Портреты – всё, что от них останется

Сумка с виниловым проигрывателем летит на пол в ту же секунду, когда Минхо начинает колотить дверь. Мысли мельтешат звуковым мусором в голове, и Хёнджину требуется почти минута, чтобы настроиться на нужную волну. Новости не такие безмятежные, какие обычно звучали по отцовскому радио, пока тот распивал американо в трусах-парашютах — политика, аварии, музыкальные новинки. Хёнджин был мелким и понимал во всём этом ровно ничего — ну бубнят какие-то тёти и дяди что-то, ну играет Бритни Спирс, потанцевать хоть можно. Сейчас ему танцевать не хочется, потому что музыка звенящих колоколов — тревожно топчущихся мыслей — и близко не весёлая. И ему давно не шесть-семь лет — Хёнджин прекрасно смекает, что всё это значит. То, как разделили группу, и даже то, что их закрыли — хорошо спланированная командная работа. Где-то там — может, всего через пару кабинетов — Сынмин и Рюджин подвержены опасности. Одна надежда, что Чанбин окажется сильнее дворовых шавок. Вопросов оказывается куда больше, чем ответов. Как давно за ними следят? С какой целью? Как отсюда выбраться? Хёнджин смотрит на это, как на математическую задачу — за секунды в голове щёлкают механизмы извилин, разбирают условия, выделяя главное — выбраться. Немедленно. Следующий этап: понять как. — Суки! Откройте! — вопит Минхо, обессиленно ударяя ногой по двери. Хёнджин небрежно отодвигает его, держа за напряжённое плечо. Приставляет палец к своим губам — тише, а ухом припадает к двери, вслушиваясь в обрушившуюся тишину. Снаружи доносится едва различимое перешёптывание, не разобрать даже, о чём. Но пацаны не ушли к остальным, это им на руку. — Я бы мог выбить дверь, — на пониженных тонах говорит Хёнджин, чуть отходя от двери, — но тогда придётся убить пацанов. Чтобы не мешались. — Я думал, тебе в этом плане несложно, — сглатывает Джисон, сразу же прикусывая губу — Хёнджин и Минхо поворачиваются к нему с неожиданной синхронностью. — Вот сейчас лучше помолчать, — цедит Хёнджин. — Нужно убедить их открыть дверь. Заберём потом с собой. — Нам сейчас важно добраться до наших, не время играть в пацифиста. Актёр из тебя всё равно не очень. — Я могу… попробовать поговорить с ними, — уже менее уверенно подаёт голос Джисон. — У меня был курс психологии в университете, я могу попробовать. — Начнёшь их детские травмы разбирать, чтобы те заплакали и сжалились? — язвит Минхо. — Пускай попробует. Ты вряд ли можешь предложить что-то получше. Минхо закатывает глаза, но его недовольство длится недолго — ладонь размашисто ударяет по спине, подбадривающе толкая Джисона к двери. Из-за неё тем временем доносятся всё те же голоса, только повышенные, будто пацаны между собой спорят. Хёнджин вслушивается, но без контекста понимает только то, что младший не хочет. Не хочет чего и почему — остаётся на выяснение Джисону. — Ребята, — осторожно проговаривает он в замочную скважину, наклоняясь. — Ребята, послушайте меня, пожалуйста. Давайте попробуем решить всё мирно. Никто не хочет вам зла. — Нет, мы уходим. Ваши переживания нас не касаются, — твёрдо отрезает старший, когда вдруг вырывается голос мелкого: — Но… но они же не сделали ничего, хён… Этот парень… он сказал… — Заткни свой поганый рот, пока я не вырвал тебе язык. Помнишь, что мать говорила? Слушаться меня, если её нет рядом. Всё, что я у тебя прошу, — просто отойти от этой блядской двери! Ну что здесь непонятного? — Послушай его. Он просто боится. Вы оба боитесь — и это нормально. Всё, чего я прошу, это минуту. Одну минуту. — Я не собираюсь слушать чушь от людей, которых наш глава велел запереть. У нас есть правила! — раздаётся раздражённое из-за двери. Хёнджин напряжённо сжимает кулаки, когда Джисон начинает тараторить: — Правила, которые работают до тех пор, пока их соблюдение не убивает вас же самих. Среди нас есть двое учёных. Они реально могут понять природу вируса. Они — наш шанс, ваш шанс, шанс ваших товарищей. Вашего главы тоже, если уж на то пошло! Просто