Портреты – всё, что от них останется

Черён не думала, что ей когда-либо придётся возвращаться в события той ночи, разделившей её жизнь на «до» и «после». Два года с психотерапевтом, антидепрессанты, срывы, страх за свою жизнь и бесконечно откладываемые заседания суда… Всё это Черён не просто прошла — держа себя за шкирку, она вылезла из ямы, в которой оказалась по вине мужа. С поддержкой Чанбина открыла свой ресторан, стала заниматься в спортзале, похоронила ребёнка — долгожданного, но так и не родившегося малыша — и вместе с ним ту юную, наивную версию себя. Всё было позади. Она жила свою спокойную и относительно счастливую жизнь дальше. С началом апокалипсиса воспоминания о той ночи начали понемногу возвращаться. Обычно из-за мелочей вроде долгого молчания Чанбина в трубке или страха перед заражёнными, сравнимого с тем, когда тебя начинают бить. На обдумывание всех триггеров Черён не тратила лишней энергии — достаточно было вовремя направить поток мыслей в нужное русло. Главной причиной для навязчивых воспоминаний стал Чонин — этот милый пятнадцатилетний мальчишка, потерявший родителей. Впервые её накрыло, когда Сынмин и Чанбин настояли на том, чтобы тот пошёл помогать Чану — несколько секунд полной глухоты, фантомное ощущение своих же ладоней на животе и мольба, обращённая сразу ко всем Богам мира: хоть бы выжил. Она смотрела на мягкие юношеские черты лица, и всё внутри неё было против той идеи. Поднять голос на Чанбина, глазами, полными внезапных слёз, провожать Чонина — все действия смешались с чувствами прошлого. У людей нет инстинктов, и Черён об этом знает, но когда Чонин с робкой улыбкой вернулся в чанову квартиру, что-то материнское в ней всё же ёкнуло. При нормальных обстоятельствах она бы пошла к своему психотерапевту, чтобы обсудить переживания за незнакомого мальчика и тот необдуманный порыв — крепкие объятия, будто в них заключалось самое ценное сокровище этого мира. Однако психиатров с большой вероятностью уже доедают «непроработанные» пациенты, а в их группе никого похожего и подавно не имеется — только эмпатичный Феликс и Чанбин. Черён знает Чанбина всю жизнь. Дома были рядом, мамы — лучшими подружками. Черён и Чанбин делили одну соску, один горшок и одну парту в младшей и средней школах на двоих. Ни разные университеты, ни новые друзья, ни даже отношения не смогли их разлучить. Конечно, случались и ссоры, и обиды, но причины никогда не были действительно серьёзными. Черён точно знает, что Чанбин будет на её стороне, никогда не обманет и не оставит одну в сложной ситуации. Для неё он — старший брат, на которого всегда можно положиться. Она никогда не увидит в нём мужчину и по той же причине может доверить ему что угодно — личное, бизнес или свою жизнь в буквальном смысле. Если придётся принять с его рук отраву — она примет, не колеблясь. Следующие несколько часов после возвращения Чонина Черён всё ещё злилась на Чанбина. Не сильно — так, фоном. Но потребность в обычном человеческом разговоре, которого у них не было уже давно, всё-таки перевесила обиду. Как всегда, надолго её не хватило. — Бедный ребёнок… — бормочет она, уткнувшись Чанбину в плечо, когда они устраиваются в углу общей комнаты. После возвращения каждый разошёлся по своим делам, и только у них, быстро разобравшихся с обязанностями, наконец находится время побыть наедине. — Оказаться с кучей незнакомцев и даже не знать, что с родителями. — Он уже достаточно взрослый, — тихо отвечает Чанбин. — Он понимает, что, скорее всего, больше никогда их не увидит. — Он вынужденно взрослый, — поправляет Черён. — Из-за апокалипсиса. Вспомни нас в пятнадцать. Мы вообще думали о родителях? О том, как выживать? Ты правда считаешь, что мы смогли бы придумать схему с дроном? — Ты нас недооцениваешь. — Нас пятнадцатилетних, — фыркает она. — У тебя был разгар спермотоксикоза, а я сутками читала сопливые романы. И даже тогда, когда мир был спокойным и предельно понятным, мы ни секунды не думали о выживании. Как зарабатывать, куда поступать — нас это даже не интересовало. По возрасту не положено было. А Чонину пришлось. Мне так жаль, что у него отобрали юность. — Хорошо хоть, что не жизнь, — невесело усмехается Чанбин. Улыбка так и не доходит до глаз. — Язык прикуси, — Черён щипает его за бок. — Мне хочется, чтобы он даже в этом аду смог хоть иногда чувствовать себя нормально. Я… — она запинается. — Я и сама не понимаю, что на меня нашло, когда я сорвалась. Просто… ты не представляешь, как я за него тогда испугалась. Мне самой от этого странно. — Я понимаю, — мягко говорит Чанбин и гладит её по голове, ероша грязные волосы. — Правда, всё в порядке. Чонин — милый ребёнок, умный. Слишком умный для своего возраста. — Я хочу о нём заботиться, — серьёзно говорит Черён, отстраняясь от его плеча. Они встречаются взглядами. — Я почти его не знаю, но мне хочется любить его как родного. Пообещай, что больше не будешь подвергать его опасности. Пожалуйста. — Насколько это вообще возможно в наших условиях… — Чанбин мнётся. — Насколько будут позволять обстоятельства. Если нужно — бери меня вместо него. — Черён, — он выдыхает её имя. — Я понимаю, почему ты так говоришь. Но твоя жизнь для меня всё равно важнее. И я не смогу это изменить, что бы ты сейчас ни сказала. — А я не смогу пережить потерю ребёнка снова, Чанбин. Чанбин уже собирался что-то ответить, даже рот открыл, когда к ним подошла Лия. Разговор с ней Черён почти не запомнила — что-то про кухню, про разделение обязанностей. Она на всё кивала, вполуха слышала, как диалог с Чанбином уходит в другую сторону, и оставалась где-то глубоко внутри своих мыслей. Чонин напоминал о событиях той роковой ночи куда сильнее, чем она ожидала. Он и правда был умным ребёнком, но ещё — вежливым, ласковым, удивительно мягким. Для его возраста это казалось непривычным — особенно если вспоминался Чанбин в пятнадцать: резкий, с привычкой перебивать даже старших. Привыкнув к её присутствию и осторожным жестам заботы, Чонин стал больше говорить — о прошлой жизни, несбывшихся планах, увлечениях. Черён нравилось слушать его искреннее, почти озорное откровение — теми вещами, которыми в его возрасте она сама делилась лишь с подругами и Чанбином. Ей нравилось заботиться о нём. Нравилось, как он зовёт её «нуной», как постепенно тянется ближе — к ней и к Лие. Никто не заставлял его помогать по кухне: Чонин сам однажды подошёл и спросил, не