Портреты – всё, что от них останется

С душевой возни оказывается больше всего. Грумерная — комната небольшая, стены в кафеле, зато есть смеситель, старый водонагреватель и даже слив в полу. Но все трубы, конечно, в хлам — одному только Богу известно, что в этой комнате происходило до их приезда. Сначала Феликс пытается починить всё самостоятельно — сантехника его вторая любовь после электрики. Но вода всё время течёт не туда, куда нужно. Один раз заливает весь пол, второй — сбивает пробки, и приходится лезть в электрощиток. — Что тут у тебя? — Чан припадает плечом к дверному проёму, другой рукой устало трёт веки. На часах уже, наверное, около полночи. В подтверждение догадки Чан протяжно зевает. — Не хватает ещё одной пары рук, — признаётся Феликс и зло сдувает прилипшую ко лбу прядь, выкручивая тряпку. Его футболку, пропитанную потом, скоро можно будет выжимать точно так же. — А вы закончили уже, что ли? — Да. На диванах уже давно постелено. Все готовятся ко сну. Оставляй это дело, продолжишь завтра. Я помогу. Феликс не находит причин и сил отказать — учитывая то, что в ближайшее время никто не планирует покидать стены клиники, ему стоит припасти для себя занятие. Сон получается долгим, но тревожным — Феликс просыпается от малейших шорохов, каждый раз обнаруживая, что кто-то либо перевернулся, либо вышел в туалет. Мозг — проигрыватель, жующий кассетную плёнку: события прошедших суток возникают перед глазами не один раз, лишь изредка сменяясь чем-то обыденно-бредовым. Пол следующего дня Феликс с Чаном крутят краны, стучат по трубам ключом, ищут, где утечка. Молчание, разбавляемое лишь фразами по делу, для Феликса становится невыносимым. Не выдержав, он спрашивает: — Как вы? Чан сразу понимает, что имеется в виду, но не спешит с ответом. «Как вы?» — должно быть, подобное глупо спрашивать у человека, потерявшего жену и детей. Но Феликс искренне хочет помочь тому разгрузить душу. — Тебе во всех красках описать? — невесело хмыкает Чан. — Если хотите. — Не хочу. Я — плохо. Спроси что-нибудь другое. Феликс молчит, пытаясь придумать менее болезненный вопрос или хотя бы перевести тему. Получается не с первой попытки: — Откуда ваша жена? — Австралия. Феликс поднимает голову. На мгновение кажется, что он ослышался. — Правда? — он откладывает ключ, присаживается на корточки, опираясь локтем о колено. — Я тоже родился там. Чан слегка хмурит брови, будто пытается вспомнить — говорил ли Феликс об этом раньше. — Да? Где именно? — В Сиднее, — отвечает тот, после короткой паузы добавляя: — Но потом переехал. Учиться хотел — тут, в Сеуле. Ну и… остался. — Сидней, — повторяет Чан, как будто смакует само слово. На лице впервые за долгое время появляется нечто похожее на улыбку. — Я родился в Мельбурне. Уехал в Корею, когда учился по обмену, а потом… Приехал в отпуск в Сидней и познакомился с Мели. Феликс не спрашивает, как они переехали в Сеул. Не хочет вновь бередить раны, но Чан продолжает сам: — Она работала в кафе у пляжа, — говорит чуть задумчиво, как будто видит перед глазами тот день. — Я зашёл за кофе и остался до закрытия. Так и начали болтать. Говорила, что я странно прошу «flat white» — с акцентом. Феликс тихо усмехается. — Ну, акцент у вас и правда есть. — У тебя тоже, — спокойно парирует Чан. — Слышно, что редко английский используешь. Он снова стучит по трубе, проверяя герметичность соединения. Из крана наконец бежит ровная, чистая струя воды. — Работает, — с удовлетворением произносит Чан и вытирает руки о полотенце. — Ну что, земляк… Он поворачивается к Феликсу, впервые за всё время смотрит прямо и почти по-доброму. — Прикольно. Мир тесный, да? Феликс слегка улыбается в ответ. — Ещё какой. Шум воды наполняет комнату, гулкий и ровный. Чан закрывает кран, проверяет, не капает ли где. — Всё. Душевая готова, — говорит он наконец, поднимаясь. — Можешь первым тестировать. — Спасибо, — отвечает Феликс, поднимаясь следом. На складе Феликс находит пластиковый стул, и Джисон шутит, что его тоже нужно в душевую — чтобы грустно обливаться водой. Другие его шутку оценивают нервозным смехом, но потом Сынмин закатывает тираду о том, что стоит начать собирать дождевую воду. Позже, на том же складе, Феликс натыкается на генератор — серый, со ржавыми болтами, но тихий, из тех моделей, что ставят в клиниках на случай перебоев с питанием. Дизельный. Бак полупустой, зато инструкция приклеена прямо к корпусу. Он проводит пальцем по буквам, как по артефакту. Когда отключат электричество, можно будет включать свет, холодильник и всё необходимое учёным оборудование. Дни тянутся как жвачка, прилипшая к подошве: медленно, липко и с привкусом усталости. После всего, что случилось, никто не спешит браться за подвиги: пытаются прийти в себя, выспаться, вспомнить, как это — дышать без паники и ужина без запаха крови в воздухе. Просто делают, что нужно, и расходятся по комнатам. Каждый сходит с ума по-своему. Феликс — тоже. Иногда просто сидит на лестнице, курит (Чанбин поделился оставшимися «Camel»), прислушивается к звукам с улицы и думает, что раньше за три дня в его жизни менялось меньше, чем теперь за час. Хёнджин всё это время куда-то пропадает. С утра помогает, чем может, обедом появляется в общей комнате и перекидывается парой слов, а в промежутках исчезает в другой комнате — той, что значительно меньше, чем их общая. В первый день Феликс решает не лезть. Но под вечер — любопытство берёт верх. Когда Хёнджин в очередной раз тихо уходит, он, немного поколебавшись, идёт за ним. Комната пустая, кроме стола, пары стульев и шкафа с папками у стены. Хёнджин стоит посреди, в одной безрукавке, руки