выпустите нас, и мы попробуем решить всё мирно! Какое-то время из-за двери доносятся лишь всхлипы — кажется, мелкий не выдержал нагрузки и разревелся. Им с Джисоном было бы что обсудить, только бы старший перестал противиться — и жизнь у этих двоих станет безопаснее, чем с теми ублюдками. Хёнджин терпеливо считает секунды, подавляемые всхлипы, прикидывает, сколько слезинок в минуту падают с ресниц на пол. — Вы убьёте его. Вы убьёте всех, если выберетесь отсюда. Я это знаю, — говорит старший спустя время, и по голосу его становится понятно, как тяжело ему даются эти слова. — Но брат, он… он же сам сказал… что это временно. Что это просто… чтобы поговорить с учёными наедине… — вскрикивает, сорвавшись, Ён Иль. — Заткнись. Я сказал: заткнись и отойди уже от этой двери, или я… — шипит старший, когда Джисон перебивает тёплым тоном: — Он не виноват. Он ребёнок. Он пытается делать правильно — а вы заставляете его выбирать между совестью и страхом. Это нечестно по отношению к нему. — Ты ничего о нас не знаешь! — Зато знаю людей. И знаю, что ты тоже не хочешь нам вреда. Иначе давно бы ушёл. Но ты стоишь там, споришь, пытаешься удержать брата — потому что тоже понимаешь, что это неправильно. Ты, в отличие от твоего брата, знаешь, какие у главы планы на остальных. Это заставляет тебя испытывать страх, я знаю. — Хён, может, просто… выпустим? Они же не нападут. Я… я чувствую, — плач едва сдерживается; Хёнджин крепче сжимает кулаки, начиная теребить кутикулу на пальце. Как там остальные? Как много времени уже потеряно? Правильно ли он поступает, давая пацанам шанс спасти свои шкуры? — Ты ничего не чувствуешь! — срывается старший и судя по грохоту отпихивает Ён Иля к стене. — Ты слишком мелкий, чтобы понимать, что глава делает всё правильно! — А если нет? — тихо, сочувственно вмешивается Джисон, плотнее прижимаясь к двери. — Если он просто прикрывается правильностью, чтобы делать то, чего вы не видите? Или видеть не хотите. Подумай: если он сейчас предаёт нас — что мешает ему предать и вас, когда вы станете лишними? — Я не хочу, чтобы он нас бросил… я не хочу… — Хватит, подумай о матери! Нам нужно идти, мы не можем их открыть. — Вы делаете выбор, который потом будет очень трудно простить самим себе, — не унимается Джисон, но голос держит ровно, спокойно. — Заткнись. Куда больше я буду жалеть, если они убьют нашу мать, — из-за двери доносится возня — наверное, младшего поднимают с пола, как провинившегося щенка. — Пошли. Джисон косится в отчаянии на Минхо, а тот перенаправляет взгляд на Хёнджина. Времени, чтобы принять решение немного. С рядовой было намного проще — шанс, что его загрызут следом был высок; уже когда приставлял к голове оружие, знал — она труп. Никаких лишних мыслей, никаких сомнений — убить её было правильно, гуманно. Сейчас же «выбраться» означает, что придётся убить здоровых людей. — Отойдите, — Хёнджин отодвигает Джисона в сторону, как какую-то тумбочку, отходит к столу — и с разгону наваливается на дверь. Петли чуть поскрипывают, противятся напору, поэтому Хёнджин повторяет манипуляцию ещё несколько раз, пока дверь не начинает шататься. Минхо подключается в тот момент, когда Хёнджин сменяет своё плечо ногой — колотит стопой по замочной скважине. Шум от слаженной работы и скрипящих петель дополняется ещё какими-то нервными переговорами снаружи. Мысленно приходится молиться, чтобы пацаны поджали хвосты и сбежали — дальше их судьба будет зависеть только от заражённых и их личных навыков. Дверь вылетает с оглушительным грохотом, посыпав головы штукатуркой, будто сахарной пудрой пирог. Хёнджин успевает только выдохнуть, когда сбоку на него налетают. Метр в кепке оказывается намного сильнее, чем Хёнджин мог бы ожидать от пятнадцатилетнего подростка. Вес гвоздит лопатками к полу, голова со всей дури бьётся виском об угол валяющейся двери. Дезориентирует. Первый размашистый удар будто и не по его щеке приходится — настолько от реальности отключает. Зато на второй тело