Портреты – всё, что от них останется

Тема новой вылазки поднимается только на следующее утро — Чан сказал, что всем нужно время обдумать разные сценарии, отдохнуть и только на свежую голову начинать обсуждение. Хёнджин не спорил — мозги у Чана работают как нужно, и ещё ни разу он не выдвигал плохих предложений (кроме поездки к его дому, но той спонтанности было весомое оправдание). Завтрак проходит мирно и вкусно — на пластмассовых тарелках, прихваченных из квартиры Чана с целью экономии воды, впервые за долгое время нормальная еда: овсянка на воде, смесь разных орехов и даже по половинке варёного яйца. Хёнджину, привыкшему проглатывать любую — горелую или недоваренную — пищу, всё равно что есть, но вот другие расцветают от радости. Особенно Феликс — тот ест долго, тщательно прожёвывая каждый кусочек, и улыбается своей лучезарной улыбкой, не переставая благодарить Черён и Чонина. Хёнджин в их разговор, разросшийся из обсуждения рецептов брауни, не особо вникает — за последние десять минут те успели уже раз двадцать сменить тему. Зато одно ему ясно точно — Феликс невероятно эмпатичный и мягкий человек. Будь у него доступ к интернету, вписал бы его имя в Википедию синонимом к слову «доброта» — умных дядек, скорее всего, уже сожрали, вряд ли кто-то оспорит. Хёнджина искренне поражает такое умение Феликса находить общие темы для разговоров с абсолютно разными людьми — будь то пятнадцатилетний подросток или учёный-истеричка. Ещё больше — что это умение не ощущается наигранным или искусственным, каким оно зачастую бывает у «душ» компании. Присутствие Феликса, разговор с ним — всё это ощущается так, будто тебя укутали шерстяным пледом и напоили горячим какао, пока за окном сыплются тонны снежных хлопьев. Странно думать о ком-то в таком ключе, поэтому Хёнджин старается не заходить дальше поверхностных наблюдений. Это даже как-то стыдно — молча наблюдать, после того как рисовал точки на щеках Джисона, мечтая когда-то сосчитать веснушки Феликса. Они ему потом даже под закрытыми веками виделись — разноцветными мигающими мушками. После завтрака все вновь собираются в общей комнате. Сынмин держит в руках блокнот с какими-то записями, поэтому первое слово достаётся ему: — Список получился немаленьким, но будет хорошо, если сможем найти хотя бы половину. — В клинике есть базовое оборудование, необходимое для быстрого анализа и частичного изучения крови или вирусов. Этого мало, нам нужны специализированные станции для более эффективного исследования и, соответственно, создания вакцины, — с напряжением говорит Рюджин и прикусывает губу, словно подбирая слова. — Мы понимаем, что транспортировка стационарного оборудования — дело гиблое и слишком рискованное на данный момент. Поэтому мы решили, что вернёмся к этому вопросу позже, если не сможем выкрутиться с тем, что имеем и что как раз планируем приобрести. — Можно ближе к списку? — ворчит Минхо. — Терпение, дорогой, — с очень умным видом хмыкает Джисон, указывая пальцем вверх. Что бы этот жест не значил. — Конкретно мне нужны капилляры для забора крови, центрифужные пробирки на пятнадцать и пятьдесят миллилитров, термопакеты, портативные тест-картриджи для экспресс-диагностики… — Джисон, я не думаю, что Минхо всё это запомнит — хоть двадцать раз повтори. Ты на его лицо глянь, — с едва сдерживаемым смешком перебивает Сынмин, кивая на Минхо, на чьём лице, казалось, отобразилось непонимание всех присутствующих. Хёнджин прыскает тоже, хлопая того по плечу. — А нехуй было меня соплёй называть! Настало моё время сиять! — Выебоны научными машинками не меняют того, что ты сопля и истеричка, — бурчит Минхо, закатывая глаза. — Мы можем хоть раз обсудить план вылазки без ваших ссор? — взрывается Лия, чем заставляет тех замолчать. Хёнджин тоже прикусывает на всякий случай язык — добрые и тихие люди обычно страшны в гневе. — Лия, а ты случайно не учительницей математики была? Моя с точно таким же лицом меня затыкала, — осторожно шутит Джисон. — Лия-сонсэнним вела английский и корейский, — со всей серьёзностью отрицает Чонин, чем немного разряжает обстановку. — Мы понимаем, что остальным будет сложно запомнить всё из списка. Более того, вы вряд ли знаете, как это всё выглядит, — Рюджин возвращает разговор к первоначальной теме. — Поэтому нам нужно обсудить разделение групп. — Насколько большой ваш исследовательский центр? — спрашивает Чан. — Точно меньше того гипермаркета, в котором мы недавно были. — Как насчёт того, чтобы туда поехали вы и ещё пару человек? — А не будет быстрее и проще, если поедем все вместе? — встревает Чанбин. — Во время вылазки в гипермаркет хорошо сработали пары. Мне кажется, будет достаточно, если у Джисона, Рюджин и Сынмина будет по охраннику. К тому же не все из нас реагируют быстро… — Тогда нужно исключать Джисона, — бурчит под нос Минхо, но все слышат; Чан продолжает, игнорируя колкость: — В случае непредвиденных обстоятельств им будет легче сгруппироваться, как мне кажется. — А если мы поедем с ними, но, как и во время вылазки в гипермаркет, останемся в машине? — спрашивает Лия. — Нам нужно собрать как можно больше оборудования, а оно занимает много места, — Рюджин поджимает губы, соглашаясь с предложением Чана. — Хорошо, Минхо и Хёнджин будут нашей охраной, а кто третий? — Джисон обводит присутствующих взглядом. — А с хера ли ты решил что я хочу? — А кто тебя спрашивает? Хотел быть воякой — вот и терпи