упираются в пол — отжимается. Механически, с идеальной ровностью движений. На крепких плечах проступают набухшие вены, на шее — испарина пота. А дыхание ровное, будто упражнения ни разу его не напрягают. Феликс останавливается у двери, несколько секунд просто смотрит. Сначала думает, что не стоит мешать, но Хёнджин быстро его замечает — взгляд короткий, но внимательный. — Что, шпионишь? — бросает он с ухмылкой, не прекращая упражнений. — Я просто… хотел посмотреть, чем ты тут занимаешься, — оправдывается Феликс, чуть пожимая плечами. — Ты пропадаешь здесь постоянно. Хёнджин заканчивает подход, садится на пол и, приподнимая безрукавку, вытирает лоб о её нижний край. — Ага. Вот — занимаюсь. — Отжиманиями? — тупо выдаёт Феликс, не спеша отводить взгляд. — Ага. Феликс садится рядом, облокачивается на стену. — Это… типа, привычка? Или… тревожность? Хёнджин усмехается, вытягивая ноги. — Скорее второе. Ну, и привычка тоже. Когда сидишь без дела, мозг начинает жрать сам себя. А так — вроде занят. — Это как обязательный ритуал? Ну, компульсия. Ты говорил, у тебя ОКР… — Феликс не знает, как спрашивать о подобном осторожно, поэтому несёт что-то бессвязное в надежде быть понятым. — Типа того. Лёгкая форма. Служба помогла её развить, — говорит он спокойно, словно призывая не переживать из-за слов. — Два года в спецназе. Там всё по расписанию: шаг вправо, шаг влево — расстрел. Постоянный контроль, постоянная проверка. Возвращаешься в казарму — а у тебя внутри всё ещё этот метроном. Феликс тихо кивает, собирая причинно-следственное без лишних уточнений. Что-то подобное обычно описывали и у военных с ПТСР. — И если не держать ритм — тревога? — Угу. Типа того. — Хёнджин берёт со стула бутылку воды, делает глоток. — Если день проходит хаотично, я начинаю злиться, а потом не могу спать. Это как зуд. В голове. Надо что-то выровнять, что-то сделать идеально, чтобы стало тише. Раньше помогали таблетки, но, видимо, из-за сильного стресса они мне больше не подходят. Феликс смотрит на него с каким-то непонятным чувством — смесью жалости и восхищения. Хёнджин держится слишком хорошо, как для человека, которого что-то вечно беспокоит. — У меня, наверное, наоборот. Я когда не двигаюсь, начинаю думать слишком много. — Это и есть тревожность, — Хёнджин встаёт, крутит плечами. Он снова принимает упор лёжа. Феликс, поколебавшись, решает попробовать повторить — и падает рядом. Через десять отжиманий у него дрожат руки, побаливает левая лодыжка и сбивается дыхание. Хёнджин считает про себя, не помогая, просто рядом. В какой-то момент они оба начинают смеяться: тихо, почти шёпотом, чтобы не разрушить этот почти сокровенный момент. — Всё, с меня хватит, — выдыхает Феликс, падая на спину. — Неплохо, для новичка, — хмыкает Хёнджин, вытягиваясь на полу рядом. Его лицо совсем близко — закрыв глаза, Феликс ощущает чужое учащённое дыхание на щеке. — Ещё неделя — и сможешь поднять Чанбина. — Зачем мне поднимать Чанбина? — Ну, мало ли. Мир рушится, а он на вид тяжёлый. Вдруг понадобится. Снова смеются. Потом долго лежат в тишине — только где-то за стеной слышатся чужие приглушённые голоса. Феликс смотрит в потолок и ловит себя на мысли, что тревога и Хёнджин совершенно не сочетаются в одном предложении. Одним своим присутствием Хёнджин дарует ему такие спокойствие и умиротворение, на какие тревожные люди обычно не способны. Может, дело в усталости и потребности хоть в чём-то человеческом — присутствии, дыхании. Может, это такая особенность Хёнджина — не выпускать негатив наружу. Или проклятие, здесь как посмотреть… Феликс не замечает, как поворачивает голову в сторону и начинает сверлить Хёнджина взглядом. Зато тот — сразу. Он улыбается, явно прочитав в глазах что-то своё: — Не думай, что я какой-то псих. Я ведь предупреждал, что со странностями. — Я и не думаю — Ладно, — он садится, достаёт сигарету, но не зажигает. Хлопает по карманам штанов, тихо ругается и прячет сигарету обратно. — Тогда иди. Скоро ужин, а если мы не придём, Черён будет ворчать. Он остаётся в комнате, а Феликс выходит, всё ещё чувствуя след чужого дыхания на своей щеке. В коридоре пахнет хлоркой, препаратами и чем-то домашним — может, едой. В общей комнате стучат жестяные банки, Минхо и Джисон то спорят, то смеются, остальные о чём-то переговариваются. Даже Чан как будто вклинивается в бытовую болтовню. На второй день, переделав всю имеющуюся работу, Феликс вновь увязывается за Хёнджином. Тот не возражает, но и не разговаривает поначалу — занимается в своём привычном ритме, делая небольшие паузы на «попить» и «покурить». Феликс пытается поспевать, но быстро понимает, что его пару лет в спортзале — ничто по сравнению с двумя годами на службе. Поэтому иногда он просто сидит рядом, смотрит и считает подходы вместе с Хёнджином. — Сто, — выдыхает Хёнджин и садится на пол. Кожа у него влажная, с висков стекает к губам, но в глазах — ровное спокойствие. Он проводит ладонью по лицу, растирает затылок. — Всё, на сегодня хватит. Феликс кивает, протягивает бутылку и подвигается чуть ближе. Пару минут они просто молчат — оба ловят дыхание. Потом Феликс, будто между делом, спрашивает: — Ты вообще чем занимался… ну, до всего этого? Хёнджин поднимает взгляд, будто не сразу понимает, о чём речь. — До всего этого? — повторяет. — После армии учился и рисовал. — Рисовал? Круто! Жаль, посмотреть не могу… — Ага. Сначала просто, для себя. Что-то простое, срисовывал какие-то картинки из интернета. Потом как-то пошло, начал развиваться, рисовать разные вещи разными техниками и материалами. Помогало… — он делает паузу, будто фильтрует