны журналы, — внезапно произносит Рюджин, чуть выходя вперёд. — Или какая-нибудь бумага. — Зачем? — скептично отзывается Минхо. — Защитить руки и ноги. Ваши куртки плотные, но не факт, что выдержат укус заражённого. Чан, можешь принести какие-нибудь бумажки и скотч? Чан сразу же подходит к стеллажу рядом с телевизором, вытаскивает несколько папок и пачку каких-то журналов. Находится и скотч — потёртый, липкий, но всё же годный. Всё кладёт на ближайший к Рюджин край стола, и она принимается рвать бумагу на полосы, складывать в несколько слоёв, и через несколько секунд заматывает Чану руки от кистей до локтей. — Держи крепко, — бормочет она, обматывая очередной слой. — Если что, хотя бы не сразу прокусит. Хруст липкой ленты рвёт тишину. Чан напряжён, но терпеливо подставляет руки, потом ноги. За ним — Минхо, Чанбин, Хёнджин. Все молчат, будто любые слова — даже уверенные, утешительные и обнадёживающие — способны ещё сильнее закрутить этот виток из общих переживаний. Поэтому тишину комнаты нарушают только треск скотча, бумаги и чужое сбивчивое дыхание носом. Когда всё готово, Чанбин убеждается в крепкости повязок, благодарно кивая. Хёнджин машинально сжимает кулаки, проверяя, не слишком ли туго. Пальцы двигаются, локти разгибаются — значит, оружием всё ещё возможно воспользоваться. Жить будет. — Ладно, — бросает Минхо, на ходу к двери проверяя карабин. — Пошли. — Хёнджин, — Чан резко опускает руку на его плечо, когда он почти выскальзывает из квартиры. — Возьми. Вам может пригодиться, — и вкладывает в руку связку ключей. Хёнджин молча прячет её в кармане штанов, не сильно задумываясь о применении. Преодолев дверь в коридор, они спускаются по лестнице, ступени гулко отзываются под подошвами. Чем ближе к цели, тем тяжелее дыхание — от попыток контролировать бодающий затылок страх. На входе — обычная стеклянная дверь. За ней — серая, дрожащая масса заражённых. Большинство ещё далеко, где-то между запаркованных в ряд машин, но некоторые совсем близко. Они бьются плечами, скребутся пальцами, вяло толкаются друг в друга, словно чувствуют запах живых, но пока не могут найти их точное местонахождение. «Ненадолго». Минхо первым отступает за угол, в пространство между стеной и почтовыми ящиками. Хёнджин вжимается рядом, стараясь не шуметь. — Ну и что? — Минхо сквозь зубы. — Дверь держится на честном слове. Надо чем-то подпереть. — Чем? — Хёнджин косится на стекло, где остаётся кровавая полоса от руки заражённого. — Тут ничего нет. Разве что лестничный пролёт перекрыть… — Не вариант. Если сверху придётся бежать — сами же не выберемся. Они оба на секунду замолкают. В голове у Хёнджина роятся варианты: снять с дверей ручку, перетащить старую мебель из подъезда — стоящий рядом с чьей-то квартирой комод для обуви, — найти что-то тяжёлое Но всё это — время, а времени нет. — Может, пока они не прорвались, выманить часть куда-то в сторону? — предлагает Хёнджин вполголоса. Минхо смотрит на него, хмурится: — А как ты собираешься выманить, если дверь одна, идиот? — … Ну, если Чан найдёт колонку… — Хёнджин обрывает себя. Они оба понимают: это «если» слишком зыбкое. В подъезде повисает давящая тишина. Снаружи слышны стоны и хрипы, чьё-то тело бьётся в стекло с тупым, влажным звуком. Минхо нервно щурится, будто просчитывает ходы, но впервые за всё время на его лице нет той бесящей самоуверенности. Или Хёнджин слишком напряжён и напуган, чтобы её считывать. И вдруг сверху раздаётся резкий, гулкий хлопок — то ли дверь выбили, то ли что-то упало с силой. Заражённые сходят с ума моментально: вся масса наваливается на стеклянную дверь, она дребезжит, ходит ходуном под давлением, в одном месте пробегает тонкая трещина. Хёнджин и Минхо одновременно поворачиваются друг к другу. Между ними — короткая, выверенная пауза. Взгляды встречаются. В них впервые нет привычного холода, раздражения, соперничества. Только немая констатация: «Мы в жопе, брат».