последствия. — Чанбин для вас шутка? — Черён кивает в его сторону. — Вояки тебе не бессмертные пони, Джисон. А Чанбин, между прочим, не только полицейский, но и служивший. — И молчит об этом всё это время?! — взрывается Минхо. — Если бы ты поменьше пиздел, я бы сказал, — фыркает тот. — А вместо тебя, Минхо, тогда Чан, получается?.. — Да ладно, пусть остаётся успокаивать паникующих. Куда я денусь… — И вот надо было вонять, — Джисон закатывает глаза. — Вонять твоя задница будет, если в том центре заражённые. — Едут Рюджин, Сынмин, Джисон, Хёнджин, Минхо и Чанбин, правильно? — Я бы мог вместо Хёнджина, чтобы он… ну, передохнул немного, — голос Феликса внезапно подсовывает колючего ежа под зад. Нашёл себе занятие, разнообразить досуг. И почему так осмелел? Хёнджин не хочет обесценить все те разы, когда Феликс справлялся в одиночку. Тот ещё с первого дня — стычки с заражённым в торговом центре — умудрялся реагировать и отбиваться, но… Что-то внутри заставляет сомневаться и переживать, не давая покоя. — Я достаточно передохнул за эти дни, оставайся тут, — Хёнджин давит улыбку, чтобы не звучать резко или грубо, но Феликс всё равно хмурится, отводя взгляд. — Когда поедем? — от чего-то сдерживая улыбку, спрашивает Джисон. — А сколько времени вам понадобится, чтобы собрать всё? Примерно, — уточняет Чанбин. — Пару часов должно хватить, — отвечает Сынмин и обменивается с Рюджин взглядами. — Думаю, вы можете успеть сегодня. Ночью прошёл дождь, но сейчас погода ясная — это на руку, — Чан поднимается с места и ненадолго выходит из комнаты; возвращается с подтверждающим кивком. — Как долго занимает дорога дотуда? — Раньше занимала около получаса. Предполагаю, что в нынешних условиях будет в дважды дольше, — Рюджин перенимает блокнот и ручку от Сынмина, начиная что-то рисовать. Все молчат, притаившись, минуты две, пока она, наконец, не поворачивает блокнот разворотом ко всем. — Это примерная карта, а это — дороги, которыми можно доехать, — она обводит несколько путей ручкой. — Вот это у вас память… — присвистывает Джисон. — Я там ординатуру проходила. Ещё бы я за два года не запомнила все маршруты, — Рюджин тяжело вздыхает, вероятно, вспоминая свои студенческие будни. — В любом случае, за руль сяду я. Работа навигатором мне не очень понравилась. — Там, я смотрю, недалеко торговый центр есть. Может, по-быстрому зайдём за какими-то вещами? — впервые вмешивается Хёнджин, приглядываясь к хаотичной совокупности штрихов, подписанной как «ТРЦ». — Самоубийство, — отрицает Феликс. — Мне часто приходилось бывать там по работе. Если и поедем туда, то только через несколько недель, когда заражённые… когда их… — Феликс сглатывает, явно не осмеливаясь произнести то, что до Хёнджина доходит за секунду: — Когда те начнут гнить и их будет проще убить. Согласен. — Есть ещё что-то, что нам важно обсудить или учесть перед вашим отъездом? — резюмирует Чан. — Мы планируем вернуться до заката. Если не вернёмся, не нужно сразу ехать за нами — ждите обеда следующего дня, — твёрдо озвучивает Сынмин, чем сразу вызывает недоумение у Черён: — И как нам, по-вашему, ложиться спать с мыслью, что вы в беде? — Беды ещё не случилось и не должно случится. Центр автоматически переключается на генератор при отключении электричества, свет там будет, что уже намного безопаснее, чем вылазка в гипермаркет. Дорога долгая, это единственный минус, но при такой погоде должна пройти гладко, — успокаивает Рюджин. Обсуждение каких-то мелочей занимает ещё минут десять. Освободившись, Хёнджин молча идёт искать в пакетах подходящую одежду и выгружать весь хлам из рюкзака, чтобы было больше места для оборудования и материалов. Предстоящая вылазка волнует лишь отдалённо — Хёнджин старается задвинуть любые внутренние переживания подальше в ящик, чтобы не наделать на эмоциях ерунды. А у него их в последнее время как-то прибавилось, что довольно странно — отвык же. Минхо и Чанбин выглядят спокойными, но учёные чуть на взводе, особенно Джисон. Хёнджин мысленно решает, что будет с ним в паре — тому с Минхо быть противопоказано в целях безопасности, а Чанбину пока что не очень много веры. Он, может, полицейский и служивший, но в деле его Хёнджин пока не наблюдал. Лучше, если самый эмоциональный человек будет под его присмотром. Он эту мысль озвучивает с приставкой «не в обиду, Джисон» — и все соглашаются; вместе приходят к такому распределению: Минхо с Рюджин, а Чанбину Сынмин. Покидая клинику, они не прощаются с остальными — лишь пожелания удачи и короткие подбадривающие похлопывания по спинам тех, кому достаётся роль «ни о чём не ведающих переживающих». Драмы в этом нет, и славно, но когда очередь «желать удачи» доходит до Феликса, Хёнджину почему-то становится тревожно. — Возвращайся… целым, — Хёнджин знает, что Феликс хотел сказать «живым», но не осмелился произнести. Будто стоит лишь прикинуть, что может быть иначе, и это «иначе» всё-таки произойдёт. Внутренности почти выкручивает от желания обнять, потрепать по макушке; сказать какую-то успокаивающую дичь, только лишь бы Феликс не смотрел на него таким серьёзным взглядом. Но это лишние эмоции, которые сейчас им обоим сделают только хуже — Хёнджин ограничивается своей ладонью на феликсовом плече. — Вернусь. И остальных притащу. — Я верю. Ты сильный. — Только не начинай говорить как психологи из интернета, я тебя прошу. Херня у них советы — люди друг друга жрут по итогу. Неумелая