реагирует инстинктивно — чужое запястье оказывается зажатым в кулаке, рука хрустит и выворачивается в крепком хвате. Хёнджин валит младшего на пол, становясь на ноги — мир перед глазами плывёт и чернеет, но тело действует выверено: стопа давит на чужое горло, рука — находит в кармане раскладной ножик. «Не думать», — повторяет он мысленно, как молитву, когда читает в глазах пацана страх. Тот всё ещё брыкается, пытается ударить и вырваться. — Прости, — шепчет Хёнджин, нанося удар по шее. На лице младшего замирает выражение боли и страха, капли брызнувшей крови украшают распахнутый рот. С зубов на него смотрят брекеты с фиолетовыми резиночками. Приходится отвести взгляд, поспешно вытерев лезвие о чистый край испачканной кофты. — Ён Иль! — душераздирающий вопль старшего полощет брюхо бензопилой — внутренности будто на застрявший в кишечнике механизм наматывает. В следующую секунду Минхо валит старшего на пол, прописывает несколько ударов по лицу, чтобы не брыкался, и добивает оглушающим сайдкиком по голове. Умер или в отключке — не ясно. Хёнджин хватает шокированного Джисона, едва удерживающего все сумки, под руку, и тянет в сторону коридора. Минхо подтягивается на ходу. Они обходят несколько помещений, не обменявшись ни словом, и только спустя минут десять находят остальных. Сильнее кровоточащего пореза на щеке Сынмина в глаза бросается только вид Рюджин: кофты нет, штаны расстёгнуты, на шее, груди и животе кругляши синяков. Хёнджин сразу понимает, что произошло, поэтому на команду «немедленно идти к машине» реагирует молниеносно и без каких-либо комментариев — они излишни. Рюджин ведёт быстро и хаотично. Хёнджин думает, что Феликсу их поездка на мотоцикле показалась бы прогулкой по ромашковому полю после такого весёлого приключения. Посмеяться бы, но атмосфера в салоне царит тревожная и напряжённая. — На нас напали, — шёпотом сообщает Чанбин, чуть наклонившись к нему. — Рюджин пытались изнасиловать. Последние слова лишь подтверждают догадку, отчего становится непривычно грустно. Хёнджин знает эту женщину без года неделю и не имеет понятия, как это событие может на ней сказаться. Но вот просто по-человечески — её жалко. В груди вспыхивают слабые искорки злости — на ублюдка или ублюдков, пытавшихся с ней сделать ужасное — и на себя. Не пытайся он спасти пацанов от их неминучей судьбы, смог бы лично расправиться с тварями. То, что люди хуже любых животных, Хёнджин понял с началом службы. Трава зелёная, небо голубое, а люди — жестокие и жадные до власти твари. Они начинают войны, насилуют, убивают. Армий, полиции, бригад специального назначения — ничего подобного бы не существовало, если бы людская природа была иной. В попытке изнасилования нет ничего удивительного, это закономерное действие человека, оказавшегося в условиях полной безнаказанности. Зло берёт, что все они люди — и любой из них может сотворить зверство для личной выгоды. И от заражённых — безмозглых бессознательных — их отличает на самом деле немногое. Хёнджин пропускает момент, когда Рюджин почти срывается на истерику и вынуждено отдаёт управление машиной Чанбину. Она садится рядом с ним, у окна за пассажирским, и молча вглядывается в разрушенные улицы почти всю дорогу. Он старается не косится — самому бы не хотелось, чтобы в таком состоянии какой-то незнакомец выражал жалость. Но в какой-то момент не выдерживает — и делает то, что сделал его сослуживец после первой миссии (главный порт Пусана, мафия, контрабанда, перестрелка…): отдаёт последние сигареты. Другие способы утешения и успокоения незнакомцев Хёнджину неведомы. Из размышлений его выдёргивает всплывшая вывеска ветеринарной клиники. Напряжение чуть отступает, остановка машины и команда Чанбина «выгружаться» ощущаются как возвращение домой. Когда мама усаживает тебя на маленький стульчик в прихожей и при жёлтом свете старинной лампы помогает снять обувь. У выхода толпятся остальные, но взгляд Хёнджина моментально цепляется за одного конкретного человека.

