Портреты – всё, что от них останется

Трещинами идёт не только стекло, но и спокойствие на лице Минхо. Хёнджин бы посмеялся, не будь ситуация паршивой, а он сам — зеркалом. Тело пронзает острой волной ступора. Сердце стучит гулко и быстро, но кровоток будто бы замедляется. Любые мысли — максимально тревожные и хоть немного рациональные — улетучиваются, оставляя только одну: «Сейчас я умру». Потому что хоть в нём всё и замирает, реальность наоборот как будто ускоряется. Преграда стремительно рушится прямо на глазах, грозясь рухнуть с секунды на секунду. Осознание того, что наверху есть учёные, которых важно защищать, возвращает силы резким выбросом адреналина. Хёнджин опускает руку с карабина себе на бедро, нащупывая выпуклость металлической связки в кармане. — Ключи, — шепчет Хёнджин, вынимая их и начиная оглядываться по сторонам. — И чё ты ими делать собрался, блядь? — зло шипит Минхо, но вместе с этим делает несколько шагов назад, чуть внимательнее осматривая помещение, в котором они находятся. Хёнджин ничего не отвечает, взглядом фокусируясь на решётчатой двери. За ней — выстроенные в ряд велосипеды и две коляски. Тело выполняет команду быстрее, чем мозг успевает её в полной мере обработать: Хёнджин бросается к двери и, кое-как контролируя дрожь в руке, начинает подбирать подходящий к замку ключ. Минхо больше ничего не говорит, ведь алгоритм действий становится предельно простым. Даже не пытается вмешаться или подгонять, когда воздух разрезает новый звук — звон стекла и теперь более отчётливые вопли. Боковым зрением Хёнджин улавливает, как заражённые наваливаются друг на друга, пытаясь протиснуться в слишком узкий для их количества проход. Некоторые поднимаются и сразу бегут наверх, откуда доносятся громкие шаги. Подумать, что шаги эти принадлежат не одной паре ног и что, скорее всего, кто-то ослушался простой просьбы «сидеть на жопе ровно и не рыпаться», Хёнджин успевает за секунду. Ключ, наконец, проворачивается в замке, со скрипом распахивается дверь, привлекая остальных заражённых. Один оказывается особенно быстрым — бросается на Минхо с диким рыком, но тот вовремя снимает оружие с крепления и бьёт прикладом по искажённому лицу. Заражённый отшатывается, а Хёнджин быстро проскальзывает внутрь, утягивая Минхо за рукав и сразу же захлопывая дверь; та гремит и скрипит. Они прижимаются спинами к самой дальней стене, загнано дыша. Облегчение наступает лишь на мгновение, ведь безопасность, в которой они находятся, слишком относительная: в металлическую решётку впечатывается десяток рычащих тел, кровавые руки тянутся внутрь, пытаясь задеть. Их безопасность — ненадёжная птичья клетка, способная легко сломаться в зубах крупного хищника. — Если мы выберемся отсюда живыми, — шепчет Минхо, крупно сглатывая, — я попрошу у тебя прощение. — Это типа должно было замотивировать меня что-то сделать? — Хёнджин кривит голосом, через сарказм стремясь добавить себе храбрости. — Это должно было замотивировать меня, — шавкой огрызается Минхо, но добавляет уже не так уверенно: — Но если ты сейчас что-то придумаешь, я готов и на колени встать. — А скажешь «Я тупой придурок, прошу, простите меня, Его Высочество Хван Хёнджин»? — щерится он, уже блуждая глазами по оставленному жильцами барахлу. — А губу закатать не хочешь? — Губу щас закатать должен только ты. И желательно начать думать, как нам спасти не только наши, но и чужие задницы, Борец-за-живые-жизни. Обещание Минхо встать с извинениями на коленях Хёнджин не задерживает в голове, быстро отправляя её на съедение тем, кто ломится сквозь решётку. «Тем» и «кто», конечно, неправильные слова для этого бешеного, громкого и изуродованного месива. Но о том, чтобы дать заражённым умное название, потом поразмышляют учёные. Пока Минхо, сделав шаг в сторону, рассматривает сумки в коляске, Хёнджин находит в дальнем углу заржавевшую раму велосипеда и огромный молоток, с обмотанной в синюю изоленту ручкой. Идея рождается моментально, поэтому уже через секунду