шутка рисует подобие улыбки на веснушчатом лице. Отыскать бы в своей башке страницы с тупыми анекдотами, прочесть вслух раз сто — лишь бы улыбка эта расцвела по-нормальному, в свойственных ей оттенках, и не сходила никогда. А потом запечатлеть тысячью портретов, развесить их на стенах той комнатки, в которой Феликс без умолку рассказывал о своей прежней жизни… В машине Хёнджин не перестаёт думать. Ощущение, что чего-то не хватает, мучает и не даёт расслабиться всю дорогу. Минхо сидит рядом, поливает Джисона порцией ехидных шуточек и сам обливается ответками с ног до головы; спереди Рюджин, внимательно всматривающаяся в дорогу, и Сынмин, беспрерывно что-то ей бубнящий; Чанбин просто спокойный. Атмосфера, несмотря на валяющиеся вдоль дороги трупы и шатающиеся за разбитыми витринами тени, очень даже дружелюбная и комфортная. Но Хёнджин нервозно мнёт пальцы на левой руке, собирает красивые чётные заражённых в голове, и чувствует, что не хватает. — Эй, ты с нами? Приём? — Минхо осторожно пинает локтем в бок, заставляя ненадолго отвлечься. — Да, слежу за заражёнными. — Странное поведение, скажи? — вмешивается Джисон. — Они боятся яркого света, как животные с бешенством, но обычный дневной такой реакции у них не вызывает. Хотя с их чувствительностью должен. — Они типа при дневном свете себя так же, как и в темноте, ведут? — с интересом спрашивает Минхо. — Не так же — координация и скорость движений другая. И их всё равно меньше на улицах. Рюджин-си предполагает, что дело в штаммах. — А давай им породы придумаем? Как собакам, — предлагает Минхо. — О, давай! — И вот это — надежда человечества?.. — бурчит с переднего сиденья Сынмин. Весь дальнейший разговор будто бы обходит Хёнджина стороной. Да и длиться недолго — вскоре они оказываются у здания исследовательского центра. Все как по щелчку серьёзничают и начинают повторять план — кто с кем, как заходить и так далее. На парковке стоит ещё несколько брошенных машин, измазанных в крови. Несколько трупов заражённых валяются неподалёку от входа. — Ну что, вы вперёд? — уточняет Рюджин, кивая на двери. Хёнджин обменивается с Минхо взглядами, поправляет крепление карабина на плече, сжимает лом покрепче (нужно всё-таки как-нибудь найти что-то удобнее) и кивает.

***

Когда стрессовое состояние прошло и они все немного обустроились в ветеринарной клинике, Рюджин смогла посмотреть на вирус с другого угла. То, что связь с зарубежными специалистами отсутствует, а у них под рукой — хоть бы половина необходимого оборудования, напрягало поначалу нехило. Рюджин любит ясность, любит, когда есть план минимум на несколько месяцев вперёд, и любит, когда все события идут согласно ему. В четырнадцать лет она точно знала, что хочет связать свою жизнь с наукой, в шестнадцать — что это будет вирусология. Вся её карьера строилась на чётком плане, корректировки в котором она не терпела. Жизнь неоднократно показывала, что в ней не бывает порядка — даже самый детальный план с сотнями вариантов и «если…» всегда может пойти наперекосяк. Рюджин пыталась противостоять этому жизненному правилу разными способами. На работе — заставляла всех соблюдать субординацию, следовала только своему личному плану, батрачила, как проклятая. В повседневности — записи расходов, покупки, продуманные заранее. На личном — только кратковременные связи, дружба с привилегиями, ведь что-то серьёзное означало бы, что в план придётся внести корректировки. А она их не терпела. Но да, жизнь не раз ей показывала, что по «её» на сто процентов никогда не будет. На фазы финансовых трудностей всегда наваливались глупости, типа штрафа за превышение скорости или поломки стиральной машины. На личном тоже иногда случались коллапсы — сердце мозгу не товарищ. Тем не менее, она всегда находила способы преодоления трудностей — без этого навыка в науке никак, мозг должен быть заточен под решение сложных задач. В этот раз Рюджин уже не понимала, что ей пыталась показать жизнь. Сначала пришлось столкнуться с уравнением, упрощение которого вело только к тупику вместо правильного результата. Потом у неё отняли калькулятор, ручку и листочек — решай в голове. Отсутствие хоть какой-то определенности — хотя бы в том, где и с кем она будет; знать, что завтра её не сожрут обезумевшие от вируса люди — не давало сконцентрироваться на оставшихся в голове условиях задачи. Чувство полной беспомощности — как тот самый преподаватель, бродящий меж рядов во время экзамена. Стоит над душой, смотрит в неё, прожигая до дыр. Сынмин помогал, как умел — они не разговаривали, но в его попытках прийти хоть к какому-то сдвигу с мертвой точки было что-то такое… мотивирующее. Рюджин не спрашивала, что у него на душе — со своими демонами бы разобраться для начала. Но благодарила его за всё, за что в прежнем обществе было принято — маленькие проявления заботы, болтовню на бестолковые темы, банальное присутствие. Роль психологической помощи среди остальных перенял Феликс, в их маленькой подгруппе «учёных» — Джисон. Рюджин не спешила выражать благодарность в том масштабе, в котором тот заслуживал — зазнается ещё, а такое им не нужно. Но когда тот заметил в заражённой крови агрегаты, его хотелось расцеловать. Она настолько погрузилась в свои личные переживания и общую атмосферу уныния, что не смогла додуматься до очевидного — вакцина не является их главной целью на данном этапе, достаточно просто найти способ предотвратить