***

Феликс теряет покой как только машина скрывается с поля видимости. Он стоит у окна ещё минут тридцать, вглядываясь в пустоту осветлённой улицы, пока не ощущает чью-то ладонь на своём плече. На секунду кажется, что это Хёнджин. Какой же бред. — Переживаешь за него? — спокойно спрашивает Чан, даже не называя имени — и так понятно, о ком речь. — Всегда, — бормочет Феликс и, прощально оглянувшись, отходит от окна. Тревога за другого — не безразличного ему — человека ощущается сильнее того страха, который он испытал в торговом центре и на парковке. Вот когда они были в гипермаркете, было по-другому — Хёнджин находился рядом и, пусть Феликс вряд ли смог бы предпринять многое в случае непредвиденного, его вид успокаивал. Сейчас же Хёнджин уехал в неизвестность — непонятно куда, непонятно насколько. «Сейчас» не имеет чётких форм, оно слишком размыто, чтобы глядеть в него и доверять. Это как надеть линзы для близоруких, когда у тебя миопия. — Я хорошо тебя понимаю, — невесело улыбается Чан, садясь на стул. Феликс бездумно вторит ему — коротать время за разговором всяко лучше, чем грызть кутикулу на пальцах от всепоглощающего страха. — В день, когда всё это случилось, меня экстренно вызвали на службу. Мели с девочками остались дома, а я наблюдал ситуацию в городе. Я был с ними на связи, но это совершенно другое. Может, откажи я руководству, они были бы живы… Феликс поворачивает голову, ловя тяжёлый взгляд Чана. В грудине будто защемляет не просто нерв, а все артерии разом. Сердце бьётся гулко, пытается разгонять кровь, но всё тело каменеет. Отнимает даже язык — все возможные ответы остаются мыслями. А Чан продолжает, хоть слова даются ему с большим трудом: — Иногда я стою у окна, выискивая в фигурах заражённых Мели и девочек. Не знаю, что хуже — однажды узнать их или жить дальше в неведении. Но я до сих пор переживаю за них. Иногда думаю: вдруг спаслись? Где они сейчас? Здоровы ли? Есть ли у них еда? Эти переживания со мной всегда. Узнать в безвольном комке инстинктов и органов близкого — Феликсу это кажется карой похуже, чем то что обещают на семи кругах ада. Слушать Чана, представлять себя на его месте — всего этого не хочется. Хочется просто провалиться в сон или потерять сознание, а очнуться, когда Хёнджин вернётся живым и невредимым. — Переживать за любимого человека — это нормально, — ласково произносит Чан, чем выбивает из порочного круга мыслей, в который сам же и заключил его. — Не смотри на меня так, вы оба слишком очевидны, — Чан даже смеётся, пока Феликс пытается разобраться с настройками субтитров на лице. — Нам обоим нужно отвлечься от наших переживаний, иначе и с ума сойти можно. Вот к чему я вёл. — Сходим в боулинг и по пиву? — кисло шутит Феликс, вставая со стула. — Было бы славно. Когда всё это закончится, обязательно сходим, — Чан поднимается следом, хлопая его по плечу. — К сожалению, моё предложение менее интересное. Идеей Чана оказывается помощь Чонину и Черён с готовкой. В прошлой — спокойной — жизни они оба, оказывается, любили готовить. Поэтому присоединиться к компании Черён и Чонина помогает ненадолго забыться. На импровизированной кухне царит уютная атмосфера — жар газовой плиты, запах еды и расслабленные голоса напоминают о временах, когда о никаких апокалипсисах и речи быть не могло. Точнее, тогда — давным-давно — европейцы наводили панику из-за предсказания Ванги, но Феликс был слишком маленьким, чтобы придавать той болтовне значение. Тогда он привычно завтракал на кухне их австралийского домика, слушал наставления матери и смеялся с родительских шуточных перепалок. О маме напоминают Черён и Чонин, разговаривающие так, будто они друг другу родные люди. — Нуна, а сейчас что? — спрашивает Чонин, держа в руках миску промытого риса. — Доводишь воду до кипения, соли по вкусу, но не больше двух ложек! — серьёзно наставляет Черён, что-то выписывая в блокноте. Феликс отвлекается от нарезки консервированных овощей и ненадолго засматривается на записи — похоже на месячный рацион питания с детально описанными рецептами. — Высыпаешь рис, уменьшаешь огонь и накрываешь крышкой. Когда вся вода почти впитается, можно добавить масла и выключить комфорку. Но не снимай с неё кастрюлю! — Понял-понял, — болванчиком кивает Чонин. — А где Лия? — спрашивает Чан внезапно. — Тренируется, — вздыхает Черён. — Мы недавно говорили о всяком и… в общем, она решила, что не помешало бы иметь хорошую физическую форму. Она