***

Феликс следит за Хёнджином дольше, чем стоило бы. Его лицо остаётся почти таким же спокойным, как всегда, но это спокойствие не настоящее. Сквозь мелкие трещины керамики сочится едва уловимая напряжённость — будто где-то внутри сжатый в пружину механизм готов вот-вот сорваться и выпрыгнуть наружу. Феликсу кажется: стоит подойти ближе, прислушаться, и он услышит, как этот механизм тикает, отбивая секунды до чего-то нехорошего. С балкона они вернулись намного мрачнее, чем уходили. У Чанбина на плечах, свесив ножки, сидела тяжесть, Минхо стискивал челюсти до боли, а Хёнджин будто просто застыл. И всё же именно на него Феликс смотрит чаще остальных. В его лице он ищет подтверждение, что всё будет хорошо, что заражённые не прорвутся, что стекло выдержит, что план хоть немного, но надёжный. Но подтверждений нет. Взгляд Хёнджина кажется пустым — и слишком честным, чтобы скрыть тревогу. И от этого план, придуманный ими в спешке, становится ещё более хрупким. Слишком много «если». Если в квартире найдётся дрон. Если заражённые поведутся на звук. Если они смогут спуститься, пробиться, остаться живыми. «Если» душит, наваливается тяжёлым, и Феликсу всё труднее дышать. Он провожает Хёнджина взглядом, когда тот вместе с Минхо готовится идти вниз. Внутри сжимается, хочется подойти, коснуться его плеча, хоть как-то сказать: «Возвращайся». Но Феликс молчит. Глотает слова, оставляет их камнем под языком и только следит глазами — слишком пристально, слишком тревожно. Когда Хёнджин выходит в коридор, Феликс переключается на Чана. В его решимости — что-то тяжёлое, упёртое. Потеряв семью, он будто зацепился за единственный шанс хоть как-то быть полезным. И всё же именно его уход пугает сильнее всего. — Он не должен был идти один, — раздаётся вдруг. Феликс не сразу понимает, кто это сказал. Кажется, Сынмин, тихий учёный, до этого почти не вмешивавшийся в разговоры. Его голос звучит негромко, но твёрдо: — Если заражённые порвутся… кто его подстрахует? — А если он не разберётся с дроном? — естественно продолжает размышление Рюджин. — Разберётся, — сквозь зубы бросает Чанбин, но в его голосе нет уверенности, и все это чувствуют. — Разберётся? — Лия качает головой, прижимая к себе плечо Чонина, словно защищая. — Да он один там. — Вот именно. Один, — добавляет Сынмин. — Нужно, чтобы кто-то пошёл следом. Тишина. Она режет сильнее любых слов. И все почти одновременно переводят взгляд на Чонина. Он замирает, пальцы его приходят в движение, теребя передний карман джинсов. Он сглатывает, сжимает губы, но не возражает. Будто в глубине души сам знает: выбора у него нет. — Ты с ума сошёл, — выпаливает Черён, отступая на шаг и хватая Чонина за запястье. — Ему пятнадцать! — Я знаю. — Раздражённо отзывается Чанбин, уже наматывая на ладонь скотч. — Но нам нужны руки. А он самый молодой, бегает быстрее. Может успеть. — Не надо… — шепчет Черён, но Чонин всё же поднимает голову. В нём как будто всё дрожит, даже глаза. И при этом в них читается робкая решимость. — Я пойду. Феликс чувствует, как у него внутри что-то обрывается. Он не знает этого мальчишку — вчера впервые увидел, а сегодня тот уже становится частью их отчаянного плана. Но страх за него поднимается остро, обжигающе. Почти так же, как за Хёнджина. Как он там внизу?.. Руки Чонина быстро заматывают теми же журналами. Сынмин молча оборачивает кисти, Рюджин помогает фиксировать на ногах, Черён и Лия сидят в стороне и почти рыдают, держа друг друга за руки, но не мешают. Когда заканчивают, кто-то суёт Чонину в руки тяжёлую сковороду — нелепое оружие, но лучше, чем ничего. — Только осторожно, — говорит Чанбин, и это звучит как приговор. Феликс не выдерживает. Оставляет дверь приоткрытой, чтобы наблюдать, как Чонин выходит. Тот держит сковороду обеими