Хёнджин поднимает обе находки и шагает к Минхо. — Они не могут дотянуться до нас… — Пока. — Ебало завали и дай мне договорить, — отрезает Хёнджин, пихая в руку Минхо молоток. — Но мы до них можем. Будем избавляться от них через решётку. Всех не перебьём, но хоть какую-то часть. — Чтобы добраться до остальных, — Минхо быстро серьёзничает, принимая какой-никакой план. Сначала всё идёт быстро — отрабатывают почти машинально. Минхо срывается на яростный ритм, а Хёнджин бьёт прицельно и резко, чувствуя отдачу в плечах. Гул ударов сливается с криками заражённых, со скрипящим металлическим звоном решётки, со стуком пульса в висках и свистом воздуха. Но быстро становится ясно, что простые законы боли на них не действуют. У одного — разбитые пальцы, обломанные до костей, но он продолжает наваливаться, будто и не замечает. У другого — проломанный череп, но тот ещё полминуты дёргается, пока не обрушивается без сил. Сообщить бы учёным, вдруг эта информация — отсутствие болевых стимулов — может быть хоть как-то полезна… — Блядь, да они не чувствуют ничего, — срывается Минхо, вытирая рукавом лоб. — Да, зато теперь я чувствую, — хрипло отзывается Хёнджин, перехватывая раму велосипеда обеими руками. Делает шаг вперёд, бьёт с размаху, чувствуя, как тяжесть металла проходит сквозь что-то мягкое и вязкое. — Старайся целиться не просто по голове, а в глаза — так легче повредить мозг! Пахнет ржавчиной, кровью, потом и страхом. Воздух густеет, становится трудно дышать — от перегрева, от вони, от осознания, что все их старания могут оказаться напрасными. Что их могут всё-таки сожрать. Руки скользят по рукояти, у Минхо губы белеют от напряжения. Время расплывается, превращаясь в цепочку ударов и вдохов. Каждый взмах — маленькое отчаянное «ещё немного». Каждый стук — лотерея между выживанием и смертью. Хёнджин замечает, как один из заражённых, протиснувшись ближе, хватает Минхо за рукав. Без раздумий бьёт по руке — костлявые пальцы ломаются, хватка срывается. Минхо резко отшатывается, злой, запыхавшийся, почти срывающийся на крик. — Да как же они заебали уже! Съёбывайте! — Их вообще как будто только больше становится, — цедит Хёнджин сквозь зубы. Казалось бы, уже всё — но вместо того, чтобы уменьшаться, толпа за решёткой пополняется новыми заражёнными. Хёнджин не знает, сколько их снаружи, но рык не утихает. Сколько бы они ни валили, новые продолжают откуда-то появляться. Плечи горят — завтра будет крепатура, если, конечно, это «завтра» вообще наступит. Велосипедная рама становится продолжением руки, тяжёлым, липким, родным. Хёнджин чувствует, как мышцы сводит от усталости, но не останавливается. Остановиться — значит дать заражённым шанс. Хёнджин не хочет проигрывать тупым тварям. И вдруг — в этот гул, в этот хаос, как инородный импульс, врывается музыка. Танцевальный бит, рваный ритм, будто чьё-то насмешливое «эй, живые, я тут!». Минхо вскидывает голову, на миг замерев. — Чан. — Хёнджин почти улыбается, облизывая мокрые от пота губы. — Нашёл дрон. Они переглядываются — и без слов всё ясно. Можно сваливать. Хёнджин отбрасывает велосипедную раму, вставляет ключ, рывком открывает дверь, и они выскакивают наружу. Пара заражённых бросается вслед, но остальные устремляются на более громкий звук — музыка из отдаляющегося дрона. В проходе — трое. Хёнджин первым наносит удар, Минхо прикрывает, лупит прикладом, подхватывает движение. Путь освобождается. Они бегут вверх по лестнице, спотыкаясь, цепляясь за поручни. Первый этаж — квартира Чана, где должны быть все, кроме него самого. Стучась в дверь, Хёнджин заранее знает, что кого-то там не будет. Он обводит присутствующих беглым взглядом, зразу замечая заплаканную Лию и отсутствие светловолосой макушки. Не хватает двоих: мелкого и Феликса, который от страха даже с одной заражённой на парковке разобраться не мог. Сердце падает в пятки. Хёнджин даже не тратит время на выяснения того, кому пришла идея отправить подростка и Феликса наверх, когда всё, что от