нужна ли помощь, и с тех пор стал завсегдатаем их маленькой кухни. В душной комнатушке, пропитанной запахами специй и консервов, всё вдруг начало ощущаться почти как раньше — уютно, спокойно, по-домашнему, словно мир на мгновение переставал быть враждебным. В те моменты, когда Чонин сам подходил за объятиями, Черён чувствовала слишком много сразу. Радость — оттого, что её выбирают «хорошей старшей». И тихую, глухую грусть. Чонин почти сразу стал для неё родным, но иногда в голове всплывал один и тот же вопрос: а если бы той ночью ничего не случилось? Воображение услужливо рисовало ответы — как она забирает своего малыша из садика, усаживает в купленное ещё во время беременности автокресло, как он лепечет что-то неразборчивое, взахлёб рассказывая о своём дне. И каждый раз, когда Чонин отстранялся, это ощущалось как пощёчина: её ребёнок так и не родился — из-за одной максимально абсурдной глупости. В попытках узнать Чонина получше, Черён сблизилась с Лией. Первое время их разговоры состояли лишь из успехов Чонина и Чанбина — к нему Лия начала проявлять интерес, а у Черён появилась надежда, что её друг, переживший брак с не менее трагичным концом, сможет, наконец, найти своё счастье в столь приятном человеке. Оказалось, Чонин был старостой класса. Дружный коллектив без изгоев — большая редкость, но в классе Лии царила настоящая идиллия, в центре которой был Чонин. Удивительно, думала каждый раз Черён, ведь столь чуткие дети обычно становились жертвами буллинга, а не душами компании. Чонин неплохо разбирался в точных науках, ещё лучше — в истории. Любил спорт — ни один школьный забег или матч по футболу не проходил без его участия. Какой же целеустремлённый и упорный!.. Позже Черён с Лией начали говорить и о своём прошлом. Рассказ о муже подействовал на чуткую Лию особенно сильно — захотела тренироваться, чтобы мочь себя защитить. — Я никогда не была замужем, — рассказывала она позже. — Я решила посвятить свою жизнь профессии. Я всегда любила детей, но мне нравилась идея проявить любовь по-другому: научить. Не по методичке, как натаскивают многие педагоги, а интересно, чтобы им действительно что-то запомнилось. У меня было много сложных классов, где дети либо не хотели идти со мной на контакт, либо было слишком сложно собрать их вместе. Класс Чонина — настоящий феномен на моей практике. С ними я впервые за всю карьеру почувствовала себя полезной и нужной. Надеюсь, хотя бы та половина смогла выжить. Такие талантливые дети… Возвращение Рюджин с вылазки изнасилованной — самая болезненная пощёчина, которую Черён получала за последнее время. В её отстранённом взгляде, слезах, запутавшихся в ресницах, Черён видела ту юную себя, потерявшую ребёнка. В Сынмине — того Чанбина, который, поддерживая её всё время, не мог исцелить до конца — и чувствовал себя недостаточно. Идея поговорить с ней, как женщина с женщиной, пришла не сразу, а лишь спустя несколько долгих разговоров с Лией. — Вы обе стали жертвами насилия. Никто не поймёт её, как ты, — соглашается Лия. А получив добро Сынмина, наконец пришедшего в себя, Черён начинает выжидать подходящий момент, когда в комнате с Рюджин не будет никого. Рюджин сидит на диванчике и мнёт пальцы, неотрывно смотря в одну точку — зрелище жалкое и грустное, но ещё и до боли знакомое. Такой себя Черён наблюдала в отражении зеркал и стёкол после того, как её выписали из больницы. — Можем поговорить? — спокойно произносит Черён, занимая место в метре от Рюджин. — Если ты пришла меня утешать, то не нужно. Я не настроена говорить, — сухо отзывается Рюджин, даже не поднимая взгляда. — Я не утешать. Просто посижу рядом, если позволишь. — Не стоит, правда. Мне не нужна ничья компания, — пытаясь не показаться грубой, Рюджин давит вялую улыбку. — Я понимаю это чувство, когда кажется, что от людей только хуже. Но это не так. — Ты не понимаешь. — Я понимаю больше, чем тебе кажется. Со мной тоже было… — Черён запинается, не желая выдать сразу много. — Похожее. И мне тогда было невыносимо тяжело. Даже сейчас бывает, поэтому я понимаю тебя очень хорошо. — Прости, но мне неинтересно, правда. Я не просила делиться историями. Просто дай мне время вернуться в строй… — Я просто хочу, чтобы ты знала — тебе не обязательно вытягивать всё одной, — спокойно перебивает Черён. — У меня был Чанбин — мой лучший друг, неродной старший брат… Он вытянул меня, когда я сама уже не могла. — Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, — уже раздражённо шипит Рюджин. — А Сынмин нуждается в тебе. Он правда за тебя переживает. И ты всегда можешь к нему обратиться. — Не приплетай Сынмина. Думаешь, ему так хочется слушать о том, как меня почти изнасиловал какой-то вонючий уебан? Он и так всё видел, я больше не хочу… — Рюджин резко сглатывает, пряча лицо в ладонях. Черён осторожно пропихивает ей в руки наготовленный стакан с водой. — Ты вообще понятия не имеешь, что со мной случилось. Всё, что мне сейчас нужно — чтобы меня оставили в покое. Я так много прошу? — Я понимаю, что хочется закрыться. И конечно ему хочется слушать, если это хоть чуть-чуть сможет облегчить твою боль. В этом суть дружбы — быть рядом, распутывать мысли друг друга, поддерживать в трудные времена. А одиночество делает только больнее. Человеку нужен человек, даже если кажется, что это не так. Рюджин глубоко вдыхает, делая глоток из стакана. Шипеть не перестаёт, словно раненая кошка: — Господи, какая же ты наивная… Думаешь, всё решается разговором? Ты не переживала того, что переживала я. Это другое. — Какое «другое»? Расскажешь, чем мы отличаемся? — Ждёшь, что мы сейчас сойдёмся на опыте абьюзивных отношений, и твоя история вдохновит меня? — видно, Рюджин пытается контролировать эмоции, говорит размеренно, не спеша выплёвывать слова. Черён нужно, чтобы она, наконец, сорвалась. — Я не хочу ничего обсуждать. Точка. — Жду, пока ты расскажешь о том, что тебя тревожит. — А что меня может тревожить? Меня всего лишь изнасиловал какой-то вонючий мужик, пока Сынмина и твоего Чанбина держали лезвием у шеи. Мне всего лишь пришлось убить человека, а мой друг всего лишь смотрит на меня, как на помойную собаку. — Потому что таким людям, как Сынмину, хочется забрать «помойную собаку» домой, чтобы подарить той безопасность и тепло. — Ты не переживала ничего подобного, чтобы сидеть и рассказывать, как мне стоит себя вести. Ты сидела в тепле и добре, трындела с Чонином и