информацию. — Забыться, наверное. Или собраться, не знаю. Последним, что рисовал, был подарок знакомым на свадьбу. Феликс вслушивается в его голос: ровный, спокойный, но в нём что-то дрожит — как будто под тонким льдом скрыты сотни метров глубины, куда лучше не нырять. Он вдруг понимает, что Хёнджин говорит о службе так, как человек, который не может, а не просто не хочет рассказывать. И решает не спрашивать. Интересно, но это дело Хёнджина: захочет — поделится. — А ты? — Хёнджин первым нарушает паузу, чуть прищурившись. — До семнадцати лет ходил на тхэквондо. Потом перестал — учёба, работа. График тренировок в местном клубе не подходил. — Серьёзный парень. — Ага, очень. Особенно, когда стабильно два раза в неделю шатался по клубам с друзьями, — усмехается он, вспоминая беззаботные студенческие годы. — А потом у меня появилось новое «серьёзное» хобби. Калсарикяннит. Хёнджин моргает. — Чего? — Это финское слово, — объясняет Феликс. — Означает «пить дома в нижнем белье, не планируя выходить». Такой способ отдыха. В одиночестве, но по настроению. — Звучит как бытовой алкоголизм. Удивительно, что у него есть такое умное название, — улыбается Хёнджин. — Удивительно, — соглашается Феликс. — Потом я нашёл новое хобби — слушать винил. У родителей был старый проигрыватель. Папа хотел выкинуть, но я отвоевал и притащил в Корею. Это спасло меня от бытового алкоголизма, — смеётся. — И что слушал? — Всё подряд. Главное — не то что обычно есть в плейлисте на телефоне. Так неинтересно. У меня была куча пластинок, в основном с мусорки. Иногда с ярлыками на корейском, иногда на японском, иногда без опознавательных знаков вообще. Любил покупать б/у на барахолках — бывало, попадались очень классные вещи. Один раз попался джазовый альбом какой-то неизвестной группы — просто огонь! — Ты один слушал? — Иногда с друзьями, — пожимает плечами Феликс. — Иногда сам. Бывало, просто включал и танцевал посреди комнаты. Хёнджин усмехается, прикуривая сигарету. Протягивает пачку в предлагающем жесте и закатывает глаза, когда Феликс отказывает жестом. — Вижу это, — говорит Хёнджин, выпуская дым первой тяги и расплываясь в улыбке, будто действительно видит. — В одних трусах, с растрёпанными волосами, задницей по кругу так… — Следил за мной, признавайся?! — притворяясь возмущенным, Феликс легонько пихает его локтем; уголки губ подыгрывать не хотят. Между ними снова воцаряется тишина. Спокойная, в которой достаточно просто быть, чтобы всем стало уютно. Третий день начинается с того, что в городе, ожидаемо, исчезает электричество. Все наконец-то выныривают из своих мыслей и мелких дел, чтобы обсудить дальнейший план действий. Лучшим моментом оказывается время после завтрака. — Нам нужно запастись дизелем для генератора, — первым произносит Феликс, привлекая внимание остальных. — Ближайшая заправка в пятнадцати километрах отсюда. Придётся опять далеко ехать, — качает головой Рюджин. — Сегодня солнечный день, — между делом вставляет Хёнджин, и все тут же оборачиваются к нему с непонимающими взглядами. — Я немного наблюдал за заражёнными и заметил, что их меньше днём. Они будто где-то прячутся. — Светобоязнь, — вспоминает Джисон, тут же оборачиваясь к Сынмину. — Тогда нужно выдвигаться на вылаз уже сейчас. Пока светло. — Нам необязательно ехать на заправку, — отрезает Чан. — Недалеко отсюда есть большой гипермаркет. На парковке сто процентов будет много машин — сольём с них. — Но не все из них дизельные, — возражает Чанбин. — А нам и не нужно много. Несколько канистр будет достаточно на первое время, — Феликс поддерживает Чана, зацепившись за идею с гипермаркетом. — Составим сейчас список. Чего ещё нам не хватает, кроме постельного белья? — Газовой плиты. Ну, или чего-то подобного, — начинает Черён, явно ожидавшая подобный вопрос. — Питаться консервами всё время вполне реально, но я бы хотела по возможности составить более полезный рацион. А на плите можно было бы готовить рис и другие крупы. Не помешает и какая-то посуда. Кастрюля, сковородка, одноразовые стаканы и тарелки, чтобы не тратить на мытьё воду. — Кстати, о воде, — Сынмин возвращается к недавнему разговору. — Нужны какие-то вёдра, чтобы собирать дождевую. Как долго ещё у нас будет вода из крана, Феликс? — При хорошем раскладе — чуть больше недели. — Плита, посуда, вёдра, постель… По продуктам на ходу сориентируемся, — заключает Чан, уже собираясь сказать что-то про сборы, но Джисон не даёт: — А что мы будем делать с заражёнными в гипермаркете? Хёнджин до этого сказал, что они будто прячутся от света. В гипермаркете света не будет, а двери не заперты. Заражённые же туда сбегутся. — А ты умеешь толкать годные мысли, — с насмешкой хмыкает Минхо, погружаясь в раздумья. — Не будем идти вглубь. Быстро берём всё необходимое и уходим, — настаивает Чанбин. — И сначала бензин, а потом уже гипермаркет. — Разделимся на две группы: одна останется снаружи, другая пойдёт внутрь, — скорее утверждает, чем предлагает Чан. — Добровольцы? Феликс окидывает всех взглядом, замечая, как Минхо и Хёнджин с обречёнными лицами поднимают руки. Других желающих нет. Ещё бы, никому не хочется соваться в здание, кишащее заражёнными. Ему вот тоже не хочется, но рука почему-то сама тянется вверх. Страх накатывает только от одной мысли о столкновении с заражёнными. Феликс сглатывает, тут же замечая, как Джисон неуверенно тянет руку вверх. Минхо взрывается смехом моментально: — Ты? И давно таким храбрым стал? — Да хватит уже, блядь! Я же как-то умудрился не сдохнуть в больнице! — Ключевое слово «как-то». Паникующим лучше остаться в группе Чана, а мы с Хёнджином и вдвоём