образование или нейтрализовать его на ранних стадиях. С того момента работать стало проще. Джисон много разговаривал в перерывах между исследованиями, и его болтовня — суп-набор из слабо связанных между собой мыслей — помогала забыться. Сынмин же, наоборот, притих, лишь изредка позволяя себе отвесить шутливый комментарий в сторону Джисона. Рюджин знала, что его что-то беспокоит — и что должна поговорить об этом в удобный момент. Но удобного момента не находилось, а потом и вылазка нарисовалась — точно не до задушевных бесед. Рюджин бы в жизни не вернулась в тот исследовательский центр, где прошли два года ординатуры. Не потому, что к ней как-то плохо относились — это место ассоциировалось с первыми и последними отношениями, в которых она позволила себе любить неправильного человека. Но для создания вакцины или хоть каких-то прорывов требовалось много всего, а другие центры находились при больших госпиталях или комплексах, соваться в которые было бы самоубийством. Центр выглядит почти так же, как и в её студенческие годы, если закрыть глаза на разукрашенные кровью сцены и оглушающую тишину, разбавляемую мерным потрескиванием лампочек. Минхо и Хёнджин заходят, как всегда, первыми, предварительно бросив банку с мелочью. Чанбин выступает замыкающим, пока Джисон жмётся к плечу Сынмина. Что странно — внутри лишь намёки на недавнее присутствие заражённых. Где-то — примерно в двух метрах от входной двери — засохший комок рвоты. В воздухе — металлический запах, смешанный с типичным стерильным в подобных местах. — Спокойно, — шепчет Минхо и переглядывается с Хёнджином, будто обмениваясь словами через невербальную связь. Эти двое кажутся Рюджин немного странными, но больше всего недоверия вызывает Хёнджин. Появился из ниоткуда, разговаривает исключительно по делу или с Минхо и Феликсом. Что у него на уме? Можно ли на него полагаться? Рюджин хочет надеяться, что первое впечатление о нём обманчиво и он не бросит их в самый трудный момент. Они проходят через весь вестибюль, так и не встретив ни одного заражённого. Лампочки по-прежнему мигают, освещая путь, где-то в углу — красный огонёк камеры. Громкое «Эй, уёбки!» в исполнении Минхо разрезает тишину так внезапно, что Рюджин оглушает, как после взрыва. Сынмин рядом дёргается, Джисон — тихо ойкает, под пристальным взглядом Хёнджина закрывая рот ладонью. Эхо отбивается от испачканных стен центра, передвигаясь шариком для пинг-понга. Однако всё остаётся как прежде — ни звуков движения из закрытых кабинетов, ни хотя бы отдалённых воплей. И это почему-то пугает сильнее, чем если бы на них прямо сейчас выбежала толпа озверевших учёных или здоровяк-охранник, обитавший здесь, казалось, с самого основания. — Я вот понять не могу, — подаёт голос Чанбин, не стараясь звучать тише, — нам радоваться или напрягаться? — Напрягаться, — сухо отвечает Хёнджин, обходя помещение вестибюля по кругу. — Может, у них обеденный перерыв? — нервно смеётся Джисон и тут же хмурится; все на иголках, дёрнешься — и те вонзятся, в лучшем случае, в задницу. — Что делаем? — спрашивает Хёнджин, подходя ближе. — Следуем плану. Собираем всё, что нужно, и уносим ноги. Мне не нравится это место, — Минхо становится как никогда серьёзным, теперь намного больше напоминая военного. В нём, в отличие от Хёнджина, чувствуется служебная дисциплина; Хёнджин отдаёт чем-то неодушевлённым, как у робота. — Какие кабинеты нас интересуют? — В первую очередь небольшие помещения при лабораториях. Их сложное всего найти, — отвечает Рюджин. — Пойду я и Минхо. Кабинеты и другие рабочие можно и без меня обойти. Здесь расположение отделов похоже на Национальный госпиталь, — последнюю реплику она бросает, обращаясь конкретно к Сынмину и Джисону. — Через сколько встречаемся здесь? — спрашивает Джисон. — В без четырёх минут три. У нас же у всех в жопах есть часы и компасы, чтобы здесь сориентироваться, — бурчит Минхо. — Я понял, блядь, что ты хочешь назвать более медленных заражённых именем своего бывшего одноклассника. Я… — Джисон резко замолкает. Рюджин напрягается, как по щелчку, когда слышит приближающиеся ко входу голоса. Тело окутывает страхом, сковывает по ногам и рукам — секунд десять в ней нет даже силы повернуться к Минхо. Хёнджин сразу выходит вперёд, занося лом над головой. Голоса — не крики, не лихорадочное бормотание или рюджинова галлюцинация — очень быстро заполняют пустое пространство вестибюля, когда в проходе образуются пятеро мужчин. — Ну ты и свинья, так над бедным заражённым поиздеваться!.. — хохот пятерых быстро стихает, и они замирают на месте. Молчание длится не больше нескольких секунд, но для Рюджин по ощущениям проходит вечность — попытки выбрать между страхом и радостью от присутствия других людей успехом не венчаются. — Да ладно! Люди! И кому это взбрело в эту залупу переться? — говорит тот же парень. Они все друг на друга похожи, если не вглядываться, но у этого явно отросший баз-кат с высветленными кончиками. — Люди! — радостно верещит Джисон, поворачиваясь к Минхо, но на лице того ни намёка на похожие эмоции. Только цепкая, служебная настороженность. — Ребята, какая радость! — говорит самый низкий парнишка, которому на вид примерно столько, сколько и Чонину. На оголённых в улыбке зубах — брекеты с фиолетовыми резинками. «Совсем ребёнок», — только и успевает подумать Рюджин, когда тот подлетает к ним, замирая в метре от Джисона со взглядом, которым смотрят