скоро придёт, если вы переживаете. Лия приходит примерно через полчаса после этого разговора — запыхавшаяся, но довольная. Атмосфера на кухне не меняется — разговоры о быте и еде продолжаются, иногда доносится смех. Однако Феликс замирает напротив будильника, как вкопанный. Часовая стрелка клонится к шести вечера, а остальных до сих пор нет. Скоро начнёт темнеть. Эта мысль не даёт покоя и постепенно проникает корнями паразитов в головы остальных. Еда готова, ждёт в кастрюлях своего часа, но им всем становится не до этого. Тревога возвращается, накрывая чувством полной беспомощности. Феликс теряется в пространстве, наматывая круги по комнате. Пробует отжиматься — в компании Хёнджина он привык делать больше двадцати. Сейчас с трудом доходит до пятнадцати — начинают трястись руки и побаливать нога. Рисование не идёт тоже, хотя Хёнджин успел научить его некоторым основам человеческой анатомии. Хёнджин бы сжал его вспотевшие ладони, не давая грызть от нервов кутикулу, но он до сих пор не вернулся. А если?… От этой мысли отнимает ноги и хочется побежать в сторону исследовательского центра (знать бы, где он) одновременно. Феликс перебирается поближе к двери, бесконечно косится сквозь окошко на улицу — там сгущаются тучи и потихоньку выползают заражённые. Господи, да где же они? Когда в поле зрения материализуется знакомая машина, Феликс не сдерживает радостный визг. На звук прибегают остальные; Чан открывает дверь, выходя вперёд. Сердце замирает, начиная биться только в тот момент, когда из машины выглядывает бритая макушка. Взгляд быстро скользит по остальным, пересчитывая, но не задерживается — точнее, не на них. Глаза сканируют всю хёнджинову фигуру, от пят до разбитого, кровоточащего виска и алых пятен на одежде. — Живой… — шепчет Феликс и больше не отдаёт себе отчёта ни в чём. Ватные ноги несут вперёд, рука Чана, пытавшаяся удержать, соскальзывает с плеча атласной лентой. Мимо проносятся остальные с сумками, вдалеке слышатся вопли заражённых. Плевать, Феликс готов голыми руками прикончить любую тварь за своё право коснуться Хёнджина, убедиться в его реальности и осязаемости. — Нужно внутрь, — шепчет тот на выдохе. Однако Феликс игнорирует. Налетает с объятиями, хаотично ощупывает литые мышцы спины, вдыхает запах пота и крови с крепкой шеи, втискивается всем собой, хрустит чужими рёбрами — и не отпускает. Расплакаться хочется, но не выходит — в тепле Хёнджина разом растворяются все переживания, будто кто-то на кнопку «delete» клацнул. В слабом кольце рук, сомкнувшемся на талии, растворяется он весь — с органами, костями и кровью. От Феликса остаётся лишь имя, которое Хёнджин ласково выдыхает в загривок, и обмякший мешок кожи. Его, как закинутый на плечо мешок, заносят внутрь, и только тогда Феликс находит силы взглянуть на лицо Хёнджина вблизи. Глаз мечется брошенной собакой, ищущей в толпе прохожих своего хозяина. На сетчатке остаются ожоги в форме капель крови на рассечённом виске. Ладонь машинально накрывает рану, большой палец водит вокруг. — Живой… — снова шепчет Феликс, закусывая губу. Какой же он жалкий и глупый перед человеком, вернувшимся из пекла. — Всё хорошо, — успокаивает Хёнджин и уворачивается от рук, зарываясь носом в волосы. — На нас напали люди, — отчитывается он монотонно, чтобы поскорее перевести тему. — Рюджин пытались изнасиловать, Сынмина ранили. Больше никто не пострадал. Мы взяли почти всё из списка, теперь всё будет нормально. Феликсу требуется некоторое время, чтобы обработать информацию и отстраниться от Хёнджина. — О Боже! — спохватившись выдыхает он и начинает искать глазами Рюджин. Ни её, ни Сынмина в комнате больше нет — только замершие в неуклюжих объятиях Чанбин и Черён. — Как она? Почему так случилось? — Думаю, её пока лучше не трогать — ни в прямом, ни в переносном смысле. Женщина женщине убежище, поэтому пусть Лия и Черён разбираются. — Но… как так получилось? — Это лучше обсудить всем вместе, — вмешивается в разговор Чанбин, поглаживая Черён по спине. — У нас теперь новые проблемы с безопасностью, — вздыхает Хёнджин, не договаривая «будто до этого их было мало». — Нужно обсудить со всеми, когда Рюджин отойдёт от произошедшего. Феликс отвечает лишь кивком, всё ещё шокированный произошедшим. Почему те люди напали на них? Не правильнее было бы в мире, где каждая жизнь на вес золота, держаться поближе к «своим»? Зачем вредить себе подобным, зачем пытаться взять женщину против