них требовалось, было буквально сидеть на жопе ровно. В углу стоит Чанов лом — берёт его, сжимает и выбегает из квартиры. Минхо без лишних слов захлопывает дверь и бежит следом. Ступеньки перепрыгиваются. Второй этаж. Тесный коридор, с разбросанными обломками комода, обувью и двумя мёртвыми телами. Шум, рычание, удары. Заражённые навалились на дверь — ту самую, где изначально должен был быть только Чан. Минхо подоспевает, сразу вступая в бой. Металл лома описывает дугу, раздаётся хруст. Ещё удар — и второй заражённый валится мешком на пол, пока другие выбивают кусок двери. — Это мы! — кричит Хёнджин. — Это мы, продержитесь ещё чуть-чуть! Когда живых заражённых не остаётся, Хёнджин отбрасывает лом. — Феликс! — вырывается слишком хрипло. — Это мы! Откройте, в здании чисто! За тем, что осталось от двери, сразу же доносится возня. Будто мебель двигают. Через пару мгновений дверь распахивается, окончательно срываясь с петель. Ближе Минхо — он и вваливается первым. Хёнджин — следом, и сразу видит: пол усеян стекляшками и специями, Чан стоит, вытирая со лба пот, а Феликс… На его одежде следы крови, руки крупно дрожат, а взгляд такой расфокусированный, будто вот-вот потеряет сознание. Про мелкого Хёнджин и вовсе забывает, когда Феликс делает несколько шагов навстречу. Ноги дрожат, колени подгибаются — когда Феликс оседает, едва удерживаясь за стеллаж, Хёнджин уже придерживает его за плечи. — Эй. Ты в порядке, не ранен? — взгляд так и мечется от пятен крови на одежде к лицу, на котором, кажется, побелели даже веснушки. — Всё… всё нормально, — выдыхает Феликс, а Хёнджину всё равно неспокойно. И не будет, пока не убедится, что кровь на одежде принадлежит заражённым. — Ты дрожишь, — вместо вопроса зачем-то выдаёт он, сильнее сжимая хрупкие плечи. Костяшки таранят кожанку под ладонями. — Сядь. Всё закончилось. Феликс, кажется, не особо осознаёт происходящее, поэтому Хёнджин помогает: мягко давит, усаживая и не отпуская. Взгляд всё ещё блуждает по чужому телу, ища какие-то ранения, но внешне всё остаётся предельно хорошо. — Я рад, что ты жив, — Хёнджин едва разбирает эти слова в чужом низком шёпоте и, не найдя, что ответить, лишь кивает. Тишину нарушает Чонин. Он вбегает в коридор со счастливой улыбкой и дрожью в руках, кричит что-то, и Хёнджин позволяет себе наконец-то выдохнуть. Чуть поворачивается, ловя из-за плеча взгляд Минхо, в ту же секунду произносящего: — Мы можем возвращаться к остальным. Хёнджин косится на Феликса, пытающегося встать на ноги, и быстро приседает рядом, чтобы закинуть его руку себе на плечо. Феликс бормочет что-то между благодарностью и извинением, но всё равно наваливается почти всем своим весом. Тем не менее не тяготит, поэтому так и хочется с ехидством спросить, сколько в нём вообще килограммов. Вместо этого с губ слетает другое — мозг возвращается к тому, что тревожит больше всего: — Чья кровь? — Заражённых, — с готовностью отрезает Феликс, но продолжает чуть менее уверенно: — Наверное. Всё слишком быстро произошло, я мог не почувствовать. Но они не должны были укусить, мне удавалось сохранять дистанцию. — Примешь потом душ, а заодно и осмотришь себя, хорошо? На это Феликс лишь кивает и, тяжело вздохнув, начинает больше опираться на свои ноги, чем на Хёнджина; тот всё равно не отпускает. В квартиру Чана они буквально вваливаются: Феликс расплывается на ближайшем стуле, Чан прислоняется к стене, тут же сползая на пол и срывая с себя куртку, Чонин падает в объятия Лии, тут же оказываясь утянутым на диван, а Минхо с Хёнджином продолжают стоять. Аура радости от мелкой победы тут же сменяется напряжением, плотным и с нотками злости. Первым почему-то не выдерживает Минхо, хотя и у Хёнджина внутри всё рвёт и мечет: — Какого хуя вы оба вышли из квартиры? — он делает шаг к тому, кто ближе всего. То есть к Феликсу. — Я объясню… — хрипло выдыхает он, пропуская пятерню через волосы. — Нет, я объясню, — чуть настойчивее произносит Чанбин, выходя вперёд. — Да хоть кто-то уже