на фантастических тварей в фильмах. Руки у того подрагивают, будто не зная, где пристроиться. — Ён Иль! Бегом назад! Я кому говорил ни на шаг не отходить? — кричит третий, выглядящий чуть постарше названого Ён Илем. В чертах их лиц что-то схожее, родственное, но старший значительно выше. Рюджин предполагает, что они братья. — Подождите, это разве не Шин Рюджин? — удивлённо произносит четвёртый. На носу у него сломанные в оправе очки, спадающие на переносицу. Рюджин дёргается, услышав своё имя из уст совершенно незнакомого человека. Откуда он её?.. — Мы знакомы? — осторожно спрашивает она, косясь на замершего с вознесённым ломом Хёнджина. — Лично — нет. Я просто тоже вирусолог по образованию, читал ваши статьи и смотрел записи конференций, — он сглатывает, словно собираясь сказать что-то ещё. Почему-то следующая реплика звучит не как что-то, проглоченное им секунду назад: — Большая радость видеть вас живой. — О, так она тоже в вирусах твоих шарит? — щерится в ухмылке пятый, и он не нравится даже больше, чем тот с высветленными кончиками. — Слушайте, так мы бы могли объединиться в одну группу. Чем больше людей, тем лучше! — Думаю, нам стоит согласовать это с нашим лидером, — осторожно произносит Хёнджин, вежливо улыбаясь. — А, так вас больше шести человек? — Да. Думаю, наш лидер будет рад новым людям, но не спросить — проявление большого неуважения, понимаете, — продолжает Хёнджин, и только к концу его речи до Рюджин начинает доходить, что тот пытается отвязаться от новых знакомых. Те, в прочем, отступать не спешат: — Я понимаю, конечно. Всё это очень спонтанно и для нас тоже, — тот скалится в дружелюбной улыбке, но Рюджин она всё равно не нравится. От группы веет чем-то ненадёжным, и все из них — мужчины хорошей комплекции, у некоторых в качестве оружия биты, «украшенные» гвоздями. — Может, познакомимся для начала? Я… Вся церемония знакомства проходит в ауре наигранного дружелюбия, служащего прикрытием для истинных личностей. Рюджин запоминает только одно имя из всех названых — самого младшего, Ён Иля, смотрящего на старших со щенячьей преданностью и готовностью пойти хоть на край света. Его по какой-то необъяснимой причине становится жалко, но ради своей же безопасности приходится держать эмоциональную и физическую дистанцию. — А что вам нужно отсюда? — спрашивает тот, что с высветленными кончиками. — Оборудование, материалы, ёмкости. По мелочи, — сухо отзывается Сынмин. — Так давайте мы поможем вам, а? Нашему копчёному недавно взбрело на кровь под микроскопом пырить, вот мы и зачистили тут всё, прошлись по помещениям несколько раз. Знаем, короче, где и что лежит. — А вам самим материалы не нужны? — с прежней осторожностью и натянутой вежливостью спрашивает Хёнджин. — Мы бы могли сотрудничать. Три мозга хорошо, но четыре ещё лучше. Наш копчёный может оказаться полезным, если вы нас возьмёте. Хёнджин, временно перенявший на себя обязанности лидера, не спешит с ответом или, что намного хуже, не может с ним найтись. Рюджин поглядывает то на него, то на Чанбина с Минхо. Им всем, очевидно, не нравятся увязавшиеся хвостиком мужчины. Иметь бы возможность обмениваться мыслями… — Хорошо, — спокойно отвечает Хёнджин, чем заставляет напрячься всех, кроме Минхо — спокойствие удава на лице неизменно. — Как разделимся? — Разделиться — хорошая идея! Центр огромный, а так время сэкономим, — говорит тот с высветленными кончиками и поворачивается к Ён Илю с его братом. — Вы пройдётесь с Хёнджином, Минхо и Джисоном по всем кабинетам, идёт? Рюджин косится на Минхо, с которым изначально должна была быть в паре, и ловит лишь кивок глазами. Остальные трое решают, что пойдут с ней, Сынмином и Чанбином, и она надеется, что у Минхо и Хёнджина рисуется в голове план. — Когда закончите со всем, сразу идите наружу, — бросает напоследок Хёнджин, и они окончательно разделяются. Пока идут к первой лаборатории, Рюджин думает, что не всё так плохо — её не разделили с Сынмином, а в качестве подстраховки у них есть Чанбин с пистолетом и годами в полиции за плечами. Да и вообще, с чего она решила, что мужчины представляют им угрозу? Кроме их навязчивого желания присоединиться к группе, других тревожных звоночков не поступало. К тому же, с ними ребёнок — не маленький, но слишком светлый и радостный, чтобы оказаться опасным. Один нюанс: решила так ведь не одна она. — Вы были на работе, когда началась заварушка? — спрашивает «копчёный», помогая искать необходимые ёмкости и вещества. Неподалёку без дела ошиваются двое других, Чанбин и Сынмин в противоположном конце помещения. — Да, — с натянутой улыбкой отвечает Рюджин, переступая через битые стёкла и ещё какой-то мусор. Видимо, центр только недавно зачистили от заражённых и не успели прибраться. — У вас, полагаю, больше информации, чем у меня? — Правильно полагаете. Образцы и отчёты из США поступили за пару дней, и мы с коллегой успели сделать первые наблюдения. — Вам удалось что-то забрать с собой? Как вы вообще выбрались из госпиталя? Должно быть, там было жарче всего. — Не жарче, чем в зелёной зоне, — хмыкает Рюджин и чуть расслабляется — по крайней мере этот парень не кажется ей странным. Тем временем в сумку летят первые полезные находки. — Выбрались с чудом. Предполагаю, что некоторые заражённые либо не успели обратиться, либо были слишком заняты пожиранием персонала. У нас с коллегой были биты, ими и защищались. По дороге ещё и третьего