руками, сжимает так сильно, что костяшки пальцев белеют. Делает шаг, другой… И вдруг — хлопок. Громкий, резкий, будто выстрел. Коридорная дверь за его спиной захлопывается так, что дрогнут стены. Феликс едва не вскрикивает. Сердце пропускает удар, а потом ухает в пятки. Он знает, он уверен — заражённые услышали. Внизу — Хёнджин и Минхо. Они прячутся за стеклянной дверью, пытаются, наверное, что-то придумать, а теперь на неё навалится вся эта толпа. Чан занят исполнением плана, чтобы хоть как-то помочь, а Чонин там, один — со сковородой против неизвестности. И всё это время — между ними, в квартире — они, беспомощные. Феликс резко закрывает дверь, разворачивается к остальным, контролируемый каким-то импульсивным, отчаянным порывом. — Куртку, — бросает он Чанбину. — Что? — Куртку! Быстро! Чанбин покорно стягивает с себя кожанку и протягивает ему. Феликс натягивает рукава на бегу, застёгивая дрожащими руками, спотыкается о собственные шаги. — Феликс! — окликает Черён, но он не оборачивается. Дверь снова распахивается, и он бросается по коридору следом за Чонином. Страх бьётся в груди так сильно, что кажется, ещё секунда — и его самого можно будет услышать внизу, там, где доносится громкий стекольный треск и гомон орды. «Хёнджин!» Страх скручивает внутренности тугим узлом, почти отнимает и без того свинцовые ноги. Феликс почти падает от осознания своей беспомощности и бесполезности против орды, но почему-то продолжает бежать. Если он не может быть полезным внизу, то должен хотя бы попытаться быть полезным здесь. Феликс мчится вверх по лестнице, сердце в горле, дыхание обжигает. Шум сзади тянется за ним, будто тяжёлая петля — стук ног, сиплое рычание, и в каждом звуке слышится угроза. Перед ним — Чонин, он почти спотыкается, хватает перила, словно не верит, что сам ещё держится на ногах. Феликс видит, как дрожат его плечи, а когда тот резко оборачивается, в глазах — паника, смешанная с каким-то острым, почти болезненным сожалением. — Всё нормально, — вырывается у Феликса тихо. Ни черта не нормально, но паникующий и растерянный подросток — не то, что им всем сейчас нужно. А как иначе его успокоить он просто не успевает придумать. — Бежим! Чонин кивает резко, будто от вердикта Феликса зависела чуть ли не вся их жизнь, и рвётся дальше по ступенькам. Феликс держится рядом, заставляя себя не оглядываться — увидишь кровавые, перекошенные яростью лица, споткнёшься, и тогда конец. На втором этаже их встречает картина, как заставка к триллеру. В самом конце коридора — Чан. Он всем телом наваливается на дверь, содранные костяшки рук в крови, плечо вывернуто в неловком усилии, и пластиковая дверь под его ударами трещит, жалобно, но упрямо. С каждым толчком замок потихоньку сдаётся. Но время — это роскошь, которой у них нет. Когда они оказываются на середине коридора, дверь в него распахивается, и в полумрак вываливаются двое заражённых. Их движения резкие, обрывистые, глаза горят пустотой, но яростной, почти безумной, не людской. Феликс вдыхает и не может выдохнуть снова — так и замирает с распахнутым ртом. Рядом вскрикивает Чонин, выводя его из оцепенения. — Давай! — Феликс почти вырывает из его рук сковороду, чугунную, тяжёлую, и со всей силы толкает Чонина к Чану. — К нему! Чонин рвано кивает и бросается вперёд, ноги едва не подгибаются под ним. Дальше Феликс не смотрит, возвращая внимание к заражённым, бросившихся в его сторону. Коридор заливается диким визгом. Мир сужается до узкого отрезка пространства. Коридор кажется слишком тесным, воздух — тяжёлым. Первый заражённый налетает на него, и Феликс инстинктивно заносит сковороду. Удар отзывается звонким хрустом, отдаёт в кисть болью. Тварь спотыкается, отступая на пару шагов, но не падает. Вторая врезается почти следом, и Феликс отступает пятясь. Нога скользит, он едва удерживает равновесие, плечом