её воли? Как кого-то вообще могут возбуждать страх и сопротивление? Разве так сложно представить себя на месте человека, которому вредишь, чтобы остановиться? Ему так хочется утешить Рюджин, дать выговориться или молча сидеть рядом, давая понять, что с ними она точно в безопасности… Но Хёнджин прав, ей нужно время побыть одной или с теми, кто не накинется на неё, как дикий зверь. — У тебя есть ещё какие-то ранения? — спрашивает он наконец. — Нет, только висок, — отрезает тот. — Пошли обработаю, — Феликс тянет Хёнджина за руку в сторону лестницы — на втором этаже лаборатория и произвольный медпункт, обустроенный в небольшой комнатке. — Нужно найти Сынмина. — Слишком глубокий порез, — качает головой Хёнджин. — Зашивать придётся. Я или Минхо могли бы, но лучше попросить Джисона. Феликс в очередной раз лишь машинально кивает, отдавая правоту Хёнджину. По правде — немного детской и некрасивой по отношению к Сынмину — ему хочется побыть наедине с Хёнджином. Не разговаривать, а просто касаться его кожи, ловить тепло дыхания на запястье и… Господь милостивый, как же Феликсу хочется коснуться его лба губами! В груди это чувство не умещается, рвёт слабое сердце в клочья и выжигает кипятком каждую клеточку тела. Хёнджин опускается на стул в углу, будто наконец сбрасывая тяжёлую ношу, и чуть раздвигает колени, оставляя Феликсу пространство для действий. Тот находит в сумках пачку ватных дисков и ещё минут пять роется в поисках хлоргексидина. Выудив искомое, он смачивает диск и становится вплотную к Хёнджину. Чужой взгляд — какой-то слишком умиротворённый для человека, столкнувшегося с адом на Земле — скользит снизу вверх, пока не утыкается куда-то под ноги. Они молчат, и тишина эта тоже спокойная, тёплая. Остаться бы в ней жить — мир не милостив, а сумасшедший и жестокий, отталкивающий с каждым днём всё больше. На обработку уходит три диска и один нелепый пластырь с принцессами. Феликс с облегчением откладывает пачку, но взгляд от Хёнджина отвести не может ещё минуту (а хотелось бы не отводить никогда). Скользит, изучает, чтобы ни в коем случае не забыть, если мир решит отнять у него… Собственные мысли приходится пресечь коротким поцелуем в лоб. Жест этот вырывается природно, без предварительных выяснений отношений или гомофобных высказываний после. Просто потому, что в карих глазах Хёнджина читается вся исчезнувшая из мира нежность. Не смотрят так люди, не испытывающие взаимности. — Ужин давно готов, — отстранившись, бестолково произносит Феликс, и направляется к выходу из медпункта. Хёнджин не отвечает, оставаясь сидеть на стуле.

***

С самого первого дня работы с Рюджин-си Сынмин трудился так, будто в нём самом был туго заведённый механизм — желание доказать, что он тоже чего-то стоит, не давало сбиться с ритма. То, что Рюджин-си взяла его под своё крыло и, по сути, оставила там, значило для него куда больше, чем любые титулы или успешно представленные в других странах результаты исследований. Глупо, но он ждал от неё простой похвалы. Такой же простой, как наклейка в дневнике первоклассника: «отличная работа», «так держать», «молодец». И услышал он её лишь спустя годы упорства — во время эпидемии коронавируса, когда отчёты писались дома, а драгоценные часы в лаборатории уходили на бесконечную возню с микроскопом. Тогда он сумел собрать наблюдения Рюджин-си в единый рисунок и предложил исследованию новый вектор. Позже Рюджин-си всё равно ушла от его версии, но именно тот «черновой» прорыв принёс ему тихое, мимоходом сказанное за чашкой кофе: «Молодец». А когда Рюджин-си похвалила Джисона, в Сынмине что-то сдвинулось. То странное чувство, сдавливавшее грудную клетку в последующие дни, не было ни ревностью, ни завистью. Его просто будто засунули под компрессор, заставляя становиться всё меньше и меньше. Казалось бы, стоит только вытянуть руки, оттолкнуться, выбраться наружу — но Сынмин только сильнее сжимался, становясь миниатюрной версией себя. «Никогда недостаточно», — осенило его, когда они уже ехали к исследовательскому центру. Все его попытки прыгнуть выше головы, все старания жизни — и он всё равно оставался под этим давлением незнания, под этим вечным «мало». Недостаточно внимателен. Недостаточно опытен. Недостаточно умён. Целиком — недостаточно, раз даже Джисон, двадцатишестилетний студент без опыта, заметил слона в комнате, который для Сынмина долгое время был невидимым. Но по-настоящему больно от собственной «недостаточности» стало, когда Рюджин-си повалили на пол, а его самого — закрепили на месте раскладным ножиком. Это был тот момент, когда беспомощность растекается ядовитой субстанцией по телу быстрее, чем любой батрахотоксин. Страх за собственную жизнь притупился о здоровенный валун, свалившийся с небес прямиком в душу и проломивший несколько оболочек Земли — то, где он оказался, точно было адом. Сынмину хотелось вырваться, отпихнуть того ублюдка, нависшего над Рюджин-си, но здравый смысл останавливал — живым из-под ножа не выбраться, а от его жертвы толку будет как собаке от пятой лапы. Именно поэтому приходилось смотреть — как Рюджин-си уклоняется, как дрожит от страха её тело, как ублюдок подобно заражённому, терзает её тело, срывая лапами одежду. Одно это зрелище причиняло столько боли, что хотелось расплакаться. Его сильная Рюджин-си, которую он привык видеть собранной и уверенной, теряла саму себя с каждым варварским прикосновением к ней. А он просто стоял и смотрел, будто всё происходящее было лишь сонным параличом. Он пытался думать, рассматривать разные способы предотвратить ужасное. Раз даже повернулся к Чанбину, но «копчёный» позади среагировал моментально, сильнее оттянув за волосы. Сценарии крутились разные — как можно ударить, как отвлечь, что сказать? А если «потерять сознание»? Если закричать во весь голос, его прирежут? Прибегут ли остальные? Где, чёрт побери, Минхо и Хёнджин, когда так сильно нужны? Все его мысли приводили к валуну беспомощности. Недостаточно умный, чтобы придумать рабочую стратегию. Недостаточно сильный, чтобы выбраться из чужого хвата и предпринять хоть что-то. Недостаточно надёжный, чтобы спасти ту, которая так сильно дорога. Весь он был в который раз недостаточно. Когда Рюджин-си, говоря какую-то неразбериху, потянулась рукой к шприцу, это было похоже на кадр из очень плохого фильма — дурацкое слоумо Дэвида Йейтса и слои целлофана на линзе камеры. Сигнал поступил в тело быстрее, чем Сынмин в полной мере его обработал: хочешь спасти Рюджин-си — действуй вопреки здравому смыслу. Боль в щеке оказалась лишь маленькой царапиной по сравнению с тем, что делали с ней. Сперва Сынмин даже ничего не ощутил — состояние аффекта и адреналин лучше любых анестетиков. Кровавый водопад стал заметен лишь тогда, когда державший его «копчёный» повалился мешком на пол. Боль — своя — только когда скомканные слои салфеток коснулись открытой раны. Рюджин-си вела машину быстро и бессистемно — совсем не так, как обычно. Сынмин знал её слишком хорошо, чтобы не заметить сбои в поведении. Шесть лет бок о бок — одна чашка кофе на двоих, общий спёртый воздух лаборатории, пропитанный запахом реагентов, и немудрёное хобби на двоих. Когда проводишь с человеком почти всё своё время, его повадки отпечатываются не просто на сетчатке — на самой подкорке. Ты считываешь их автоматически, как пропускной код к хранилищу, и понимаешь: всё в порядке. Но в тот день ничего не было в порядке. В какой-то степени Сынмин её любит — платоническая привязанность переплелась с восхищением так тесно, что ни трипсин, ни скальпель самого умелого хирурга не разделили бы. Попытки разобраться с этим внутренним сфероидом он прекратил почти сразу: чувствам отведено своё место, они не мешают жить — значит, контролируемо, значит, нормально. Одного он не учёл: за близкого, не безразличного человека болит. Болит, когда тебя недостаточно, чтобы помочь — чтобы сделать то, что сделал бы любой хороший друг. Болит, когда ловишь её потерянный взгляд, прыгающий от дороги к зеркалу и обратно. Болит, когда она, задыхаясь, ищет в твоих глазах что-то — а ты не можешь это «что-то» дать, потому что хранилище варварски взломали, и старый, выверенный годами код больше не подходит. И снова ты недостаточно, чтобы воспользоваться хотя бы банальной комбинаторикой. Сигаретная вонь, залетавшая обратно в салон, была как дым горящего процессора. Сынмин знает её историю — почему курила и почему бросила. Десять лет без единой сигареты, стальная сила воли, возрождение Фениксом из пепла — все принципы, из которых Рюджин-си состояла, сгорали вместе с бумагой сигареты. Возвращение в ветеринарную клинику было надеждой — успеть помочь, утешить, избавить от всех тревог, которые её терзали. Сынмин помогал ей выйти из машины, осторожно придерживая за плечи; утешал, бессвязно повторяя ересь про безопасность. Но от тревог избавить не мог. В обычное время — в прошлой, спокойной