подобрали. А забрать удалось немногое, только некоторые образцы, ноутбук, заключения из первичных наблюдений и распечатки. Прихватили даже что-то по бешенству, хотя, быть честной, вирус имеет с ним мало общего. — Это я тоже заметил, — невесело усмехается «копчёный» и складывает другие находки в её сумку. Когда они переходят ко второму лабораторному помещению, все трое мужчин отходят в сторону и коротко что-то обсуждают. Рюджин косится на Сынмина и Чанбина, думая подойти, но так и не решается — атмосфера вновь приобретает нотки напряжения. Больше она не поворачивается, полностью концентрируясь на осмотре того оборудования, которое можно было бы унести с собой. Методичная проверка подключения и деталей напоминает о тех временах, когда она играла в уверенную и знающую себе цену. На людях — среди коллег, одногруппников и друзей — она чётко обозначала свои границы, всегда знала, чего хочет, и не жалела о последствиях сделанных выборов. Но, возвращаясь к своему «любимому» — терпела странные замечания, «последствия его плохого настроения» или контролирующее поведение, оправдывая это «работой над отношениями». А потом стояла у этого же аппарата с ощущением — в её жизни что-то идёт не по плану. Как же хорошо, что ей хватило мозгов вернуть карьеру на первое место, ведь… Глухая боль в затылке обрывает рассуждения. Рюджин роняет сумку с находками на пол, будто сквозь слой ваты слыша, как хрустит битое стекло и другой мусор. Перед глазами плывёт, цифры на панели центрифуги сливаются в одно красное пятно. Она морщится, цепляясь за край столешницы, но в ту же секунду её толкают на пол. Столкновение спины с твёрдой плиткой выбивает дыхание, от позвоночника по рёбрам разливается огненная боль. — Рюджин-си! — слышит она крик Сынмина и, кое-как найдя силы, поворачивается к нему. Представшая картина возвращает рассудок отрезвляющей пощёчиной. — Молчи и не вздумай рыпаться, иначе перережу глотку, — шипит «копчёный», поднося лезвие ножа ближе к тонкой коже над сонной артерией. Рюджин всё ещё наивная двадцатишестилетняя дура.

***

Группка кажется Хёнджину подозрительной с первых секунд их появления. Уж слишком странно, что те пришли почти сразу за ними. Не странно — если их выслеживали, только откуда и с какой целью? В подтверждение своего дурного предчувствия, Хёнджин замечает напряжение в мимике остальных, но главное — полные спокойствие и серьёзность Минхо. Они переглядываются раз-другой, но кроме понимания, что придётся подыграть чужому спектаклю, ничего от этих переглядок не приходит. Разделение группы лишь сильнее указывает на плохие намерения пятерых, но Хёнджин находит плюс — им достались пусть и крупные, но дети, которым легче противостоять. Самый младший тот ещё зевака — вечно о что-то спотыкается, напевает какую-то белиберду и шатается от стены к стене. Они с Джисоном, может, и подружились бы при других обстоятельствах. Или с Чонином. Собирая всякую непонятную учёную хрень под руководством Джисона, Хёнджин активно ищет предлог вернуться к остальным — и, возможно, забрать пацанов с собой. Ну, или хотя бы безобидного мелкого — с такими «товарищами» он недолго протянет. — Хёнджин, у нас есть план? — шепчет Минхо, склоняясь над тем же ящиком; оба не спеша перекидывают содержимое в сумки, косясь на вроде бы мирных пацанов. — Наверное, — бормочет он. — Сейчас по-быстрому сгребаем всё, что надо, относим в машину, а потом вешаем этим двоим лапшу про надвигающийся дождь. — Как это нам поможет? — Если небо затянет, заражённые выползут наружу. Значит, нужно унести ноги до этого. Под этим предлогом идём за нашими. Как забрать пацанов, я ещё не придумал. — А нахуй они нам? — Будут кастрюли за Черён драить, не знаю. Пиздюк, может, с нашим подружится — на одну депрессивную морду меньше. — И с каких пор мы так о других думаем? — Можешь порассуждать над этим вопросом позже на толчке, а сейчас к плану. Оборудование, ёмкости и какие-то жидкости, с которыми Джисон просит быть осторожными, летят в сумку со скоростью китайских поездов, поэтому вскоре они оказываются в четвёртом по счёту кабинете. Тот просторный — приходится разойтись в разные углы, но Джисон по-прежнему рядом. Осматривая стол, Хёнджин замечает стоящую за ним тумбочку. Точнее — компактный проигрыватель и какую-то пластинку на нём. В голове мгновенно воспроизводится недавний разговор с Феликсом, когда тот рассказывал, что любит виниловые пластинки. Хёнджин почти улыбается от такого благоприятного совпадения. Насколько высока вероятность найти компактный проигрыватель сразу с альбомом в кабинете какого-то учёного?.. — Винил любишь? — спрашивает Джисон, пока Хёнджин пакует «The Queen is Dead» в валяющуюся рядом упаковку. — Не я, — зачем-то отрезает Хёнджин и прикусывает язык в тот же момент, когда на лице Джисона появляется странная ухмылка. — Феликс? — тот подмигивает. — Ты слеп и глух, понял? — грозится Хёнджин, укладывая проигрыватель в сумку. Баночки на дне чокаются друг о друга. — Не дурак, молчу, — Джисон проводит пальцами по губам, будто дёргая за собачку молнии. Хлопок двери — оглушительно громкий — возвращает внимание Хёнджина на место. Минхо мгновенно побегает к двери, начиная дёргать за ручку, и только в этот момент Хёнджин понимает — пацанов нет. Они закрыли их. — Чёрт! — вскрикивает Минхо, колотя дверь стопой. Дурное предчувствие, отхлынувшее из-за тупого проигрывателя, возвращается к берегу шестибалльным цунами.