врезаясь в стену. Где-то сбоку — деревянный комод для обуви, чужая мебель, к счастью оказавшаяся рядом и в нужный момент. Феликс цепляется за неё взглядом и рукой, резко дёргает на себя, и мебель с грохотом падает прямо на заражённого, сбивая его с ног. Доски трещат, обувь сыпется на пол, а воздух наполняется запахом пыли и чего-то кровавого, раздавленного. Второй уже почти у него. Феликс, не думая, бьёт сковородой снова, слышит звон металла о кость, чувствуя, как воздух прорезает дикий вопль. Заражённый не сдаётся, его руки тянутся, ногти рвут воздух в сантиметре от кожи. Феликс с силой толкает его в сторону стены, прижимает, и наносит удар за ударом, снова и снова, пока тело не оседает вниз, обмякшее, но всё ещё дёргающееся. Первый выкарабкивается из-под комода, хрипя и рыча. Феликс не ждёт. Он обрушивает на него всю тяжесть, вкладывая злость, страх и отчаяние в удар. Раз, ещё раз, пока всё не стихает, кроме собственного прерывистого дыхания. Тишина длится всего миг. Из распахнутой двери уже доносится новый рёв — толпа, они бегут, они почуяли. Феликс, задыхаясь, поднимает комод и резко толкает его к коридорной двери, наваливаясь на него всем телом. Мебель скрипит, но сдвигается, перекрывая вход. Гул шагов и стук тел врезается в него почти сразу, ударяя в пластиковые панели. Он слышит, как жалобно они трещат под давлением. Но пока держат. — Феликс! — голос Чана режет воздух, зовущий, командующий. Феликс вскакивает, ноги подгибаются, особенно левая — в ней ноет, тянет, будто сухожилия вывернули. Он морщится, сжимает зубы, но бежит, спотыкаясь, к открытому проёму. Чан стоит там, раскинув руки, за его спиной — Чонин, прижавшийся к стене, бледный, с расширенными глазами. Феликс влетает в квартиру, и Чан тут же захлопывает шатающуюся после всех манипуляций дверь, облокачиваясь на неё всем телом. Сзади раздаётся новый гул — толпа ломится в коридор, гремит, требует выхода. — Чонин, беги в комнату, мы будем у дверей! — командует Чан, и Чонин тут же отлипает от стены, начиная искать нужную. — Феликс, нужно чем-то подпереть дверь. Мы вдвоём не выдержим. Феликс как будто не слышит всего предложения полностью, уловив лишь одно — нужно что-то большое и тяжёлое, немедленно. Сковорода выпадает из рук, приземляясь на ковёр при входе, и уже через несколько секунд Феликс движет кухонный стеллаж со специями и какой-то посудой. Всё сыпется на пол бусинами треснувшего ожерелья, звенит стекло, которое начинает противно скрипеть под подошвами. Чан отходит, освобождая место у двери, и возвращается со стиральной машинкой из ванны. Феликс помогает подтолкнуть её ко входу и только после этого позволяет себе осесть. Левая нога ноет сильнее, каждый вдох отдаётся в висках тупой пульсирующей болью. Он зажимает голень ладонями, пытаясь успокоить в себе хоть что-то. И только теперь замечает, что его руки липкие от крови — чужой или своей, он даже не знает. Феликс сидит, вдавливая ладони в ноющую ногу, но не отпускает взглядом дверь. На неё уже наваливаются заражённые, кажется, ещё немного — и пластик вместе с тонким деревом проёма выгнется и разлетится в щепки. Толпа бьётся о преграду, как вода о скалы в шторм: с хрипами, с треском, с нечеловеческой настойчивостью. С каждой секундой удары становятся увереннее. Воздух пропитан тяжёлым дыханием. Чан навалился плечом на стеллаж, держит, словно от этого хоть что-то зависит. Феликс слышит его хрип — неровный, злой. Он и сам дышит так же: коротко, прерывисто. Где-то в глубине квартиры грохочет мебель — Чонин роется в комнатах. Каждое движение отзывается в Феликсе тонкой жилкой надежды. «Нашёл? Не нашёл? Давай же, пожалуйста, быстрее…» Боль в ноге нарастает, но она уже не кажется главной. Гораздо сильнее давит мысль: если дверь рухнет, времени не останется. Никаких «может быть». Их сожрут здесь и сейчас, среди битого стекла и