Лией, пока мы боролись за жизнь. Ты не знаешь, о чём говоришь. — Я потеряла ребёнка, — серьёзно отрезает Черён, наблюдая за тем, как стихает весь запал Рюджин. — Мне понадобилось почти два года, чтобы забеременеть. Я очень его ждала. Делала всё «как надо»: витамины, прогулки, еда, даже с работы уволилась, чтобы не рисковать, — она на пару секунд замолкает, подбирая правильные слова. Ирония — таких не найдётся, когда нужно рассказать следующее: — Это был седьмой месяц. У моего бывшего мужа умер друг, он напился. Мы и тогда постоянно ссорились, а в тот вечер всё началось с какой-то бытовой ерунды. Крики, швыряние вещей — для на это уже стало нормой. А потом он толкнул меня и… начал бить. Не помню как, но я выбежала из квартиры, стала звонить в полицию, знакомой юристке. А потом мне стало плохо. Живот болел так, что я едва стояла на ногах. Ребёнку было семь месяцев. Совсем немного оставалось до встречи с ним. Однако врачи не смогли ничего сделать. Я потеряла ребёнка, потому что мой муж избил меня. — Это… — Потом был развод. Бесконечные заседания, которые переносили снова и снова. Его семья поливала меня грязью — говорили, что я сама виновата, что не уберегла их ребёнка. А я всё время думала: с какой стати — их? Почему виновата я, если это их сын напился и поднял руку на беременную женщину? Мне хотелось просто лечь и больше не вставать. Я винила себя — что не остановила его, что не ушла раньше. Эти бесконечные «если бы», вопросы без ответов, давление со всех сторон… Но рядом был человек, который нуждался во мне не меньше, чем я — в нём. И спустя время я поняла, что не могу больше просто вариться в своём горе одна. — Мне очень жаль, что ты… что с тобой… — Я рассказала это не для того, чтобы преуменьшить твою боль. И я понимаю, что тебе больше хотелось просто заснуть и не просыпаться, чем слушать всё это. Ты имеешь право на боль, на злость, на страх, на все эти людские чувства. Но я хотела объяснить на своём примере, почему закрываться — не вариант. Особенно, когда ты нужна другим. И когда другие готовы быть рядом с тобой. Смотря неотрывно Рюджин в глаза, Черён замечает, как быстро те наполняются слезами. Моргание — и первые густые капли скатываются по щекам. Рюджин старше, но субординация пошла к чертям с самого начала их разговора — Черён подсаживается ближе, сгребает в осторожные объятия, перебирая пальцами по волосам и позволяя выплакаться. Стакан с остатками драгоценной воды катится под ноги. — Почему всегда они? — бессвязные слова наконец выныривают из череды тихих всхлипов. — Всегда мужчины. Во все времена, всегда только они… — Рюджин плачет и бормочет, как маленькая девочка — то, чего Черён и добивалась. Детские методы спускания эмоций тем и хороши, что не нужно сдерживаться — кричать, плакать, спрашивать «почему?» протестом факту, изначально не имеющему логического обоснования. — Всё должно быть их, им всё должно быть дозволено. Взять женщину против её воли… Убить ребёнка в теле женщины, а потом иметь наглость обвинять… Почему они такие? — Не все, — спокойно отрезает Черён, не переставая поглаживать копну волос. — Посмотри на Сынмина. Думаешь, ему не больно было наблюдать за тем, как тебя ломают? — Я… я боюсь, что он меня теперь презирает. Я рассказывала ему о своём бывшем, о том, как выбралась из тех отношений. В глазах Сынмина я всегда была идеалом, а тогда, в клинике… Я не смогла постоять за себя… Я была такой жалкой, пытаясь подыгрывать тому… — Оттого, что тебя пытались сломать, ты не становишься ни плохим специалистом, ни плохим человеком. Друзья на то и друзья, чтобы видеть разные стороны друг друга — и помогать преодолевать тёмные времена. А ты небезразличный для него человек. Сынмин из кожи вон готов вылезти, лишь бы тебе помочь. Просто позволь ему быть рядом, и ты поймёшь, что не все плохие. Рюджин продолжает что-то бормотать в объятия, пропитывая майку Черён слезами; она остаётся рядом, пока шторм наконец не стихает. — Пойдём на кухню? У нас там пару пакетиков ромашкового чая завалялось, — улыбается она.

***

Возвращение Черён на кухню в компании Рюджин ощущается как Рождество — спрятанное в ледяном щите сердце наконец оттаивает, по груди растекается тепло, а уголки губ невольно тянутся к ушам. К теме никто не возвращается — в тесном пространстве кухни царит уютная тишина. Рюджин молча садится рядом с Сынмином, сама тянется с объятиями — и замирает так, пока Черён не ставит перед ними по стакану ромашкового чая. — Мне кажется, нам всем нужно немного отвлечься. Слишком много всего произошло за последнее время, — размеренно произносит Чанбин, хрустя костяшками пальцев от нечего делать. Такая у него привычка, не когда тревожно, а от скуки. По крайней мере, Лие так кажется. Чанбин симпатичный по всем её скудным стандартным, а если верить личным наблюдениям и рассказам Черён — он ещё и очень надёжный и добрый человек. Лия не преследует никаких конкретных целей, но ей искренне интересно узнавать. Иногда они переговариваются по мелочовке, когда тот от нечего делать приходит на кухню похрустеть пальцами. Работа, студенчество — ей интересно слушать, и ей нравится, как внимательно он слушает её. А ещё удивляет, почему он не женат, но этого вопроса Чанбин как будто избегает. — Идеи? — спрашивает Сынмин, звучно отпивая из стакана. — Джисон вроде бы говорил, что у них с Феликсом завтра день рождения, — Чанбин жмёт плечами и хрустит фалангой среднего пальца. — Не, у него завтра, а у Феликса послезавтра, — поправляет Лия, начиная припоминать тот разговор незадолго до вылазки. — Я на всякий случай собрала весь алкоголь из дома Чана. Можем худо-бедно отпраздновать, — подключается Черён. — Торт не испечь, но в запасах вроде были конфеты и шоколадные круассаны. — Да это люкс в наших условиях! — присвистывает Чанбин. — А в качестве подарка? — осторожно вклинивается Чонин. — Наша любовь. И с алкоголем нужно будет поосторожнее, мало ли что случиться может… Согласно кивнув, Лия спрашивает: — Обсудим празднование с ними или устроим сюрприз? — Сюрпризом под вечер. Джисон сутками в лаборатории сидит, а Феликс вечно где-то пропадает. Сможем всё тихо подготовить, — говорит Чанбин, добавляя напоследок: — Нужно ещё с остальными обсудить. — Как вы думаете, Минхо-хён будет таскать Джисон-хёна за уши? И пока все смеются, придумывая предположению Чонина всевозможные продолжения, Лия замечает на улыбке Черён оставленный тоскливостью след.