***

Чужая рука давит ей на горло, пригвождая намертво к полу. Сердце бьётся в унисон с тревогой так оглушающе, что закладывает уши. Взгляд мечется от Сынмина с Чанбином к мужчине с высветленными концами, нависающему над ней. Рюджин не угрожает лезвие ножа или перспектива свёрнутой шеи — по крайней мере сейчас, а потому страх за товарищей ощущается намного сильнее. В голове сотни мыслей: Что делать? Как выбраться? Есть ли у неё шансы против трёх мужчин? Зачем этот держит её?.. — Я пытался решить вопрос мирно, но ваш лысый дружок только пудрил мне мозги. Поэтому пойдём другим путём, — он щерится противным оскалом и наклоняется ближе к Рюджин, обращая следующие слова будто только ей одной: — У нас в группе лишь одна женщина. Снайпер, поэтому мы её лишний раз не трогаем. Но нам, мужчинам, нужно сбрасывать напряжение, пойми меня. Рюджин таит дыхание, как перед хищником, и старается смотреть куда угодно, только не в глаза нависающего над ней мужчины. Пытается подмять под себя колени, но тот давит на бёдра, опускаясь всем весом, и шепчет над ухом: — Ты слышала, что сказал копчёный. Одно лишнее движение — и твои друзья трупы. Будь послушной девочкой. Чужие губы затыкают подобием поцелуя — звериный напор, варварское вторжение мокрым языком внутрь, резкая смесь пива и табака. Рюджин пытается отвернуться, но грязные пальцы перехватывают за подбородок и разворачивают к себе; кожу царапает недельной щетиной. Происходящее кажется виртуальной реальностью с дополнительными спецэффектами — всё это происходит не с ней; слюна, стекающая с губы — лишь распыляемая вода. Рюджин молится, чтобы всё это действительно было не по-настоящему, чтобы ещё минуту — и с неё сняли очки и вытерли ароматизированную воду. Чужая рука задирает кофту, суетливо оглаживает рёбра и ползёт тарантулом к груди. Там — за раздробленными сердцем рёбрами — всё вытягивается струной и каменеет, лишь бы не издать ни звука. Любая реакция — гнев или даже дыхание — сделают только хуже. Так говорилось в курсах по самообороне — ничего другого она не может ни вспомнить, ни, наверное, сделать. — Копчёный сказал, что тебе тридцать восемь, — чужое дыхание режет по израненным «поцелуями» губам. Рюджин отдалённо ощущает металлический привкус крови на онемевшем языке, но прикусывает тот нарочно — нельзя давать желаемого. — Ты очень хороша для своего возраста, странно, что у тебя нет мужика. Со стороны Сынмина раздаётся шипение. Рюджин не хочет, но всё равно поворачивает голову к нему — и видит боль в глазах. Желудок скручивает, горло сдавливает сильнее, хотя хват мужчины на шее не крепчает. Вырвать бы — может, этим получится оттолкнуть. — Или это твой мужик? — насмешливо бросает мужчина, поворачивая её за подбородок обратно к себе. — Поверь, я могу сделать тебе намного лучше, чем он. Её будто обливает ведром рвоты — слова липнут не перетравленной пищей к каждому оголённому участку кожи. Сил сказать хоть что-то нет, а через секунду её вновь затыкают. Руки яростно блуждают по её телу — от груди до бёдер и ниже. Чужой член, выпирающий сквозь штаны, трётся о бедро. Рюджин понимает, что сделать ничего не сможет. Пытается абстрагироваться: представляет шум моря во время своего последнего отпуска в Италии, вспоминает, как играла с Сынмином в бейсбол и какой нежной была его улыбка в лучах садящегося солнца. У неё получается отвернуться, когда мужчина, отстав от её губ, начинает стягивать с неё кофту. Она нервно слизывает капли крови, блуждая глазами по разбросанному мусору. Какая-то скомканная бумажка похожа на облако, капли засохшей крови на стене складываются в Мона Лизу, в двадцати сантиметрах от её лица — огромный шприц. Идея стреляет уколом. Мужчина слишком занят вылизыванием её живота, остальные, должно быть, устали держать руки в одной позиции… Если чуть-чуть подождать, дать мужчине желаемое, она сможет дотянуться до шприца. Знать бы только, что те двое не прирежут Сынмина и Чанбина. Она сверлит шприц взглядом вплоть до момента, пока мужчина не стягивает с себя штаны и бельё, собираясь проделать то же и с ней. Он оглаживает оставленные на её боках засосы, и Рюджин подыгрывает — делает вид, что ей приятно; одна рука осторожно вытягивается над головой. — Я же говорил, что лучше его. — Лучше, лучше, — Рюджин давит ухмылку, но смысл слов — своих и мужчины — до неё доходит лишь отдалённо. Когда пальцы цепляются за шприц, она понимает — сейчас или никогда; надеется, что Сынмин и Чанбин видели её манипуляции и смогут вовремя среагировать. Резко сев на месте, Рюджин перехватывает чужую руку, другой — вонзает иглу шприца в шею. Мужчина успевает только зашипеть — через несколько секунд он заваливается на спину, издавая звук, похожий на бульканье и хрип одновременно. Игла попадает