справимся. — Пусть Джисон и Феликс пойдут с вами, — возражает Чан. — Они — собирают вещи, вы — страхуете. Никому не придётся думать о двух задачах одновременно, и так будет намного безопаснее. — Нам нужно сразу как-то избавиться от основной массы заражённых, если они там будут, — никак не обозначив своё мнение о данном плане, Хёнджин направляет разговор к более важному вопросу. — В жестянки из-под консервов можно положить мелочь, — впервые за всё время голос подаёт Лия. О ней Феликс не забывал только благодаря тому, что она всегда была где-то неподалёку Чонина, а от недавнего времени — и Черён тоже. Лия не встревала в их обсуждения раньше, молча принимая любые предложения и указания. Слышать её тихий, мягкий голос сейчас — слишком непривычно, но мысль она подаёт очень полезную. — И использовать их как погремушки для отвлечения. Бросим у входа, заражённые выбегут на свет и дезориентируются. Так будет легче их… убить, — последнее слово Лия произносит чуть неуверенно, явно ещё не свыкнувшись с нынешними условиями. — План хороший, — резюмирует Чан. — Огнестрельное оружие не используем без крайней нужды. Постараемся обойтись чем-то подручным.

***

Хёнджина устраивает вариант идти в гипермаркет только с Минхо — у того отточенные службой рефлексы, быстрая реакция и тяжёлая рука. За него не нужно переживать. Более того, Хёнджин уверен в нём почти так же, как в своей правой. А вот Феликс и Джисон, с ровного места решившие стать добровольцами, требуют слишком много психоэмоционального ресурса. Чан утверждает, что так будет лучше, и Хёнджин не спорит, просто надеясь на то, что при виде заражённых оба сбегут обратно к остальным. Собираются быстро — закрытая одежда, какие-то тряпки, чтобы защитить рот, карабин через плечо и любая фигня в руках. У Хёнджина — лом, Минхо же отбирает у Сынмина биту, на которую стоило обратить внимание ещё намного раньше. Перед выходом из клиники Хёнджин стягивает шнурки туже, проверяет карабин, потом ещё раз хлопает по карманам: запасной магазин, фонарь, несчастный раскладной ножик — всё на месте. Жара давит снаружи. Воздух пропитан запахом застоявшейся крови и чем-то сладковатым, что начинает сдавать — гнилью, недавней, но уже раздражающей рецепторы. В машине душно и тесно. Хёнджин прикусывает язык, чтобы случайно никому не сгрубить, и считает: брошенные машины, пятна крови на стене, тени за разбитыми витринами кафе и магазинов… На парковке гипермаркета, ожидаемо, никого и куча беспорядочно припаркованных машин — в панике люди хотели собрать припасы. Группа разделяется и идёт искать дизельный транспорт — фургоны, внедорожники, машины старого выпуска. С собой у них ничего для слива топлива, лишь надежда, что в транспорте найдутся канистры и шланги. Время теряется в поисках, приходится перелопатить даже обычные машины. Из одной на Хёнджина почти выпрыгивает заражённый, но рефлекс срабатывает быстрее — ударить по голове, а затем добить. Когда с бензином покончено, Лия вручает заранее подготовленные банки с мелочью; Чанбин желает удачи, предупреждая, что будет неподалёку на случай непредвиденных обстоятельств. Хёнджин с Минхо идут вперёд, Джисон и Феликс держатся позади. Двери распахнуты и больше не реагируют на движение. Внутри почти темно, если не брать в счёт тонкие проблески света из окон сверху. Первая банка с грохотом катится по битому стеклу, и заражённые внутри моментально реагируют на звук. Адреналин поднимается до горла: руки работают чётко, отрезая по одному — два-три удара. Минхо действует быстрее и яростнее — брызги крови моментально пачкают его одежду. Феликс и Джисон ловят опору, отбиваясь от ещё нескольких. Вскоре рядом с бетонной плитой лежит неподвижная куча. «Восемь», — считает Хёнджин мысленно, и это почти ритуал, чтобы не думать о лицах, которые были раньше людьми. — На ярком свете они не такие резвые, — с нервным смешком замечает Джисон, вытирая трясущиеся руки о бока штанов. — Нужно поискать фонари и батарейки, — предлагает Феликс, и Хёнджин теряет остатки надежды на то, что тот захочет вернуться к Чану; голос остаётся уверенным даже сквозь дрожь. — Только если они будут недалеко от входа. Приключения нам сегодня не нужны, — отрезает Хёнджин и делает несколько шагов внутрь. Струя света протекает через зал в момент, когда он бросает вторую банку. Из глубины гипермаркета доносятся рычание и вопли, но больше никто не выпрыгивает на них. — Достань фонарик, — советует Минхо, тряся своим, и жестом зовёт Джисона за собой. Внутри пахнет кровью и гнилью. Хёнджин морщится, делая шаги по стеклу битых витрин. Фонарь подсвечивает следы недавней катастрофы, похожие на вырезки из документалок про серийных маньяков. Где-то перевёрнут стенд, совсем рядом доносится противное жужжание мух, столпившихся над кровавой рвотой — видимо, кто-то обратился прямо здесь. Обернувшись, чтобы проверить Феликса, Хёнджин замечает, как резко у того выцветает лицо. — Порядок? — спрашивает он, касаясь руки. Феликс лишь сглатывает, поджимая губы, и кивает. — Не смотри по сторонам. Вон там нужный отдел, — Хёнджин осторожно разворачивает его вправо, указывая на стенд с барахлом для кемпинга. Отдел спортивных товаров маленький и переплетается сразу ещё с двумя — товары для сада и кемпинг. Феликс, вернувший себе самообладание, быстро хватает самые большие вёдра. Хёнджин светит фонариком в разные стороны, выискивая скопления, но всё выглядит относительно чистым. Из глубины гипермаркета доносятся рычание и тихий топот — твари чувствуют живое, но на яркий свет идти не спешат. — Тут две плиты, — шепчет Феликс, жестом подзывая подойти ближе. Хёнджин становится почти вплотную