пусть объяснится, — шипит Хёнджин, чувствуя подступающую волну раздражения. Пальцы невольно сжимаются и разжимаются, оставляя на внутренней стороне ладони алеющие полумесяцы. — Это было слишком рискованно, чтобы не иметь весомой причины. — Так и есть. Послушай, Чан ушёл один, и мы… ладно, я и Сынмин подумали, что он может не справиться в одиночку. Ему нужно было не только найти дрон, но и защитить себя в случае прорыва. И, как я понимаю, Феликс и Чонин действительно его подстраховали… — Прорыва бы не случилось, если бы ты не отправил Чонина! — вмешивается Черён, смотря на Чанбина с такой обидой, будто Чонин был её ребёнком, а не каким-то левым пацаном. — Откуда ты можешь знать? — Подождите, то есть тот шум был от него? — у Минхо вырывается нервный смех. — Да мы чуть не сдохли из-за ваших гениальных планов! Хёнджин же, блядь, чётко сказал: остальным — сидеть тут. Схуяли вы решили на ходу что-то менять? И ты, Чонин, совсем тупой что ли? — Его отправили одного со сковородкой вместо нормального оружия. Ему было страшнее, чем кому-либо из нас. И он ребёнок, Минхо, говори с ним мягче, — Феликс встаёт на ноги. Черты лица заостряются, голос — садится так сильно, что Хёнджину хочется прокашляться. Приходится прочистить горло, прежде чем сказать: — А ты вообще почему оказался там? Ты мог умереть, понимаешь? — Я, по-твоему, совсем тупой? Мог, но не умер же! А Чонин бы не справился в одиночку. Чан был занят дверью, а по лестнице уже поднимались заражённые. Двое на одного — для напуганного подростка это сложно. — А тебе очень легко было, да? — уверенность Феликса почему-то только сильнее злит. До чего же альтруистическая и добрая душа! А главное — наивнее, чем тот же мелкий. Совсем не понимает, что мог не справиться; что заражённых могло быть больше, что жизнь электрика в их ситуации важнее жизни необразованного подростка, что… — Главное, что никто не пострадал, — спокойный голос Чана проходится раскалённым лезвием по блоку напряжения. — Да, это было необдуманно и рискованно, но только благодаря им двоим мы все сейчас живы. Иногда не получается следовать предписанному плану, Хёнджин, и тогда нужно импровизировать. К тебе, Минхо, это тоже относится. Успокойтесь и… Чан, кажется, говорит что-то ещё про командную работу, сплочённость и прочее, но Хёнджин слышит только свой орущий в голове голос: «Как мне успокоиться, если он мог пострадать?»

***

Феликсу в какой-то степени приятна такая забота Хёнджина, даже слишком, но в то же время есть порыв — доказать, что он способен принимать подобные решения и уж тем более — нести за них всю ответственность. Вот только то, насколько рискованно это было — побежать за Чонином, — он начинает осознавать в полной мере лишь сейчас. С Хёнджином ругаться не хочется, благо, что в спор вовремя вмешивается Чан — все видят в нём авторитет, а потому и не пытаются как-то возникать. — Что мы делаем сейчас? — спрашивает Рюджин, когда аура напряжения окончательно рассеивается. — Собираем всё необходимое и едем обратно в ветеринарную клинику. Эта толпа ушла, но это не означает, что не придёт другая, — устало диктует Чан. — А крыша?.. — спрашивает Чонин с таким голосом, что у Феликса начинает щемить в грудине. До жути больно смотреть на ребёнка, ищущего родителей. Ещё более жутко понимать то, чего не понимает он. Родители не придут, не спасут, ты — один. — Точно! — восклицает Джисон. — Сначала соберём всё необходимое и сгрузим в машину. На случай, если нас не подберут. Перед тем как собрать вещи, Хёнджин приказывает всем поочерёдно сходить в душ. Обращаясь ко всем, он почему-то не сводит взгляда с Феликса. Запах крови, пыли и грязи въелся в кожу так глубоко, что, кажется, даже вода с мылом не способна его вымыть. Но всё равно — надо хоть как-то привести себя в порядок. Минхо выходит первым, в чужой футболке и чистых штанах, бормочет что-то вроде «пахну теперь, как лаванда после пожара». За ним — Чан, потом Чонин и уже во второй раз Хёнджин. Феликс ждёт, пока очередь дойдёт