в нужное место, он не выживает. Но порадоваться Рюджин не успевает — с другого конца комнаты доносятся звуки борьбы. Сынмин откидывает голову назад, попадая «копчёному» по носу, лезвие соскальзывает, оставляя кровавую полосу вдоль щеки. Чанбин уже выбрался, бьёт лицо третьего о своё колено, пока тот не распластывается по полу. Рюджин побегает к Сынмину, заносит кулак и косо бьёт по лицу «копчёного» — в то же место, куда приложился затылком Сынмин. — Ах ты сука! — вопит тот, но Рюджин хватает его за уши, оттягивая голову, и бьёт ногой в пах. Сгорбившись, «копчёный» отлетает к стене, где получает ещё несколько ударов от Сынмина. Рюджин тем временем подхватывает сумки с находками, сразу пихая одну в руки Сынмина. — К машине! — голос дрожит, но сейчас она не думает ни о мужчине, в чью шею воткнула шприц, ни о чём-либо другом. Перед глазами цель — вернуться в ветеринарную клинику как можно скорее. Уже в коридоре они встречаются с остальными. У Хёнджина кровь на костяшках и лбу, у Джисона — на всём лице и одежде, но явно не его. Рюджин не спрашивает, как и они не спрашивают от том, почему на ней только лифчик и расстёгнутые штаны. — Возвращаемся. Немедленно, — цедит она и быстрыми шагами идёт к выходу. Снаружи валяется труп недавно убитого заражённого, небо затягивается тучами прямо на глазах. Рюджин бережно ставит сумки в багажник машины и запрыгивает на водительское. Пряжка ремня безопасности елозит по израненной укусами груди и с разных сторон хлопают двери, когда Рюджин заводит машину и трогается с места — нога вжимается в педаль газа до упора, скорость достигает отметки девяносто за несколько минут. Никто не останавливает её — все молчат, вжавшись в сидения, чтобы не вылететь из окон на резких поворотах. Только минут через десять Рюджин догоняет мандраж — всё её тело трясёт, как осиновый лист, руки едва цепляются за руль. Смотрит в зеркало заднего виденья — хвоста нет, значит, не очухались. — Хоть бы их сожрали, — бормочет Рюджин, из-за чего тремор лишь усиливается. Она косится в зеркало на остальных, затем — в сторону на Сынмина. Тот прижимает найденные в бардачке салфетки к кровоточащему порезу. Рюджин возвращает внимание дороге, но через полминуты замечает, как Сынмин откладывает пропитанный кровью комок и берёт новую порцию салфеток. В горле встаёт тугой ком — не то слёз, не то рвоты. Машина тормозит резко прямо посреди дороги. Рюджин кладёт голову на руль, чтобы справиться с паникой. Вдох, выдох, вдох. Запах — кровь, пиво и слюна, вид — синяки на запястьях. Вдох, выдох, вдох. Ощущение — кожаный руль, вкус — пиво, кровь, слюна и табак. Вдох, выдох… Звук — её зовут. Зовёт родной голос — человека, прикладывающего скомканные салфетки к щеке и не решающегося коснуться её плеча. — Нужно… обработать твою щёку, — бормочет Рюджин, шмыгая носом, но не может сдвинуться с места — только поднимает голову и смотрит на Сынмина. В его глазах страх и тревога, смешанные в боль. «Успокой, утешь, не смотри на меня так, пожалуйста…» — Рюджин внутренне воет и кричит, изо всех сил стараясь не заплакать. Ей тридцать восемь лет, ей нельзя, она сильная, это — пустяк по сравнению с тем, что могло быть. Всё нормально, она должна лишь завести машину и довезти их всех до ветеринарной клиники. — Я поведу, тебе нужно отдохнуть, — успокаивающее говорит Чанбин и протягивает ей с заднего сиденья свою куртку. Рюджин кутается в неё, как в плед, и только тогда вылазит из машины, чтобы поменяться местами. Чанбин ведёт намного мягче и медленнее, но Рюджин так и не удаётся уснуть за дорогу. Она пытается вслушиваться в разговоры остальных (Джисон, кажется, очень эмоционально рассказывал о случившемся с ними), пытается сконцентрироваться на дорогах — небо затягивает негустыми тучами, и из зданий начинают потихоньку выползать заражённые; некоторые пытаются гнаться за машиной. Но всё это происходит мимо неё — ощущения сосредотачиваются в каждом следе чужих касаний. Рюджин чувствует себя грязной шлюхой. Хочется содрать с себя кожу, чтобы надеть новую. Ходить совсем без — тоже вариант, только не эти следы, не укусы, не засохшая на подбородке слюна. Был бы под рукой нож, давно бы срезала… Сидящий рядом Хёнджин в разговоры остальных не вникает так же, как и она — и где-то к средине поездки Рюджин ощущается короткое осторожное касание на плече. — Держи, — он протягивает ей полупустую пачку сигарет с зажигалкой внутри, и Рюджин, плотнее кутаясь в куртку, благодарно кивает. Душный преддождевой воздух ударяет в лицо из припущенного окна. Рюджин едва прикуривает — дрожащие руки по-прежнему не слушаются. Покидая тот центр, она бросила курить и своего конченого парня. Сейчас, спустя десять лет, она покидает тот же центр изнасилованной — и с сигаретой в зубах.