с ним, чтобы не создавать лишнего шума. — Эта с двумя конфорками, но требует много газа, если судить по инструкции. А эта с одной, но очень экономная. Какую брать? — С двумя. Одного баллона обычно надолго хватает, — механически отвечает Хёнджин, прислушиваясь к каким-то звукам поблизости. — А если… За стеллажом с товарами для спорта доносится шум, будто кто-то не вписался в поворот. Хёнджин не думает — реакция старая, отработанная. Рука мгновенно прикрывает рот Феликса, чтобы тот не издавал звуков. Тепло дыхания Феликса прожигает кожу сквозь тонкий слой пота. Хёнджин замирает — мышцы помнят, как нужно стоять, чтобы не выдать себя, но не помнят, что делать с тем, когда оказываешься так близко к кому-то. Его ладонь почти касается губ Феликса, под кончиками пальцев — лёгкое дрожание, будто у того сердце бьётся не в груди, а в том месте, где они едва соприкасаются. Воздух густеет, и на долю секунды Хёнджин ловит себя на мысли, что тишина стала слишком громкой. Феликс чуть выдыхает — коротко, почти беззвучно, но этого достаточно, чтобы Хёнджин ощутил, как жар проходит по ладони. Он убирает руку медленно, с усилием, будто сдирает что-то липкое. Их взгляды встречаются на миг — неловкий, слишком открытый, и оба делают вид, что ничего не произошло. — Да чтоб тебя, Джисон! — вдруг доносится знакомое шипение из-за стеллажа. — Я ж сказал под ноги смотреть! Хёнджин выдыхает, почти усмехается. Напряжение рассыпается, как стекло под ногами. — Пошли, — тихо говорит он, кивая в ту сторону. Феликс кивает, торопливо зажимая коробку с плитой под мышкой. За стеллажом Минхо стоит, нахмурившись, а Джисон виновато трёт плечо. Пол вокруг усеян ручками — отдел канцтоваров. — Вы живы там? — хмуро спрашивает Минхо, и Хёнджин отвечает коротким «да». Он быстро проходит мимо всего, взгляд цепляется за полку с блокнотами. Схватывает первый попавшийся, потом точилку, пару карандашей, стёрку — всё это бездумно летит в карманы. Из глубины гипермаркета тянется низкое, гортанное рычание. Звук становится громче, дробится на несколько голосов. — Уходим, — коротко бросает Минхо, и все, будто по команде, срываются с места. Шорох обуви, звон осколков, короткие вспышки света фонарей, и дыхание — сбивчивое, горячее, общее на всех. На улицу выскакивают в момент, когда заражённые подбираются совсем близко. За линию яркого солнечного света те не перешагивают. Тянут свои мерзкие кровавые руки, рычат, вопят, но не перешагивают. Парочка вырывается вперёд, но быстро теряется в свете. Убить их отнимает у Хёнджина меньше минуты. Когда всё позади и все находки погружены в багажник, наступает вязкая тишина. Воздух что снаружи, что внутри тяжёлый — пахнет чем-то металлическим, бензином и потом. Чан проверяет, все ли на месте, Чанбин сжимает руль, а Феликс, сидя на заднем сиденье рядом с Хёнджином, молчит, вглядываясь в разрушенную улицу через окно. Джисон, наоборот, говорит без остановки: пересказывает каждую секунду нахождения в гипермаркете, жестикулирует, изображает, как Минхо «едва не убил заражённого ногой», и как стеллаж с канцтоварами почти свалился ему на голову. Его оживлённое лицо и всплески голоса разряжают воздух — наконец-то кто-то смеётся, хоть и нервно. Хёнджин, глядя на него в зеркало заднего вида, вдруг думает, что стоило бы нарисовать этот момент: Джисон с растрёпанными волосами и глазами, полными адреналина, будто кадр, выхваченный из старой фотографии. Клиника встречает их тишиной и знакомым запахом хлорки. Всё выгружают быстро, слаженно, как по инструкции. Лия и Черён сразу тянут в кухню плиту и посуду, Чан с Чанбином проверяют двери, остальные идут в общую комнату, а Феликс вместе с вёдрами исчезает где-то на втором этаже. Хёнджин наблюдает за ним всего несколько секунд, прежде чем Минхо бросает: — Иди первый в душ. Ты весь в крови. Тёплая вода бьёт по коже, размывает усталость. Хёнджин вытирается, натягивает чистую одежду и вместо того, чтобы вернуться в общую комнату, уходит туда, где уже несколько дней подряд отжимается — крошечное помещение без окон, где пахнет пылью и изоляцией. Сегодня ему не хочется ни считать подходы, ни напрягать мышцы. У него с собой карандаши, стёрка, точилка и блокнот. Хёнджин садится прямо на пол, прислонившись к стене. Линии ложатся неровно, но узнаваемо: резкий профиль Джисона, приоткрытый рот, чуть вздёрнутая бровь. Пальцы дрожат не от усталости. Мысли текут вразнобой, как всегда, когда он долго сидит без дела. Нужно, наверное, посчитать линии. Нет, не нужно. Просто рисовать. Он вспоминает, как за эти дни Феликс приходил к нему — сначала неловко, потом уже будто по привычке. То что-то спрашивал, то просто сидел рядом, наблюдая, как Хёнджин тренируется. И всякий раз в груди что-то оттаивало. Феликс был шумом в голове, но не тем, что мешает — тем, что выравнивает дыхание. Теперь Хёнджин ловит себя на мысли, что хотел и хочет защищать его сильнее, чем тех же учёных. Что рядом с ним становится… спокойно. Слишком спокойно, что аж странно. И этот момент в гипермаркете — его ладонь на губах Феликса, тепло дыхания, близость. Что это вообще было? Почему теперь, стоит об этом вспомнить, тело реагирует будто на опасность — сердце бьётся чаще, а в висках гул. Он проводит карандашом по бумаге, делает несколько штрихов — но вместо Джисона перед глазами снова тот короткий миг, когда Феликс поднял взгляд. Слишком близко. Хёнджин выдыхает, трёт глаза и ещё раз смотрит на блокнот: на правой щеке Джисона красуются веснушки. Одна, две, три… Всего двадцать семь. Интересно, сколько веснушек на лице Феликса? Их вообще реально сосчитать?.. — Твою мать… — тихо, почти беззвучно.