***

Хёнджин наблюдал за каждым действием Феликса, пока тот обрабатывал его «рану» — нашёл ещё, как назвать. Максимум, царапинка — плюнь да разотри подорожником, заживёт как на собаке. Заключённый в преграду коленей, Феликс подбирался к виску с разных углов, выворачивал запястье, обтирая хлогрексидиновой ваткой кровоподтёки, и пытался остудить пульсирующую боль своим горячим дыханием. Получалось только разжигать костёр и усиливать ощущение, что головой Хёнджин приложился жёстче, чем изначально казалось. От порхающих прикосновений перед глазами приятно мылилось — жирной котярой расплывшись на стуле, Хёнджин лениво поглядывал из-под склеенных ресниц на солнце. Феликс такой яркий и чувствующий, такой нежный и горячий — пересчитывая пальцами проступающие позвонки, Хёнджин в тех объятиях будто острых углей касался. Подушечки приятно покалывало остаточными искрами, а его всего морило — не хватало лишь шума морских волн, приставучих продавцов недоваренной кукурузы и солнцезащитных очков. Ещё одна схожесть с солнцем — если долго смотреть, можно ослепнуть. Хёнджин точно либо ослеп, либо проспал под открытым небом с обеда до четырёх — самая опасная фаза, кожа сгорела к хренам со всеми своими функциями восприятия. Либо всё-таки приложился головой жёстче, чем казалось, да. Касание горячих — обжигающих — губ к его потному лбу иначе не объяснить. Путаница и галлюцинация, в которой тык пальцами сошёл за поцелуй. Находясь не то под кайфом от витаминного передоза, не то в попытках банально собрать расплывшиеся мысли в кучу, Хёнджин продолжал сидеть на стуле и втыкать на грязные стыки плитки. Слова о еде с запозданием дошли бессвязным пакетом морепродуктов — солнце давно скрылось за дверью, оставив своё тепло волдырями ожогов, слепотой и ударом. Голову продолжало кружить даже за ужином, о котором Феликс пытался предупредить, и перед сном — под веками нахлынывали волны бензиновых пятен. Хотелось на море — лежать на раскалённом песке глазами к ясному небу, хоть и знаешь, что останутся ожоги. Какое дело до последствий, если солнце такое красивое и горячее?.. На следующее утро мечты раскололись об айсберг реальности — воду отключили даже раньше, чем предполагалось, Рюджин закрылась, а остальные изводились переживаниями за ставшую близкой незнакомку. Больше Сынмина, ожидаемо, переживал только Феликс. Обсуждение вылазки со стратегической целью (как избежать подобного в дальнейшем, возможные дежурства на случай возвращения старых «товарищей» и многое другое) было отложено до лучших времён. Однако Феликс, заведя привычку зависать с Хёнджином в комнатушке, всеми своими вопросительными взглядами буквально умолял рассказать о произошедшем в деталях. С практической стороны разговор этот веса не имел — то же, что боевик обсудить, — но с другой… Хёнджин понятия не имел, как называть эту почти физическую потребность раскидываться слогами в компании Феликса. — Подожди, а что с теми мальчиками? — спрашивает тот осторожно, руша относительно спокойное неведение, в котором Хёнджин хотел его оставить. — Самого младшего убил я, что со страшим — не знаю. Минхо сильно его избил. — А каково это — убить человека? Хотел бы Хёнджин не знать, может, не мерещились бы фиолетовые резиночки на брекетах того пацана. — Пусть этот вопрос останется без ответа, — Хёнджин запинается о внезапное желание обозвать Феликса чем-то тёплым и мягким, чтобы тот в полной мере прочувствовал прикрытое за словами намерение. — Ликси, — с придыханием добавляет он после секундной заминки и, потрепав золото волос, возвращается к скручиваниям. Все последующие дни Феликс продолжал дарить ему лёгкость умиротворения, за что Хёнджин был благодарен и чему удивлялся. И как Феликс только умудряется воспроизводить такие объёмы добра? Как не устаёт делиться им даже с человеком, убившим подростка? Как кто-то может быть настолько солнечным в их гниющем мире? Забраться бы внутрь его черепушки, разобрать там всё на шурупы и колёсики, гляди и вечный двигатель обнаружиться. Ошибается эта ваша термодинамика, Келвину определённо стоило родиться столетием позже. Возвращение Рюджин в строй чинит весь их хрупкий социальный аппарат. Механизм будет работать скудно или вообще никак, если одна его составляющая поломана. Очередной феномен — будучи друг другу незнакомцами, они все действительно функционируют как один слаженный механизм. Это пугает — в их условиях несложно развалиться на гайки, потеряв одну где-то в бегу. Обзаводиться новыми связями — означает привязаться, срастись в один организм так, что потеря хотя бы одного человека по ощущениям приравняется к инвалидности второй степени. Идея устроить небольшой праздник Хёнджину поэтому и не нравится, однако все возражения успешно проглатываются под силой повода — день рождения Феликса. Часик-другой веселья и пару глотков алкоголя — такая мелочь по сравнению с тем, чего Феликс действительно заслуживает. Мир тому под ноги положить — равноценно потрёпанной корзине сгнивших яблок. Проигрыватель и пластинка, которые Джисон услужливо заныкал где-то в лаборатории, вписываются в план идеально — отвлечься от новых проблем, погрузиться в ностальгию о временах до апокалипсиса и, возможно, встретить доброго призрака былой жизни. Программа вечера и план по её воплощению оказываются предельно простыми: ужин, согласованный с готовым месячным рационом Черён, какие-то сладости, немного алкоголя и тихая музыка — на телефоне Джисона есть скачанная, остаётся только зарядить процентов на двадцать. По части реализации: Хёнджин пудрит Феликсу мозги, оттягивая время до ужина; Сынмину нужно лишь напомнить Джисону выйти из лаборатории — у того опять какой-то прорыв, от бумажек и аппаратов прямо-таки оторваться не может. Требований к подаркам вообще нет: «Ради такой херни не стоит и нос наружу высовывать» — цитата Минхо. Параллельно с основным планом у Хёнджина зреет ещё и собственный. Как вручить проигрыватель? При всех или наедине? Понравится ли Феликсу вообще? Сигареты ещё как назло закончились, не сконцентрироваться даже. Приходится воспользоваться звонком другу — зайти с виноватой рожей в лабораторию и под испепеляющим взглядом Сынмина отвлечь Джисона от работы. Тот вроде бы ладит с Феликсом, да и о проигрывателе знает — стесняться нечего, только по деликатнее слова подобрать, чтобы не спалиться с общим сюрпризом. — Дохуя думаешь, — спокойно отрезает Джисон, бегая взглядом по каким-то снимкам и противно постукивая ногой под столом. Хёнджин легонько пинает того в голень, чтобы перестал. Развелось же здесь нервных. — А с отключенными мозгами легче живётся, да? — Кто-то переобщался с Минхо, — хмыкает под нос Джисон и скалится в самодовольной улыбке, будто не совет даёт, а мир спасает. — Значит так, слушай внимательно. За ужином отходишь «отлить», а сам забираешь проигрыватель с пластинкой и несёшь в ту вашу кладовку. Когда все лягут спать, отведёшь туда Феликса. Готово, делов-то. — А что потом? — Включи фантазию, Господи, — Джисон закатывает глаза, словно заглядывая ими в мозг в поиске подходящих слов. Похоже, не находит: — И хватит меня отвлекать. Звонок другу — опция одноразовая. С опустошением всех сигаретных припасов фантазия как-то отказывается выходить с Хёнджином на связь. Единственным способом собрать мысли в кучу оказывается пробежка — так Хёнджин делал во время и после службы. Желательно вверх по склону и продолжительностью в час, но и тридцать минут подъёмов-спусков по лестнице за кардио сгодятся. Главное ведь, что незадолго до сна в голове всё же рождается безупречный план.