до него, и всё это время не сидит, а потихоньку помогает с вещами. Сначала находит подходящего размера пакеты и рюкзак с принцессами, который вручает Джисону: — Тебе подойдёт, — с вялым сарказмом говорит Феликс и кисло улыбается. На самом деле нет ничего весёлого в рюкзачке, когда-то принадлежавшему одной из дочерей Чана. Джисон это как будто тоже понимает, а потому отвечает не менее кислой улыбкой. Когда наконец за ним закрывается дверь ванной, тишина давит сильнее воды. Феликс ставит руки на раковину, смотрит в зеркало. На лице — усталость, слипшиеся пряди и непонятно откуда взявшиеся мелкие царапины. Всё это кажется чем-то диким, но Феликс знает, что рано или поздно привыкнет. Включает душ, и тёплая вода смывает грязь, кровь и липкий след страха. Он осматривает себя внимательнее: ни ран, ни укусов, ни каких-либо других подозрительных следов. Только светлые синяки на руках и ногах. Левая лодыжка ноет, но не сильно — скорее, напоминание о том, как быстро он тогда бежал. Потянул, не больше. Говорить не стоит — ещё начнут волноваться. Обмотать бы бинтом для надёжности, вот только ничего и близко похожего на бинт в ванной не находится. Феликс лишь вытирается и натягивает выданную Чаном одежду — широкую рубашку и штаны, пахнущие детским стиральным порошком. Когда выходит, воздух в квартире кажется немного чище. Хёнджин стоит у двери на балкон и курит, молча, одну руку спрятав в кармане. Рюджин роется в сумке, Сынмин сортирует припасы на полу. Никто не говорит — будто слова ещё не вернулись. Потом начинается активный сбор. Одежда, тёплые куртки, полотенца, аптечка, антисептики, прокладки и тампоны — всё летит в большие пакеты, наготовленные Феликсом. На кухне Черён и Чонин перебирают продукты: консервы, сухари, крупы, сахар, вода. Лия складывает батарейки и фонари в отдельный рюкзак. Всё это сопровождается тихим шорохом пакетов и редкими короткими фразами: — Это пригодится. — Не бери, оно быстро протухнет. Когда пакеты наконец забиты под завязку, все спускаются к машине. На нулевом этаже пахнет смертью. Феликс на секунду замирает на месте, из-за чего в его спину врезается Чонин. Стекло хрустит под подошвами, на полу — пятна крови, десятки искажённых лиц тех, кто недавно пытался прорваться. Металлическая решётка перекошена, как после удара тараном. Воздух тяжёлый, густой. Где-то жужжат мухи. Феликс невольно задерживает дыхание, пока проходят мимо. Вот где были Минхо и Хёнджин. И теперь становится страшно не от того, что было, а от того, что они вообще выжили в этом. Пакеты грузят в машину. Чан проверяет двери, двигатель, бак. Потом они все поднимаются на крышу. Небо блеклое, будто обесцвеченное пылью. Солнце уже давно в зените, сквозь тучи едва-едва пробиваются его лучи. Чанбин с Лией выносят старую простыню, красят на ней огромные буквы: SOS. Натягивают между антеннами, закрепляют проволокой. Чонин и Джисон пытаются поймать связь — телефоны безнадёжно гудят, ловят один-единственный сигнал и тут же теряют. Минхо что-то возится с рацией, но она мертва. Они ждут. Минуты тянутся вязко. На крыше становится прохладнее, ветер треплет простыню, на горизонте сгущаются тучи. — Никого, — спустя два часа тихо говорит Чан. — Возвращаемся. Никто не спорит. Хёнджин идёт первым, за ним остальные. Феликс оглядывается в последний раз: простыня колышется, как призрак надежды, а воздух пахнет приближающейся грозой. В машине становится теснее из-за стоящих в ногах пакетов. Феликс садится у окна, прямо за водительским, на котором в этот раз Сынмин. Справа — Чан, потом Минхо и у левого окна — Хёнджин. Обоих быстро выключает, как только машина выезжает с парковки: Минхо клонит вперёд, а Хёнджин всё время бьётся лбом о стекло. Чан иногда поправляет голову Минхо, пытаясь пристроить её хоть куда-то, но в основном — смотрит нечитаемым взглядом на дорогу. Феликс представляет, о чём тот может думать и что чувствует, но, не выдержав, отворачивается к окну, в которое и смотрит всю поездку. Клиника такая же, какой