***

Иногда слёзы просто брали и лились. Без конкретной причины, без логики. Джисон помнит тот вечер слишком отчётливо — будто бы проживал его заново всякий раз, как закрывал глаза. Дорога до ветеринарной клиники: он сидел, зажатый между незнакомыми людьми, обнимал контейнер с образцами и просто не мог остановиться, сколько бы на него ни кричал с переднего сиденья Минхо. Казалось бы, ну всё уже, хватит — а его всё трясёт, горло сжимает, глаза режет, и сопли вперемешку со слезами. Смешно, если подумать. Парень двадцати шести лет, гематолог, человек с медицинским образованием — а плачет, как ребёнок, потому что мозг не выдерживает. Он тогда много думал о Харин. Ужасно много. Как она там, что делает, в безопасности ли. Может, сидит в ванной, пытаясь поймать сеть, пока в двери долбятся заражённые, а может, уехала на дачу с родителями, как он и просил, и не застала всего этого кошмара. В какой-то момент он даже пытался представить, что она звонит — а потом понял, что если и позвонит, то только в никуда. У него ведь уже тогда телефон не ловил. Башня связи где-то вырубилась, и весь город превратился в тупую чёрную дыру. Когда всё пошло наперекосяк, плакать стало нечего. Просто не осталось ресурса. Он был выжат — как лимон, у которого даже кожура треснула. А потом был дом Чана. И вот эта странная, тягучая тишина, нарушаемая только голосами за стеной. Джисон сидел неподалёку от двери и слушал, боясь издать хоть звук. Всё, что происходило, звучало глухо, будто под водой, но он различал шаги, грохот, чьи-то выкрики. И с каждым звуком сердце сжималось сильнее. Потому что там — внизу — Минхо и Хёнджин. Потому что где-то наверху — Чан, Чонин и Феликс, выбежавший следом, чёрт бы его подрал. Он хотел хотя бы чем-то помочь, но все его навыки сводились к микроскопу, пробиркам и крови. А здесь требовались пули, сила и адреналин. Поэтому оставалось только сидеть, слушать и ждать. Когда всё стихло, он выдохнул. Наверное, впервые за сутки. Потом они поднялись на крышу. В руках — телефон, безжизненный кусок пластика. Он ловил сеть, менял положение, матерился, поднимал телефон выше, пока не начинало болеть плечо. Пытался дозвониться до Харин, потом до родителей. Несколько раз. Каждый раз без результата. Просто холодный, мёртвый экран, будто издевающийся над его надеждой. Сначала хотелось швырнуть телефон вниз. Потом стало как-то… всё равно. Наверное, в тот момент он окончательно понял: всё, никого больше нет. Ни Харин, ни родителей, ни того, кем он был до всего этого. После он уже не плакал. Просто не умел больше. В клинику они вернулись спустя час или несколько. Время в хаосе перестаёт работать, но память упорно держит детали: как они протискивались в дверь с вещами, как пахло кровью, как шумели чужие голоса. Помещение под лабораторию выбирали быстро — бывшая диагностическая на втором этаже. Столы, шкафы, экраны, пара микроскопов. Пахло антисептиком и шерстью. Вместе с Рюджин и Сынмином они собрали всё оборудование и препараты в одном месте. Когда они всё расставили, стало почти уютно. Почти — потому что уют в их новой жизни означал просто «ничего не взорвалось и никто не умер». На следующее утро, сразу после завтрака, Сынмин и Рюджин заседают за ноутбук, раскидывают по столу старые заключения, какие-то распечатки по бешенству. Сверяют симптомы, пишут формулы, спорят. В их голосах — что-то живое, родное, напоминающее о студенческих буднях. Почти нормальное в этом хаосе. Джисон наблюдает, пытаясь впитать как можно больше информации о вирусе; перечитывает заключения и вообще всё, что ему швыряют на руки. А потом обращает внимание на аппарат — небольшой, серый, со знакомыми индикаторами. Центрифуга для проб крови. И вдруг понимает, что может быть по-настоящему полезен. — Рюджин, — зовёт он, и Сынмин поправляет будто автоматически: — Рюджин-си. Тебя совсем вежливости не учили, что ли? — Простите. Рюджин-си, у вас ведь был образец крови из госпиталя? Она оборачивается, с лёгкой усталостью во взгляде, но кивает и достаёт несколько запаянных пробирок. — Есть. Жёлтая — из США, две синие — наши. В одной образец трупа заражённого, во второй ещё живого. У тебя есть идеи, что с ними делать? — Да, — бурчит Джисон, перехватывая пробирку. — Тогда займусь. Он находит перчатки, включает аппарат, проверяет стекло микроскопа. Всё это как ритуал — простые, понятные движения, которые не требуют эмоций. Он крутит регуляторы, настраивает фокус, и в какой-то момент всё остальное просто исчезает. Мир снова становится логичным. Вирус — не мистика, а биология, химия, кровь. Что-то, что можно рассмотреть, проанализировать, зафиксировать. Когда он наконец видит под объективом первые капли, расплывающиеся пятна клеток, — впервые за долгое время чувствует не страх, а интерес. Азарт. — Видишь что-то? — спрашивает Сынмин, подходя ближе. — Пока не уверен, — бормочет Джисон, чуть сдвигая микроскоп. — Пока что как по последним заключениям. Кровь явно не типичная. Эритроциты деформированы, некоторые фрагментированы, как при агрессивной аутоиммунке. Только здесь процесс выглядит… искусственно ускоренным. Словно что-то заставляет