жизни — предложил бы поиграть в бейсбол, а потом поехать за рамёном и пивом. Подвыпившая Рюджин не говорила, а буквально вываливала кучу спутанных клубков, которые он с трепетом всегда помогал распутать. Это была выверенная схема — один из немногих возможных кодов, который больше не подходил. Последующие дни он глупо тратит на безуспешную комбинаторику. Всё — мимо. В первый день Рюджин-си пытается вернуться к работе — со слезами на глазах перечитывает одну и ту же строчку последних записей по вирусу, а спустя полчаса швыряет бумажки на стол и покидает лабораторию. Сынмин даёт ей время и пространство — не упоминает произошедшего, не бежит следом и не пытается пересказать записи простыми словами. Только больше ведь разозлит. Успокаивает себя тем, что Рюджин умоется — как привыкла — и вернётся к работе. Она не возвращается. Ни в лабораторию, ни на ужин. Его Рюджин-си, до мозга костей контролирующая и систематичная, выбивается из строя. Весь вечер сидит на диванчике, обнимая себя за колени, смотрит неморгающим взглядом в одну точку и засыпает в такой позе. За завтраком едва жуёт и глотает, отдавая почти полную тарелку Чонину со словами: «Растущему организму нужнее». Это оказывается чуть ли не единственное, что она произносит за следующие несколько дней. У Сынмина работа не идёт тоже — изображения вируса и клеток становятся лишь мутными непонятными кляксами, буквы — санскритом умноженным на собственный корявый почерк, оставленный дрожащей рукой. «Как ей помочь?» — хочется закричать на четвёртый день, да толку от этого будет ноль. В лаборатории остаётся лишь Джисон — мозгом, душой и телом. Сынмин там даже не как шкура животного, повешенная на стену, — та хоть глаз радует, в отличие от его изуродованной физиономии. Джисон заштопал красиво, ровными аккуратными стежками, но рана всё равно на пол лица — шрам будет как у героев боевиков. Только Сынмин не брутальный накачанный мужик и далеко не герой. Существо, что не сумело защитить самое ценное. — Сынмин, могу я тебя попросить помочь мне с посудой? — спрашивает Черён в какой-то выбившийся из счёта день, и он кивком соглашается, не задавая лишних вопросов. У него только один — «Как помочь Рюджин-си?», — который, будучи неозвученным, неожиданно получает ответ. — Ты моешь, я — вытираю, — мягко командует Черён, вручая ему сковороду. Сынмин молча окунает сковороду в тазик с водой, выдавливает на губку моющее средство и начинает тереть, смотря перед собой. Руки печёт в дымящемся жареве, а мысли гудят роем озлобленных пчёл, когда он приступает к кастрюле. — Я знаю, что ты переживаешь, — мягко произносит Черён, вытирая полотенцем сковороду. Сынмин даже не оборачивается. — Мы все переживаем за Рюджин. — И что с того? Будто наши переживания могут ей помочь, — бубнит он под нос. — Твои пустые переживания ей точно не помогут, — соглашается Черён. — Но я и Лия много говорили об этой ситуации, и у нас появилась одна идея. — Вы не знаете Рюджин-си. — В этом и суть, — отвечает она, терпеливо поясняя: — Ещё будучи школьницей, я читала один текст на английском про «compartment neighbors», и он запомнился мне на всю жизнь. Там писалось о том, почему люди, которых мы видим в первый и последний раз в жизни, рассказывают личное. — Потому что нам это и так неинтересно? — Очень скептично мыслишь, — Черён откладывает сковороду, перенимая кастрюлю. — Мы не знаем, как всё было на самом деле в их истории. Мы не знаем личности рассказчика, а потому не думаем о том, насколько то или иное действие было правильным или свойственным ему. Кажется, в том тексте назывались и другие причины, но я смутно помню. Больше десяти лет прошло всё-таки. — Думаете, Рюджин-си захочет исповедоваться, если вы сядете рядышком? — Возможно, — жмёт плечами Черён. — Возможно, так ей будет легче, чем если рядом сядешь ты, который наблюдал момент её слабости. Ты ведь хорошо её знаешь, попробуй поменяться с ней ролями. Стал бы тогда изливать ей душу? Сынмин замирает с лопаткой в руках, наконец повернувшись к Черён. Погружённый в свои переживания, он даже не пытался посмотреть на ситуацию с позиции Рюджин. «Если хочешь найти вещь, думай как вещь» — что-то подобное он когда-то от кого-то уже слышал, но не придал должного значения. Оставшуюся посуду они моют в полной тишине, а затем Черён отпускает его, прося позвать Лию и Чонина. И только стоя на выходе из импровизированной кухни, Сынмин тихо произносит: — Помоги ей, пожалуйста.