***

— Скоро ведь день рождения Джисона, — вспоминает Феликс, помогая Черён прибираться после обеда. — А у тебя сразу после него, верно? — спрашивает та мягко, словно стараясь перевести тему. — Да-да, но, может, отметим как-нибудь? Джисон вечно в лаборатории, устал сильно, наверное… — Мы все устали, что с того? — вмешивается Минхо, двигая стулья к стене. Трапезничая и отдыхая в одной комнате, приходится довольно часто переставлять мебель. — Может, нам ещё диджея и сауну организовать? — Тебя вообще никто не спрашивал, — не выдерживает Феликс. — Как вообще можно быть таким противным, блядь? — Смотри-ка, у птенчика голосок прорезался, — Минхо по-доброму снисходительно улыбается, в уголках глаз собираются тонкие заломы морщинок. Из-за контраста слов и эмоции Феликс едва успевает осознать смысл сказанного, когда Минхо уже продолжает: — Хёнджину то же говоришь? — Он тут причём? — При том, что ты в каком-то своём розовом пузыре живёшь. Где люди дружелюбные, Хёнджин сказочный джентльмен, а ещё единороги радугой какают. — Минхо, прекрати, — шипит Черён. — Нет, пусть говорит, — Феликс отставляет посуду, поворачиваясь всем корпусом с Минхо. — Высрись уже до конца, раз начал. — Я лишь хочу чуть спустить тебя с небес на землю, не кипятись, — Минхо вытягивает руки. — Нам с Хёнджин пришлось убить двух подростков. Что бы ты ни говорил, мы априори не подходим под твои представления о человеческих взаимоотношениях, уж прости. Попробуй с Рюджин поговорить, она тебе во всех красках нынешние расклады обрисует. — Я всё ещё не понимаю, при чём здесь Хёнджин. — При том, что ты взбесился на меня, но никак не на Хёнджина. Ни когда тот убил мою подчинённую, ни после вылазки. Но ты не можешь выпрашивать у меня вежливость и вот всю эту херню, когда полностью игнорируешь слона в комнате. Теперь лучше понимаешь, о чём я, принцесска? — Всё ещё не очень, — честно признаётся Феликс, озадаченно почёсывая затылок. «Принцесска» игнорируется им напрочь. В ответ Минхо фыркает, закатывая глаза куда-то к границе с КНДР, и громко цокает; произносит наигранно-раздражённым голосом: — Будет о чём подумать на досуге. А вообще я хотел, чтобы вы все перестали доёбываться до моего стиля общения. Сарказм — мой язык любви. Или как там было модно говорить? — Мудацкое поведение это называется, — вымученно усмехается Черён, чем возвращает внимание к посуде. — Пошли, — кивок в сторону выхода. Не имея никаких других занятий, кроме помощи с посудой и зависанием в комнатушке Хёнджина, досуг для размышлений образуется довольно быстро. Как раз, когда Хёнджин отжимается в этой своей безрукавке, которую аж чешется стянуть. Говорить им обоим неудобно, хотя Феликсу скорее даже противопоказано, чтобы не сморозить какую-то бредятину про безрукавку. Больше времени на обдумывание. До этой странной перепалки с Минхо Феликс даже не знал, что им пришлось кого-то убить. Куда там — он и о вылазке знал только то, что Рюджин пытались изнасиловать. В груди раскачиваются качели дьявола. Вперёд — разочарование в Хёнджине, который, должно быть, видится ему сквозь розовый пузырь; назад — он же не хотел ни убивать подчинённую Минхо, ни какого-то подростка, правда?.. Бесконечным тревожным накручиваниям Феликс всегда предпочитает спокойные — адекватные — диалоги словами через рот. Поэтому он спрашивает о вылазке, узнавая, что группка выживших изначально была подозрительно ненадежной, но об убитых мальчиках — ничего. Хёнджин будто избегает даже упоминания. Боится, что покажется кровожадным? Или?.. — А какого это — убить человека? Ответ — и взгляд, с которым он был произнесён, — загоняет Феликса в короткий ступор. Между сеточками карией радужки — осознание тяжести содеянного, покаяние грешника, вставшего перед церковным алтарём со сложенными у лица руками, и какая-то почти болезненная нежность. «Ликси», добавленное после секундной заминки, звучит как тихий крик о помощи и обещание оберегать спокойное неведение — тот самый розовый пузырь с единорогом, о котором говорил Минхо. Прикосновение к волосам как по USB-C передаёт весь груз от сделанных выборов. В ответ хочется обнять, прижаться ухом к груди, чтобы услышать, как огромное — доброе, живое — сердце даже под грузом совести продолжает качать кровь и реагировать болезненным сжиманием на последствия принятых решений. Феликс не успевает — Хёнджин возвращается к тренировке, а позже сменяет тему. Рассказывает, как после службы ездил в Париж и посещал разные музеи. Следующие дни проходят в череде ставших бытовыми действий: кухня, тренировки с Хёнджином и сон. Сутки становятся дольше, но, когда Рюджин возвращается в строй — а вместе с ней и большая часть группы, — всё ускоряется, будто кто-то устал смотреть эту нудятину и поставил на 2х. Феликс и оглянуться не успевает, как наступает четырнадцатое. Когда Джисон, приняв все сухие поздравления за завтраком, ретируется обратно в лабораторию, Феликс предпринимает последнюю попытку привнести в этот день хоть капельку веселья. На это Минхо показательно громко фыркает, а Черён, забрав Лию и Чонина, молча удаляется на кухню; Рюджин тихо говорит, что ей требуется больше времени, чтобы восполнить социальную батарейку. Её Феликс хоть понимает — давит кислую улыбку и учтивое «Конечно, так действительно правильнее». А вот почему остальным — включая вроде как неравнодушных Лию и Черён — не хочется хотя бы пошире улыбнуться, до него в упор не доходит. Хёнджин, наоборот, становится каким-то гиперактивным и почти странным в своих этих взглядах, набитых до отказа нежностью. Переживаниями, как привык, не делится — только чаще обычного теребит кутикулу на пальцах, не прекращая даже после напоминаний о способах передачи вируса и о возможных «внезапностях». Спокойствие и расчёт в каждом слове сменяются ребяческим — почти глупым — смехом через каждую реплику. И чем настолько смешна история о