клетки разрушаться. Рюджин подходит ближе, вглядываясь в экран монитора, подключённого к микроскопу. — Это лишь отдалённо похоже на бешенство, — устало выдыхает она. — Отдалённо, — подтверждает Джисон. — Здесь идёт разрушение белков быстрее, чем при любой известной форме гемолиза. Он говорит спокойно, но внутри что-то шевелится — старое студенческое любопытство и весь выученный материал, перемешанные с тем самым чувством, ради которого он когда-то вообще пошёл в медицину: понять, что происходит с человеческим телом, когда оно ломается. День проскальзывает как перелистывание страницы — сначала методично, потому что у них снова имеется работа, потом всё ускоряется и распадается на серии коротких часов. Утро следующего дня начинается с того, что Рюджин и Сынмин задерживаются в общей комнате после завтрака, обсуждая что-то совершенно отчуждённое с остальными. Джисон же поднимается наверх с чашкой противного растворимого кофе, чтобы ещё раз разобрать распечатки и сравнить пометки в старых заключениях. В полуисписанном блокноте, оставленном каким-то ветеринаром, Джисон выписывает самое важное. Когда Рюджин и Сынмин возвращаются, он уже то и дело отрывается от микроскопа, чтобы сделать новые пометки в блокноте. Вокруг тихо гудит оборудование, слышится то чей-то шёпот, то чьё-то бормотание. Джисон изредка делает паузы: размяться, стащить что-то с кухни, пообедать или поужинать с остальными. К полуночи Рюджин, которую Сынмин заботливо укрывает пледом, засыпает на кресле. Сам Сынмин чем-то занят в полумраке лампы над столом. На мониторе сменяются кадры — кровь, плазма, пятна, которые похожи то на разводы чернил, то на ломкие стёкла. Джисон потихоньку теряет силы и азарт, в голову прокрадываются всякие тревожные мысли. Что, если он ничего не видит, потому что ему не хватает опыта? А вот нужно было посещать все дополнительные семинары, а не смотреть ебаный «Доктор Хаус»… — Смотри, — показывает Джисон Сынмину. Рюджин дёргается на стуле, просыпаясь. — В этой пробирке я заметил не просто фрагментацию эритроцитов. Плазма образует такие… шарики, как если бы белок сворачивался не в нити, а в маленькие плотные кубики. Они не растворяются сразу, держатся, почти как гранулы. Не похоже на обычный гемолиз. Рюджин хмурится, всматриваясь в кадр. Сынмин, уткнувшись в блокнот, поднимает глаза. — Шарики? Ты уверен, что это не артефакт? — осторожно спрашивает Рюджин, зевая. — Может, дело в хранении или в температуре. — Артефакт обычно ведёт себя по-другому, насколько мне известно, — отвечает Джисон неуверенно, пытаясь точнее вспомнить тот девятый слайд розового цвета, который им показывали на третьем курсе. Блядская память. — Эти образования сохраняют структуру при всех пробах. И ещё: они как будто собирают вокруг себя часть сыворотки — в тех пробах, где их больше, тканевая крошливость выражена сильнее в описаниях вскрытий. Сынмин откладывает ручку и, наконец, всерьёз смотрит на экран. — Значит, это не сам вирус разрушает ткани напрямую, — бормочет он. — Возможно, это что-то плазменное, что агрегирует и ведёт себя как катализатор распада. Рюджин вдыхает. В её глазах мелькает долгожданный огонёк — смесь научного интереса и живого облегчения. — Если это так, — говорит она, — то нам не нужно в первую очередь искать «идеальную» вакцину. Нам нужно понять, как нейтрализировать эти агрегаты или предотвратить их образование. Это гораздо ближе к тому, что мы можем сделать здесь и сейчас. Господи, почему мы не обратили на это внимание тогда, Сынмин? — Мы смотрели в структуру вируса больше, чем на остальные снимки. — Мне кажется, это был риторический вопрос, — смеётся Джисон. — Ты умница, Джисон. Теперь нужно раздобыть кровь новых заражённых, чтобы сравнить эти два штамма. Джисон чувствует, как что-то в нём расправляется: прежняя неуверенность сменяется ясностью. Он не способен спасти весь мир от вируса, но способен дать теорию, по которой можно действовать — и это уже шанс. Они проводят ещё несколько часов, перебирая гипотезы, рисуя схемы на листах бумаги и назначая наблюдения. Надежда приходит тихо, но у них появляется фокус, направление, первая рабочая идея. Наутро город встречает их другой тишиной — спутанной, напряжённой. Оборудование, оставленное включенным, больше не гудит. Отключение электричества. Экран разряженного ноутбука выпадает в чёрный прямоугольник, и лампа над столом меркнет. Вылазка за дизелем и другим необходимым намечается спонтанно. Джисон, заряженный двумя кружками кофе и верой в свою полезность, вызывается добровольцем пойти в гипермаркет с Минхо и Хёнджином. Об этом решении он жалеет в ту же секунду, как на них выскакивает группка заражённых. Только благодаря страху сдохнуть раньше времени ему удаётся расправиться с одним заражённым. Феликс действует опытнее, смелее, становясь в его глазах кем-то на уровне Минхо. После вылазки выясняется, что, пока Джисон старался не навалить в трусы от страха в гипермаркете, Рюджин умудрилась взять кровь у заражённого, застрявшего на водительском какой-то машины. Но оборудование по-прежнему не имеет подключения к электричеству, поэтому, чтобы продолжить