раздавленных банок специй. Феликс закрывает глаза. Перед внутренним взором вспыхивает Хёнджин — напряжённый, когда они собирали план, стиснутый изнутри. Он ушёл вниз вместе с Минхо. Там, на нулевом, ещё хуже, чем здесь. Жив ли? Слышит ли он сейчас этот грохот? Или уже поздно задаваться такими вопросами? Или мама. Её лицо, в котором в их последнюю встречу — совместный отпуск полгода назад — было столько миролюбия и тепла. Что будет, если он не доживёт до момента, когда снова её увидит? Или она тоже уже давно мертва?.. Феликс мотает головой, прогоняя навязчивые образы. Нельзя сейчас. Нельзя. Нужно верить, что ещё есть время. Что Чонин справится. Что хоть какая-то часть их шаткого, пошедшего наперекосяк плана сработает так, как они задумали. Дверь дрожит от удара, так что мелкая крошка штукатурки сыплется со стены, как песок в часах. Чан напрягается сильнее, плечо соскальзывает — Феликс бросается помогать, вдавливает обе ладони в гладкий край стиральной машины. Она чуть сдвигается вперёд, тяжёлая. — Держи! — рычит Чан. — Держи, чёрт тебя возьми! Феликс лишь кивает — горло пересохло и голос застрял где-то глубоко. И вдруг — режущий слух звук. Гул. Низкий, вибрирующий, будто от огромного шмеля. К нему присоединяется музыка — резкая, с басами, рвущими воздух. Она пробивается сквозь стены, эхом расходится по подъезду. Феликс замирает. Несколько секунд не понимает — это галлюцинация? Или… — Он сделал, — Чан едва слышно произносит. И только теперь Феликс понимает: это дрон. Чонин всё-таки нашёл. Снаружи шевелится толпа. Шум меняется — рваный, сумбурный. Часть заражённых отвлекается. Их визги и топот отдаляются. Сердце Феликса бьётся так громко, что кажется, его тоже можно услышать. — Живы… — выдыхает он, впервые позволяя себе поверить. — Мы живы. Они переглядываются с Чаном. Взгляд напряжённый, но уже не такой безнадёжный. Из глубины квартиры раздаётся крик: — Они выбегают! — голос Чонина срывается. — Снизу куча их. Они бегут за дроном! Феликс закрывает глаза на секунду, впуская это облегчение. Удаляющийся гул, звук десятков ног, разносящийся эхом по улице — подтверждение, что план сработал. Но радость длится лишь одно мгновение. Потому что дверь перед ними снова дёргается так, что воздух содрогается. Те, что остались, словно не понимают, куда бежать. Или не хотят отпускать живое. Они ломятся сильнее. Удары сменяются звериными рывками. Пластик скрипит, трещит, со стен прямо на голову сыпется штукатурка. Феликс вжимается мокрым от пота лбом в нагретую поверхность стиральной машины. Он чувствует каждую вибрацию телом. Ещё чуть-чуть — и всё рухнет. «Вот он, конец», — проскальзывает мысль, слишком ясная. Он даже удивляется, что внутри него нет паники. Только странное спокойствие. Как будто все страхи уже отданы и больше нечего терять. Говорят, что незадолго до смерти тело начинает вырабатывать гормон, способствующий расслаблению — чтобы человек не мучился от паники в последние секунды. Должно быть, сейчас всё настолько плохо, что его организм понимает всё лучше противящегося разума? Мелькают обрывки — отец бросает его, ещё восьмилетнего мальчика, в волны; мама встречает его в аэропорту после трёхлетней разлуки, крепко-крепко обнимая; Хёнджин курит, пока они неспешно гуляют по территории зелёной зоны; Джисон возмущается на кухне, чем вызывает общий смех; Рюджин помогает Чану бинтовать руки. Столько лиц, которые он ещё должен увидеть живыми. И в момент, когда часть двери вылетает в комнату с громким треском, а кровавые руки начинают тянуться сквозь стеллаж, раздаётся новый звук. Глухие, тяжёлые удары из коридора. Не как у заражённых — нет. Это ритм. Сознательный. Чёткий. Феликс поднимает голову, смотрит на Чана. Тот тоже слышит. Их взгляды встречаются — и в них снова то, что секунду назад казалось потерянным: не просто надежда, а осознание, что, может быть, они