том, как Феликса на первом курсе бахнуло током, чтобы начать скручивания ещё до приседаний? Странно, но от такого его поведения все чувства Феликса будто на десять множатся — смотреть на обтянутую мокрой майкой спину становится так неловко, что краснеют уши, шея и фон веснушек на щеках. Глупенькая улыбка Хёнджина — когда тот щурит глаза, складывая нижнее и верхнее веко вплотную, и запрокидывает назад голову — ренессанс Мона Лизы, только на этот экспонат Феликс потратил бы не только несколько часов в борьбе за нормальный обзор, а всю свою оставшуюся жизнь. Столько, сколько этот злобный мир ему отмерял. Ближе к ужину Хёнджин становится слишком настойчивым в своих попытках задержаться вместе в комнатушке, из-за чего Феликс начинает потихоньку догадываться, в чём дело. Странное поведение Хёнджина и чрезмерная отстранённость остальных складываются в логичное уравнение, поэтому Феликс играет в дурачка, не желая отправить старания Хёнджина (и остальных, конечно же!) коту под хвост. И всё равно Феликс оказывается не готовым к тому, что происходит перед ужином. Минхо — этот чёрствый грубиян — накрывает глаза Джисона ладошками и заводит того в общую комнату; Хёнджин с секундной заминкой проделывает то же с Феликсом. Смешок дыхания врезается в его отчего-то потные пальцы — какой же Хёнджин осторожный и робкий. — Happy birthday to you, happy birthday to you, happy birthday dear jinlix, happy birthday to you, — поют все, а Феликс только и может, что стоять и смотреть с открытым ртом. Такие простые слова, такая заезженная песня, а в грудине будто металлический диск сгибается — кристаллизация, нагревание до шестидесяти градусов за секунду, и желание, чтобы этот момент длился вечно. — Боже, ну нет, я щас расплачусь… — шмыгает носом Джисон, пряча лицо в листе ладоней. — А я говорил, что ты сопля и истеричка, — смеётся Минхо, однако весь его запал погасает за считанные секунды — Джисон поворачивается к нему, звучно — контрольно — шмыгает и заключает в крепкие объятия. Минхо щурит глаза котом, которого гладят против шерсти, но не рыпается, лишь предлагает осторожно: — Чанбина обними, это его идея была. Феликсу до дурацких смешков весело от этой картины, но внимание быстро возвращается к Хёнджину, чьи губы растянуты в нежной улыбке, а щёки округляются яблоками. Порыв более обдуманный, чем когда тот вернулся с вылазки — пару осторожных шагов, глаза в пол, сомкнувшиеся руки едва касаются плечей и шеи. Чужое тепло только раскаляет собственное в груди — по ощущениям там уже не ручная грелка, а целая батарея, выкрученная на максимум. — Всё-всё, хорош, устроили тут, — бурчит Минхо, заставляя отстраниться. — Черён сегодня весь день у плиты, такую поляну накрыла! Давайте ужинать, я щас коней от голода двину. За стол усаживаются, понятное дело, не сразу — Чонин вспоминает, что забыл поставить ещё две чашки, сразу после него Чанбин бежит за алкоголем. Джисон садится рядом с Минхо, что чревато как минимум дракой — ещё минут десять тратится на то, чтобы рассадить их по разным концам стола. Спойлер: толку от этой меры оказывается ноль, Джисона долго и безжалостно таскают за уши. Сынмин и Рюджин тоже долго мостятся — то их разделяет светящееся счастьем лицо Джисона, то ещё какая-то неясная мелочовка. В конечном итоге Феликс сидит между Чаном и Чонином, а Хёнджин оказывается прямо напротив. И, мать честная, Феликс почти сразу жалеет, что тот их рассадили именно так — пытку зрительным контактом ещё никогда не было так сложно вынести. В какой-то момент Сынмин, сияя так, будто совершил ограбление Лувра в одиночку, достаёт из кармана мобильный Джисона. — Я даже не заметил, капец! — возмущается Джисон, смотря на телефон как оленёнок на свет фар. — Потому что нефиг оставлять без присмотра, — невозмутимо отвечает Сынмин, и уже через секунду из динамика льётся музыка — скачанная с рекламой казино в начале и немного неуместная (американский уличный реп), но никто не спорит. — Другой вопрос, почему у тебя даже никакого пароля нет. — А смысл, если я его забываю постоянно? Алкоголь выныривает из-под стола как бы невзначай: Чанбин вытягивает бутылку виски, а Минхо — красного полусухого. Первое нечем разбавлять (и как в квартире Чана не нашлось даже апельсинового сока?), а второе гадость редкостная — Феликс раньше только сладкое и белое воспринимал. Из двух зол выбирается меньшее — Феликс делает маленький глоток виски из пластмассового стаканчика, морщится, но всё равно улыбается: тепло расползается по телу не столько от алкоголя, сколько от людей вокруг. Он ловит взгляд Хёнджин — украдкой, будто проверяя, не улетели ли светлячки. Тот наминает рис с законсервированным тунцом, пьёт только воду и почти всё время смотрит перед собой. Феликс делает глоток побольше, но легче от этого почему-то не становится. Черён перекладывает тунец со своей тарелки Чонину, посыпая сверху фразой «Растущему организму нужнее», следит, чтобы он ел, и делает это так естественно, что Феликс ещё долгие минуты не может отвести от них взгляда. С набитыми щеками Чонин пытается отказаться от дополнительной порции, смущается, но потом расслабляется; позже, опустошив тарелку, начинает с увлечением что-то рассказывать. А Черён слушает — внимательно, вдумываясь, как мать. От этого зрелища становится щемяще-тепло. Как же хочется верить, что его семья жива, их так не хватает… Где-то там спорят Минхо и Джисон — громко, с матами, но без злобы. Минхо цепляется к формулировкам и словам, Джисон заводится, потом оба смеются, перебивая друг друга. Лия с Чанбином сидят рядом, переговариваются негромко, но увлечённо — «Завтрак на траве» перенесённый из д’Орсе в их ветеринарную клинику, окружённую разрухой и бешеными заражёнными. В какой-то момент Джисон резко вскрикивает: — Блядь, я вспомнил! Он уносится на второй этаж, возвращается с рюкзаком и, не церемонясь, вываливает на