её и оставили: главный вход забаррикадирован, недалеко валяется тело убитого утром заражённого, а улица почти что безопасная. Когда они, закончив с выгрузкой пакетов, оказываются внутри, Феликс начинает чувствовать, как усталость ложится на плечи всех тяжёлым, липким грузом, но Хёнджин кажется особенно вымотан. Он стоит у стены, опершись о край стола, будто всё тело сковано. Феликс смотрит на него пару секунд — и молча подходит. — Дай, — тихо говорит он, касаясь плеча. — Я немного помогу. Хёнджин хмурится, но не возражает. Только кивает и поворачивается спиной. Феликс кладёт ладони на затёкшие мышцы, начинает осторожно разминать — сначала несмело, почти поверхностно, потом сильнее. Кожа под пальцами горячая, мышцы твёрдые, словно из камня. Хёнджин сначала напрягается, но потом, выдохнув, чуть опускает голову. — Почему ты так хорошо это делаешь? — глухо спрашивает он. — У меня мама какое-то время на заводе работала, когда мне двенадцать было. После смен жаловалась на спину, — Феликс чуть улыбается. — Пришлось научиться. — Повезло ей. — Голос Хёнджина становится тише, и в нём появляется почти сонная нотка. Он сдавлено мычит, когда Феликс попадает на особенно болезненную точку. Звук короткий, хриплый, но отчётливый и громкий — и от этого у Феликса перехватывает дыхание. Щёки заливает жар. Он старается не обращать внимания, продолжая двигать руками вверх и вниз. Просто техника, ничего личного. — Больно? — Да, но по-хорошему, — выдыхает Хёнджин и чуть опускает плечи, поддаваясь его движению. — Не останавливайся. Феликс усмехается краем губ, но замолкает, сосредоточившись на ритме. В комнате, кроме них, слышно только, как остальные перетаскивают пакеты и что-то обсуждают. Через какое-то время воздух разрезает голос Чана: — Так, нужно решить, что делать с клиникой. Все подтягиваются ближе. Феликс не отходит от Хёнджина, просто немного ослабляет нажим, продолжая массировать плечи. — В первую очередь — трупы, — говорит Минхо, сухо, как будто старается не думать о содержимом этой фразы. — Их несколько, и если не вынести сейчас, потом тут дышать будет нечем. — Я бы хотел оставить один для исследований, — говорит Джисон, задумчиво смотря перед собой. Сынмин и Рюджин оборачиваются к нему, но никак не комментируют — видимо, обдумывают идею. — Тогда найди для него подходящее место хранения, чтобы у нас тут не было кровавого бульона, — бурчит Минхо. — Мы можем потом одного специально выловить. Свежего. А сейчас лучше сфокусироваться на обустройстве клиники, — поддерживает Рюджин, хлопая Джисона по плечу. Тот лишь тяжело вздыхает. — Согласен, — кивает Чан. — Сейчас нужно создать все необходимые условия для выживания. И убраться. Вымыть всё с хлоркой, проветрить на верхних этажах. — А спать где будем? — тихо спрашивает Лия. — Здесь несколько комнат с диванами и креслами, — вмешивается Хёнджин, не поднимая головы. — Я вчера видел, когда мы клинику зачищали. Можно снести всё в одну комнату, постелить пледы и простыни, будет не так уж плохо. Вы же брали что-то подобное, да? — Да, но там немного всего. Первое время кому-то придётся укрываться курточками, потом что-то придумаем, — отвечает Чанбин, подталкивая ногой вперёд один из пакетов. — Продукты нужно рассортировать и спрятать туда, где прохладно. Здесь наверняка должен быть какой-то холодильник для персонала, — вставляет Черён. — Иначе всё протухнет. — И нужно выделить отдельную комнату под кухню, — подхватывает идею Лия. — Тогда вы и займётесь обустройством, хорошо? — спрашивает Чанбин, на что обе девушки лишь кивают. — С душевой что делать? — подаёт голос Джисон. — Непонятно, сколько нам тут ещё торчать, а жопу мыть надо. — Тебе в особенности. Желательно несколько раз на день, чтоб не воняло, — ехидно смеётся Минхо, пересекаясь с недоумевающим и возмущённым взглядом. — Намекаешь на то, что она у меня обосранная? — Разве нет? — Я тоже пиздиться умею, так что фильтруй речь. — А я могу оружие в твою обосранную жопу по рукоять засунуть, так