ещё не одни. Удары повторяются. Всё ближе. И заражённые отходят от двери с сиплым рыком. Феликс задерживает дыхание. Сердце врывается в горло. Кто там? Удары становятся громче, чётче. И вот уже среди них слышатся голоса. Сначала глухо, сквозь толщу стен и вой заражённых, потом всё явственнее: — Держитесь! — голос Минхо. — Мы рядом! Феликс едва дышит, силясь поверить в услышанное. Несколько секунд сердце просто гремит в груди, не оставляя места никаким мыслям. — Это мы! — второй голос, знакомый, резкий, сорванный. Хёнджин. — Это мы, продержитесь ещё чуть-чуть! Феликс почти теряет хватку на стиральной машине, но Чан удерживает его и вместе с ним — баррикаду. Снаружи стоит гул шагов, удары прикладов или чего-то тяжёлого о пол — заражённых разгоняют. Крики, рык, звук, похожий на треск, когда что-то ломается, — и постепенно всё стихает. Только тяжёлое дыхание за дверью. — Феликс! — крик, уже совсем рядом, хриплый, но живой. — Это мы! Откройте, в здании чисто! Феликс бросает взгляд на Чана. Тот кивает, и они вдвоём начинают торопливо убирать баррикаду. Сначала стиральную машину — громоздкую, тяжёлую, потом стеллаж, который скрежещет по полу, будто сопротивляясь. Каждый сантиметр кажется вечностью, пока, наконец, дверь не освобождается. Чан рывком распахивает поломанную дверь, окончательно выдёргивая её с петель, и в квартиру вваливается Минхо, за ним и Хёнджин. Оба взмыленные, лица покрыты потом и пылью, но живые. Настоящие. Феликс замирает. Несколько мгновений просто смотрит, не веря, что всё это закончилось. В груди тяжело, в голове звон. Чугунные ноги сами двигают его вперёд — шаг, ещё шаг, но силы предательски покидают, оседая вместе с остатками адреналинового выброса тяжестью в ногах. Колени подгибаются, и он падает, удерживаясь только руками о край стеллажа. И тут же рядом — Хёнджин. Тёплые ладони на его плечах, тихий, чуть хриплый голос: — Эй. Ты в порядке, не ранен? Феликс поднимает глаза. Мир расплывается, как после вспышки. В этом расплывшемся хаосе только лицо Хёнджина кажется чётким: нахмуренные брови, внимательный взгляд, в котором нет ни раздражения, ни холода, только сдержанное беспокойство. — Всё… всё нормально, — выдыхает Феликс, хотя голос срывается от окутавшего тело тремора. — Ты дрожишь, — Хёнджин чуть сильнее сжимает его плечи, словно проверяя, здесь ли Феликс ещё, действительно ли в порядке. — Сядь. Всё закончилось. Феликс кивает, позволяя усадить себя на пол, прижать к стене. Адреналин, державший его на ногах, полностью отступает, и пустота внутри кажется оглушительной. Только присутствие Хёнджина рядом даёт точку опоры. Несколько секунд они сидят так — Феликс тяжело дышит, Хёнджин, тёплый, живой, такой понимающий, рядом и ладони не убирает с плеч. И в этом касании — странное спокойствие, будто именно оно удерживает Феликса от окончательного падения в темноту. Сознание плывёт, в голове помехи, и перед глазами мелькают чёрные пятна. Он едва находит силы заговорить вновь: — Я рад, что ты жив, — он почти не слышит собственный голос, лишь надеясь, что действительно сказал это вслух. Хёнджин ничего не отвечает. Только чуть кивает — коротко, но будто с пониманием, и его взгляд задерживается на Феликсе дольше, чем обычно. Тишину разрывает звук шагов. В комнату вбегает Чонин, тяжело дышащий, щёки красные, волосы прилипли ко лбу. В руках — ничего, но глаза горят. — Получилось! — выкрикивает он. — Я отвёл его далеко, дрон всё ещё играет на каком-то столбе. Заражённые под ним, внизу никого не осталось! Он замирает, переводит дыхание, оглядываясь по сторонам. — Мы можем возвращаться к остальным, — облегчённо выдыхает Минхо, скользнув по Хёнджину взглядом. Совершенно не таким, как раньше — в нём ни презрения, ни чего-либо из того, чем он одаривал его ещё недавно. Феликсу этот взгляд кажется почти братским — и это радует только сильнее.