стол пару пачек презервативов и смазок. — Я прихватил, — говорит он гордо. — В гипермаркете. — И кого ты ебать собрался, бык-осеменитель? — тут же отзывается Минхо. — За свою попку можешь не переживать, милый, — усмехается Джисон. — Это… на всякий случай. Вдруг кому-то приспичит напряжение сбросить, а дети нам некстати, да и ЗППП никто не отменял. Уж не в обиду, друзья. И зыркает — сначала на Феликса, потом на Хёнджина, быстро возвращаясь к обсуждению с Минхо своего сексуального опыта. Феликс же чувствует, как у него за секунду загораются уши — даже если взгляд Джисона был случайным, внизу живота слишком сладко тянет только от одной мысли о близости с Хёнджином. Тот, к слову, кашляет и делает вид, что очень заинтересован содержимым своей кружки. Чонин вообще краснеет до корней волос и утыкается в тарелку. Анекдот «собрались как-то за одним столом трое…», ей-богу! Смех катится по столу мягкими тёплыми волнами почти до полуночи. Как же мало сейчас требуется для абсолютного счастья — не роскошный праздник, не слова откровенно отстойной песни, а этот стол, этот живой шум, эти родные незнакомцы, с которыми приятно делить даже такие простые вечера. Вскоре Феликс начинает зевать — два стакана виски и усталость напоминают о своём влиянии. Остальные тоже выглядят уставшими — подъёмы и отбои у них всегда в одно время, чтобы в этом хаосе была хоть доля порядка. Чан предлагает снести посуду на кухню и помыть всё утром, а остальные не возражают. Особенно Чонин, придремавший на плече Черён. Все идут раскладывать спальные места, а Феликс всё же решает задержаться на кухне — хоть как-то отблагодарить Черён за то, что даже с такими ограниченными запасами и расписанным рационом приготовила праздничный ужин. Из-за стены доносится приглушённый шум, в тазике хлюпает горячая вода и шуршит о кастрюлю губка, когда дверь с тихим скрипом отворяется. В проходе неловко мнётся Хёнджин. — Могу как-то помочь? — Тарелки, стаканы и приборы можешь сгрузить в пакет. Вон там, — Феликс кивает в сторону шкафчика, не прекращая оттирать кастрюлю. — Заканчивается всё, — вздыхает Хёнджин спустя несколько секунд, начиная сгружать мусор. О новой вылазке не произносит ни слова, но Феликс улавливает скрытое в двух словах послание: скоро нужно будет выбраться наружу. Портить хорошее настроение стратегиями и планами не хочется вообще, но одно он знает точно — что бы там Чан и остальные не сказали, он поедет с Хёнджином. С уборкой заканчивают быстро, но в напряжённом молчании. В воздухе, кроме запаха моющего и паров кипяточной воды, витает что-то невысказанное. Голова Феликса оказывается слишком пьяной, чтобы вычислить что именно из испытываемой им смеси чувств и желаний. — Я хочу тебе кое-что показать, — рубает гордиев узел Хёнджин. Феликс успевает только повесить полотенце на стул и, сглотнув вязкую слюну, кивнуть, когда Хёнджин уже обходит его и накрывает мокрыми ладошками глаза. — Доверься, — мягко просит он, будто Феликс вообще может иначе — доверие Хёнджину давно стало рефлексом на любые просьбы и действия. Шум в общей комнате давно стих, слышится только мерное похрапывание Чана — тот ещё в первую ночь предупредил о своих проблемах с носом. Хёнджин осторожно ведёт Феликса по коридору, его тёплое дыхание ворошит волосы на загривке и мурашит шею, чужие колени неловко врезаются сзади. Затем они сворачивают и, сделав ещё пару шагов, останавливаются — ладошки разъезжаются, за секунду до осознания в затылок прилетает нежное: — С днём рождения, Ликси. В нейросети мозга — короткое замыкание, сбой системы, пытавшейся одновременно обработать сказанное с придыханием «Ликси» и виниловый проигрыватель у стены. — Как?.. — растерянно выдыхает Феликс, чувствуя подступающую к глазам влагу. Неужели Хёнджин действительно запомнил тот разговор о бытовом алкоголизме и виниле. — Откуда?.. — он поджимает губы, силясь справиться с нахлынувшими эмоциями. В голове не укладывается, что Хёнджин не просто слушал его вполуха, а услышал — сложил из обрывков разговора цельную картину и бережно вернул её ему же, обёрнутую в жест заботы. Феликсу кажется, что его сейчас разорвёт изнутри: благодарностью, нежностью, этим пугающе большим чувством, которое слишком страшно назвать своим именем. Хёнджин стоит слишком близко, и от этого «близко» хочется плакать и смеяться одновременно — потому что, оказывается, он по-настоящему важен, он замечен, он не пустое место в чужой жизни, вращавшейся вокруг вопросов выживания. И если мир до этого момента держался на честном слове и изоленте, то теперь в нём вдруг появилась точка опоры, дышащая, живая, с его именем, сказанным шёпотом. — Присядь, — ласково просит Хёнджин, чуть подталкивая за плечи к стене, и Феликс повинуется, как зачарованный. Хёнджин включает проигрыватель, достаёт из упаковки пластинку и, разместив её по центру, осторожно опускает иглу. — Было в одном кабинете исследовательского центра, — запоздало отвечает он. — Сразу о тебе подумал. Надеюсь, пластинка исправно работает. — Не важно, — шепчет Феликс, потому что ему не важно ничего, кроме одного факта — Хёнджин подумал о нём, он помнил… Первым звучит припев «Frankly, Mr. Shankly» — Феликс знает порядок и текст песен «The Queen is Dead» наизусть, как молитву, а Хёнджин опустил иглу не на самый край, пропустив заглавку. Весёлая мелодия льётся из динамиков с тихими помехами, местами перематываются целые слова — без царапин не обошлось, но как же Феликсу на них всё равно. Он откидывает голову к стене, осторожно поворачиваясь к пристроившемуся рядом Хёнджину. Влага будто и не собирается покидать глаза, крепится к корешкам подрагивающих ресниц. — Эй, что-то случилось? Всё хорошо? — в глазах Хёнджина плещется беспокойство. У кого чего больше — не понять. — Даже в апокалипсисе ты сделал мой день рождения лучшим, — Феликс прикрывает глаза и отворачивается, стараясь