что молчи. — В грумерной уже есть смеситель и сток, — устало предлагает Чан, потирая переносицу. — Можно подключить туда нагреватель, сделать хоть какой-то душ. Разговор становится всё живее: кто-то опять спорит, кто-то уточняет, кто-то просто стоит в стороне и слушает. Феликс ловит себя на мысли, что шум этих людей ему нравится — человеческий, успокаивающий. — Ладно, распределим обязанности, — решает Чан. — Рюджин, Сынмин, Джисон — вы ищете подходящее помещение для исследований. За «медпункт» ответственны тоже вы. Черён, Лия — кухня, вода. Феликс, проверь, что можно подключить по электрике, особенно питание и нагреватель в душевой. — Я могу взять душевую полностью на себя. — Отлично. Кстати, что с электричеством? Как долго оно вообще у нас пробудет? — Если власти не возьмут ситуацию под контроль… — произнося это, Феликс прекрасно понимает, что ни о каких властях и контроле уже и речи быть не может. Всё только в их руках. — То электричество будет работать ещё максимум трое суток. На АЭС вряд ли кто-то остался. Но в таких продвинутых клиниках обычно есть дизельные электрогенераторы. — Много шума… — мычит Хёнджин; Феликс всё ещё мнёт его плечи. — Есть и более-менее тихие модели. Можем потом обговорить график использования, чтобы сэкономить дизель. — Тогда на тебе душевая и всё, что связано с электричеством, — подытоживает Чан, явно запутавшийся в количестве информации. — Я, Чонин и Чанбин займёмся спальными местами и всеми мерами безопасности. — Кстати об этом, — говорит Чанбин, вспомнив что-то очень важное. — В фойе — у главного входа — не очень безопасно, мы об этом ещё вчера говорили. — Там дальше по коридору есть одно довольно просторное помещение. Можем туда перебраться, — предлагает Хёнджин. — Только нужно его зачистить для начала. — Ты и Минхо займётесь этим. Чонин, на тебе тогда уборка. Я, если что, помогу потом, — слабо улыбается Чан и, окинув всех в комнате взглядом, наконец-то выдыхает. Феликс сильнее сжимает плечо Хёнджина в завершающем движении, через касание пытаясь пожелать удачи. Тот коротко выдыхает, чуть поворачивает голову: — Спасибо за массаж. Реально помогло. Ты — ангел. — Не за что, — тихо отвечает Феликс, неловко улыбаясь. Хёнджину и Минхо вручают непонятно откуда взявшиеся перчатки и огромные пакеты, и те без лишних слов уходят вглубь клиники. Феликс провожает их взглядом — напряжённым, непроизвольно долгим. Когда их силуэты скрываются за углом, в груди становится странно пусто. Он встряхивает руками, сбрасывая остатки чужого тепла, и идёт в грумерную, чтобы оценить масштаб работы. Её должно быть много, и Феликс очень сильно надеется, что сможет хоть ненадолго забыться в рутине, даже когда за приделами клиники всё рушится и мрёт.

***

Хёнджину никогда раньше не приходилось трогать трупы. Минхо, судя по его перманентно скривлённому лицу, — тоже. Одно хорошо, что те ещё не начали разлагаться — дубовые мешки кожи, органов и задубевшей крови упаковывать намного проще. — Сможешь сам? — Минхо кивает на тело рядовой, поспешно отводя взгляд — лишённый эмоций и того отвращённого выражения. Должно быть, они были хорошими знакомыми. Хёнджин не уточняет. — Мгм, ты тогда упакуй его, — кивок на другое тело — то, что и обрекло рядовую на смерть. Работают дальше молча. Только глухой шорох пакетов, хруст ботинок по битому стеклу и короткие вздохи, когда приходится перевернуть особенно тяжёлое тело. Вонь застоявшейся крови и каких-то типично-ветеринарных препаратов смешивается в едкую пелену, от которой щиплет глаза. К середине работы ладони в перчатках скользят по пакетам, мышцы сводит от усталости, а воздух кажется густым, как болотная хлябь. Минхо коротко ругается, когда мешок застревает на дверном проёме, и Хёнджин, не говоря ни слова, помогает вытолкнуть его плечом. Они складывают всё в пустой комнате на втором этаже — бывшем кабинете, где когда-то стоял аккуратный стол и кресло. Теперь здесь только обрывки бумаги, пара опрокинутых элементов интерьера и пакеты с