исследования, приходится позвать на помощь Феликса. Феликс сначала молчит. Он вечно что-то крутит в руках — провода, какие-то переходники, приборы, которые, кажется, вот-вот взорвутся. Джисон стоит рядом, придерживая штатив, и чувствует себя полным идиотом: вроде помогает, а вроде просто мешает. — Это к питанию, да? — наконец решается он. — Угу, — отвечает Феликс, даже не поднимая головы. — Тут всё старое, провода хрупкие, если дёрнуть не туда, будет бах, и останемся без света вообще. — У нас и так свет от генератора. — Джисон усмехается. — Вряд ли хуже станет. Феликс хмыкает, и только тогда Джисон замечает, что у него под глазами тени, а пучок на голове сбился в пушистое гнездо — явно не отдохнул толком после сегодняшнего вылаза. Слишком смазливый, чтобы так устало выглядеть. — Ты вообще отдохнул после вылаза? — Не спалось. — Феликс криво улыбается, всё ещё копаясь в проводах. — А сам-то? — Я? — Джисон чешет шею и смотрит на рукав рубашки, испачканный кофе. — Ну… передремал полчасика, кофе выпил. Сойдёт. Феликс тихо смеётся. Смех этот лёгкий, без напряжения, и Джисону становится проще дышать. — Знаешь, — говорит он спустя паузу, — ты отлично справляешься с любой техникой. Я бы давно всё спалил или поскользнулся и сломал себе спину в душевой. — Ну, если бы я был бесполезен, Минхо и Хёнджин не оберегали бы меня так сильно, — пожимает плечами Феликс. — Тебя только Хёнджин рвётся защищать, если ты не заметил, — хихикает Джисон, замирая с явным удивлением на лице. По крайней мере Феликс, обернувшийся со смешком, его удивление считывает. — Что такое? — спрашивает он. — Я думал вы типа… вместе? Дружите давно? Не знаю, от вас какие-то такие вайбы. Феликс выдыхает с лицом «ты это реально сейчас?» и начинает смеяться, но щёки у того чуть розовеют. Джисону приходится закусить губу, чтобы не заржать во всю глотку. Что-то в его догадках всё-таки является правдой. — Мы с ним всего пару дней назад познакомились. Я бежал от заражённой, ещё не понимая, что с ней вообще не так, а Хёнджин как раз на парковке был. Подбежал, убил ножкой от стула и предложил вместе в зелёную зону поехать. Мы там разговорились. Вот и всё. — Как романтично, — Джисон чуть щурится и теперь закусывает щеку, наблюдая, как у Феликса краснеют уши. Забавный такой, как школьник в разгар спермотоксикоза. — А ты… ты ведь гематолог, да? — резко переводит тему Феликс, возвращаясь к проводам. Джисон усмехается и выжидает пару секунд, чтобы ответить спокойно: — Должен был им стать. У меня как раз ординатура была. Если бы пациенты не начали кусаться и пытаться сожрать, через годик стал бы нормальным специалистом. Феликс смеётся громче, чем до этого, чуть оборачивается, и Джисон ловит его взгляд — тёплый, живой. Не зря он выбрал его в качестве своей жертвы для дружбы. — Слушай, а ты откуда вообще? — спрашивает Феликс, соединяя два провода и пробуя что-то на ощупь. — У тебя просто произношение некоторых слов другое. — Из Инчхона. А ты? — Мои родители вообще из Пусана, но родился я в Сиднее. Гражданство у меня австралийское было. — Было? — Я не успел забрать паспорт. Так что я теперь вообще неизвестное лицо, если вдруг появятся какие-то спецслужбы. Они снова замолкают. Где-то снизу едва слышно гудит генератор, мерно, почти убаюкивающее. Через пару минут Феликс, наконец, отстраняется от прибора, вытирая руки о штанину. — Готово. Проверяй. Джисон подходит к микроскопу, включает свет, и экран оживает. У него невольно вырывается что-то вроде облегчённого смешка. — Работает. — Конечно, — самодовольно тянет Феликс. — Я вообще-то мастер по призванию. — А я думал, герой по призванию. — Это бонусом шло. — Знаешь, — говорит Джисон вдруг, не особо думая, — в сентябре всегда везёт на дела. Я в свой день рождения однажды выиграл у ректора бутылку вина в споре. — Когда день рождения? — интересуется Феликс. — Четырнадцатого. Феликс удивлённо поднимает брови. — Серьёзно? У меня пятнадцатого. — Да ну! — Джисон расплывается в улыбке. — Это что, судьба? Феликс отвечает тем же — усталой, но искренне улыбкой. — Судьба, которая решила, что двух идиотов надо поселить в одной лаборатории. В этот момент за дверью раздаётся осторожный стук, и в проёме появляется Хёнджин. — Вы там что, научную революцию устроили? Ужин стынет. Черён ворчать будет. — Уже идём, — лепечет Феликс, семеня за Хёнджином, чем вызывает у Джисона смешок. За столом Рюджин что-то оживлённо рассказывает Сынмину, Чонин молча режет хлеб, а воздух наконец напоминает нормальную жизнь. — Слушайте, — начинает Джисон, когда сидящая рядом Черён перекладывает Чонину кусок мяса со своей тарелки. Болтовня прерывается. — У нас же с Феликсом дни рождения почти вместе. Может, скромно отметим? Ну, типа… отвлечься немного, всё такое. — Сначала электричество отметьте, — бурчит Минхо, но в уголках губ проскальзывает усмешка. — Поддерживаю, — кивает Сынмин. — Но прежде чем праздновать, нам нужны препараты. И часть оборудования. Без этого дальше в исследованиях не двинемся. Рюджин, откинувшись на спинку стула, вдруг говорит: — Я знаю одно место. Маленький исследовательский центр. Там могли остаться нужные вещи.