привести чувства в норму. Напрасно — по сердцу скребётся игла проигрывателя, а Джонни Марр весело побрякивает на ветхих струнах души. И пока Хёнджин то ли мнётся, то ли не решается на ответ, начинается третья песня первой стороны — «I Know It’s Over» — и любимая Феликса. Он разлепляется пересохшие губы, выдыхает знакомый текст: — Oh, Mother, I can feel the soil falling over my head… Хёнджин только сейчас выходит из оцепенения — поднимается с места, делает два шага к Феликсу и протягивает неловко руку: — Потанцуем? — из колонок доносится слишком пророческое «I know it's over — still I cling», и Феликс, не желая думать ни о выживании, ни том, во что превратился их мир, молча укладывает свою ладонь в чужой. — Что станцуем? — с трудом произносит Феликс, когда Хёнджин бережно укладывает руку на его талии. — Вальс, кадриль, венский вальс есть ещё… «Loud, loutish lover, treat her kindly» звучит синхронно с неловким смехом и честным ответом Хёнджина: — Я не умею ничего из этого. — Тогда вальс, — смеётся Феликс, любуясь одним из сотни новых выражений чужого лица. — Правую кладёшь через подмышку на лопатку, — подсказывает, — левой держишь запястье. Хёнджин становится ближе, привычно сутулится и с осторожностью ювелира перемещает влажные от волнения руки. Такой живой, такой чувствующий — Феликс едва различимо улавливает кожей ускоренную дробь огромного сердца. But in my heart it was so real. — Расставь ноги на ширине плеч и визуализируй себе квадрат, — Феликс становится правой рядом с хёнджиновой ногой, а левую отводит назад. — Когда я ставлю ноги параллельно, ты перемещаешь правую в ту точку, из которой мы начинали, а левую вперёд. — Ага, понял, — серьёзно кивает Хёнджин и, смотря под ноги, делает первый шаг. — Двигаемся по квадрату, но счёт до трёх: раз-два-три, раз-два-три. Давай чуть быстрее и не смотря под ноги. Феликс заставляет себя не считать такты вслух — только губами, дыханием, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие. Хёнджин выглядит серьёзнее, чем когда отбивался от заражённых; старается так, будто от этого танца зависит большее, чем просто вечер: плечи напряжены, челюсть сведена, брови сосредоточенно сдвинуты. Ведёт слишком осторожно, руками едва удерживает, боясь сломать неловким движением, и от этого траектория превращается не в квадрат, а в странную, дрожащую фигуру, постоянно меняющую форму. Феликс ловит его взгляд, и Хёнджин тут же улыбается — сдавленно, неловко, теряя счёт и тут же наступая ему на носок. Фыркнув, Феликс не выдерживает, смеётся. Хёнджин извиняется шёпотом, путается в собственных руках и ногах, снова наступает, и теперь уже сам смеётся, пряча лицо куда-то в феликсово плечо. Меньше неловкости, больше — принятия своей неумелости и облегчение, что теперь — никогда, на самом деле, — не нужно быть совершенным. Because tonight is just like any other night. Ноты гласных тянутся вязким старым мёдом, льются в уши — чистым блаженством. Хёнджин наконец перестаёт смотреть под ноги и держит зрительный контакт — упрямо, уверенно, почти вызывающе: выдержишь? Феликс чувствует, что нет — сердце ускоряется далеко не от движений, тепло поднимается от рёбер выше, пульсирует горячим комком невысказанного в глотке. While they’re in each other’s arms. Хёнджин снова ошибается, сбивается — они кружатся вообще не туда, но это правда не важно, потому что они вдвоём, в объятиях друг друга. Квадрат давно потерял свои углы, чёткие резкие движения стали ближе к покачиванию, чем к танцу — лоб ко лбу, дыхание об дыхание, смех вместо счета на устах. It’s so easy to laugh It’s so easy to hate. Задурманенной голове и искрящей нейросети мозга думается, что можно было бы так стоять вечно, растворяясь в этом «вдвоём», где нет страха, нет будущего и нет ненависти к тем, кто у них его отнял — только сейчас. It takes guts to be gentle and kind. Чувство в груди перестаёт помещаться внутри — надувается воздушным шариком, вытесняет и крошит рёбра. Оно давит болезненно, настойчиво требует выхода, как никотиновый дым, переполнивший лёгкие. Феликс несильно сжимает руку в основании чужой шеи, царапает легонько кожу и понимает: если он сейчас не скажет, не сделает хоть что-то — его просто разорвёт от этой нежности. Love is Natural and Real But not for such as you and I, My love. Пугливая нежность в карих глазах вместо вазодилататора — кровь разгоняется от сердца по венам Ниагарским водопадом. Такой большой и сильный, такой храбрый и расчётливый, а на деле — трусишка Скубиду со щенячьим взглядом. Феликс встаёт на носочки и целует — не в лоб, а в мягкие — желанные — губы. Хёнджин замирает на месте, врезается зубами до короткой болевой вспышки. Хват его рук на секунду слабеет. Поцелуй неумелый, едва касающийся — вжаться, обхватить, выпустить. Всё равно достаточно, чтобы втиснуться в крепкую грудь своей — ощутить биение доброго, живого сердца каждой клеточкой кожи сквозь мешающую одежду. Ладони суетливо перемещаются на колючие щёки, притягивают ближе — слишком много пространства, лишний воздух лижет влажность слюны в уголках рта. Слишком мало Хёнджина. Его хочется всего целиком — обвить руками-лианами, срастись теплом дыхания и жадностью касаний. Руки Хёнджина давят на талию и остроту лопатки, мнут несчастную ткань кофты, силясь пробраться к коже через. Поцелуй становится увереннее — язык теснится меж зубов, выбивает напором себе больше места и задевает собственный. Колени подкашиваются от смеси нежности и всепоглощающего ощущения близости в жареве объятий. Внизу живота тянет сладкой истомой, в паху — пульсирует болезненно. Феликс мычит в поцелуй, цепляется потной ладонью за шею, тянет к себе — останься, не уходи, пусть это никогда не заканчивается. Oh Mother, I can feel The soil falling over my head. — Люблю тебя, — звучит обрывками в череде кусачих, глубоких поцелуев на грани с безумной отчаянностью.