телами, выстроившиеся плотной чёрной стеной у окна. Минхо открывает окно. Воздух снаружи прохладный и влажный, несёт запах дождя и крови. Один за другим они перетаскивают пакеты к подоконнику и сталкивают вниз. Глухие удары снизу гремят, будто в унисон с пульсом. Последний пакет исчезает во мраке улицы. Хёнджин тяжело вздыхает, стягивает перчатки — резина хлопает в воздухе, будто освобождая руки. Минхо делает то же, вытирает лоб тыльной стороной ладони. На улице уже темнеет; на горизонте загораются редкие огни уцелевших фонарей, и где-то вдалеке раздаётся тянущееся рычание заражённых. — Кажется, вечером их больше, — тихо говорит Хёнджин, опуская взгляд в окно. Минхо кивает, не отвечая. Тишина между ними тягучая, но уже не напряжённая — просто усталая. Хёнджин машинально тянется в карман за сигаретами, но не успевает достать — слышит, как Минхо вдруг садится на пол, тяжело опускаясь на колени. Он молчит пару секунд, будто собираясь с силами, потом хмурится и коротко выдыхает: — Извини. За рёбра. Хёнджин замирает, удивлённо моргает — и тут же заливается смехом, потирая переносицу. — Ты чё, серьёзно щас? — смех становится громче, рвёт грудную клетку и остатки какого-то самоконтроля. — Я ж прикалывался. Или у тебя рабочая привычка сработала? Не, ну военные хорошо сосут, конечно… Минхо смотрит на него исподлобья, как на полного придурка, но и сам начинает смеяться, когда поднимается с места. — Удивлён, что тебе хоть кто-то сосал. — Если так сомневаешься, можешь стать первым, младший сержант, — Хёнджин ещё какое-то время смеётся, но, когда истерика отступает, позволяет себе сползти по стене на пол. Минхо садится рядом, выбивая из пачки сигарету и сразу же прикуривая. — Ну так что, извинения приняты, надеюсь? — Вообще-то, я хотел, чтобы ты сказал: «Я тупой придурок, прошу, простите меня, Его Высочество Хван Хёнджин». Но на безрыбье и рак рыба, так что да. Я не в обиде. Дашь прикурить? — Хёнджин тянется рукой к чужой зажигалке, не дожидаясь ответа, отнимает и щёлкает колёсиком. Первая тяга сводит горло никотиновой резью. Какое-то время они сидят молча, каждый думая о своём, но одновременно — об одном. О рядовой, чьё тело — когда-то носившее в себе жизнь, мысли, амбиции — теперь валяется в безымянном гробу-пакете на холодной улице. Хёнджин чувствует потребность объясниться: — Заражённый схватил её за ногу и повалил на пол. Я мог попытаться отпихнуть его ещё до того, как она передала бы мне оружие. Но я не хотел рисковать, чтобы с высокой вероятностью сдохнуть вместе с ней. Минхо поворачивается и смотрит взглядом, полным какого-то злого недоумения. Но Хёнджин игнорирует его и, сделав тягу, продолжает: — Мне моя жизнь дороже, и я не собираюсь ставить её на кон в подобных ситуациях. Тебе стоит это запомнить, чтобы в случае чего держать свои эмоции при себе. Иначе в следующий раз будешь по делу на коленях стоять, понятно? Хёнджин так и не получает ответ. Смотрит в пустоту, где уже ничего не шевелится, кроме ветра. Тот проникает сквозь открытое окно, шевелит занавеску и поднимает лёгкий запах крови и дождя. Они замолкают. Только треск сигареты, редкий скрип оконной рамы и дыхание — будто у обоих одно лёгкое на двоих. Минхо держит сигарету между пальцами, но не курит; золу медленно сдувает ветром. Через пару минут он достаёт телефон — экран тускло мигает, заряд почти на нуле. На фотографии — двое людей в возрасте, мужчина и женщина, рядом с больницей, улыбаются в объектив. Свет падает на их лица так, что видно даже морщины у глаз. Хёнджин краем глаза замечает, как у Минхо дрожит челюсть. Не спрашивает, кто это. И так ясно, что родители. — Они бы тобой гордились, — тихо говорит он, стряхивая пепел в сторону. Минхо молчит. Сжимает телефон, будто боится, что тот рассыплется, и смотрит в окно — туда, где уже сгущаются сумерки и мерцают тени заражённых. Хёнджин тянется рукой, треплет его по волосам. Ладонь задерживается чуть дольше, по-дружески. — Однажды всё пройдёт, — говорит он тихо, почти шёпотом.