Портреты – всё, что от них останется

Происходящее больше смахивает на сказочный сон, нежели на реальность. Чуть хрипловатый голос поёт что-то о безысходности и суициде, звук из динамиков проигрывателя шипит и трещит, как угольки в камине загородного дома. Хёнджин представляет себе такой где-то в заснеженных Альпах: клетчатые шерстяные пледы, горы подушек на кроватях и диванах, запах сосны, скрип деревянных половиц под ногами и веснушчатые щёки, украшенные узорами теней — последними лучами солнца сквозь кружевные занавески. Феликс, заливающийся смехом от их неуклюжего танца, кажется ещё менее реальным, чем уютный домик в заснеженных Альпах. Надави сильнее, притяни ближе — развалится на сахаринки и растворится в своём же тепле. Терпение ангельское — не ругается, не ворчит. Только заливистый смех и бормотание над ухом, только жар дыхания на искусанных губах и что-то неизмеримо объёмное на дне глаз. Хоть бы не очередная порция слёз — ямочки в щеках и заломы морщинок в уголках глаз Феликсу намного больше к лицу. Хёнджин слепнет в его свету намеренно — лучше так, чем видеть то, во что превращается их мир. Солнце это почти эгоистически хочется только себе одному, как бы сильно оно ни обожгло — кожа Хёнджину давно не нужна, он из неё в любой миг выпрыгнуть готов, лишь бы сохранить ямочки улыбки на веснушчатых щеках. Поцелуй потому и кажется частью сна — бредового, как после солнечного удара. Лицо загорается, словно поставленное в раскалённую печку, мягкость чужих губ — прямой портал в бездну. Хёнджин представлял себе что-то совершенно иное — ни ласку ладоней на щеках, ни дрожащую отзывчивость хрупкого тельца, а что-то более животное. Как в жизни раньше и бывало — нелепый обмен слюной, тяжёлые хлопки руками невпопад, приглушённый свет номера и шуршание упаковки. Имитацию страсти. Теперь не разобрать — рай это или пекло. В слабом хвате мычит ангел без нимба, терпеливо дождавшийся желанного, а в желудке точно минимум с дюжину распаленных золотых слитков — за свою жадность Хёнджину воздалось мгновенно. Если наказания за все грехи таковы, он согласен проходить эти семь кругов ада целую вечность и плюс-минус тысячу лет сверху. Феликс такой искренний и нуждающийся, когда врезается руками в иглы щетин и тянет ближе — внизу живота начинают топтаться обугленными пятками черти. Хёнджину на себя плевать с высоты тех Альп, в которых виделся уютный домик с камином — всё внимание сосредоточено на одном лишь человеке. Руки изучающе блуждают дорогами податливого тела, выбивают каждым нажатием томные вздохи. На талии линии плавные, на спине резче — угловатые, в лопатках можно заблудиться без карты. Хёнджин ищет маршрут в созвездиях веснушек, пока Феликс не утыкается со сдавленным стоном в плечо — пальцы спускаются с напряжённого живота под резинку белья. Песня играет давно другая — и Хёнджин не о выплюнутых динамиками нотах, а о глубоком шёпоте у уха. Феликс небось не подозревает даже о силе своего голоса, когда выдыхает хриплое «Джинни» в шею. Запечатлеть бы этот звук на винил и прокручивать вместо музыки, пока игла не располовинит пластинку. Холодный пол встречает объятьями воздушной постели после всего. В каждой горящей клеточке тела чрезвычайная лёгкость, только в груди всё до сих пор клокочет и бьётся в панике. Окунуться бы в ледяной океан, может, тогда в голове прояснится. Феликс льнёт ближе, словно не может насытиться — прижимается тяжело вздымающейся грудью, мажет короткими поцелуями по щекам и лбу. Хотя насытиться здесь не может только Хёнджин — желудок уже изнывает от дюжины слитков, кожу обсыпает ожогами, а ему — лишь бы сияло, лишь бы грело бочину и никогда не заканчивалось. — Расскажешь о службе? — спрашивает осторожно Феликс, и Хёнджин просто не может отказать — не когда в чужих глазах плещется любопытство разбавленное на один к восьми нежностью. Тема службы не является для Хёнджина табу, но говорить об этой части своей биографии он не любит. Никому не в удовольствие рассказывать о том самом переломном моменте, после которого жизнь катится в тартарары. По этой причине он раньше рассказывал только то, что вспоминалось с тоскливой ностальгией, вырезая самое важное. Хёнджин мычит «ага», трёт рукой отросший ёжик волос и пытается собраться — с Феликсом как-то сложнее говорить по сути. Язык — этот комок переплетённых клубков — распутывается каждый раз самовольно, вываливает кучу ненужных подробностей. Слишком непривычно после годов собранности. — В старших классах я много ездил на школьные соревнования. Забеги там, футбол, плаванье. Выпустился в хорошей физической форме, поэтому и решил сразу «отстреляться», подавшись на службу. Мозгов — ноль, а тут ещё и мой юношеский максимализм: «Пойду в спецназ, будет чем на встрече выпускников похвастаться». Ну придурок же, — Хёнджин ловит тень улыбки на чужих губах и тихо смеётся. — А на службе всё не так радужно оказалось. Или радужно, я тогда в компании потных вонючих мужиков как раз начал свою ориентацию осознавать. В любом случае «хорошая физическая форма» особо не поможет, если ты не умеешь держать язык за зубами. В армии никто не сюсюкается, как в школе. Бегать с обеда до заката — это ещё не самое страшное наказание за непослушание. Могли избить или оставить на сутки без еды. Слава богу до меня хоть дошло, что своё повышенное чувство справедливости лучше засунуть куда подальше, пока на его место чего пожёстче не запихали. — Подожди, тебя били на службе? Это же незаконно, — Феликс хмурится искренне озадаченно, как ребёнок на новость о том, что зубной феи не существует. До чего же наивная душа! — Незаконно, — соглашается Хёнджин. — А ты попробуй докажи, что не прикладом себе в глаз зарядил. Государству невыгодно судиться с начальниками военной части, у них там своя мафия и свои устои. Для государства самое важное, чтобы оттуда выпускались хорошие солдаты, а на остальное закрываются глаза. — Ужас, я думал, что подобное осталось в далёком прошлом… Неудивительно, что ты себя так плохо чувствовал после службы. — Фигня, учишься абстрагироваться, — Хёнджин отмахивается, снова трёт отросший ёжик волос. — На меня повлияла постоянная усталость. Пять часов сна — предел мечтаний. Много физических нагрузок, постоянное психологическое давление, высокие требования. «Вы же спецназ, а не какой-то ширпотреб», «Хотите дальше сопли жевать — пиздуйте в мотострелки». Всё строго по протоколу: шаг влево, шаг вправо — расстрел. Хотя дисциплина там скорее плюс, а то реально ёбнуться от эмоционального истощения можно. Так хотя бы не задумываешься особо. — А почему ты не ушёл по истечении обязательного термина службы? — В смысле? — Ты же говорил, что до старшего сержанта дослужился. — Я работал на износ, чтобы не думать, вот так и получилось. Старшие, конечно, уговаривали остаться, мол, у меня перспективы хорошие, могу хорошо на этом зарабатывать. Но я ушёл сразу и без раздумий. — И сразу пошёл получать высшее педагогическое. — Ага, мог учителем английского и физкультуры устроиться, но к защите диплома крыша уже так ехала, что не до карьеры было. Я привык к дисциплине на службе, а в университете всё как-то слишком спокойно было. Поэтому я начал выдумывать себе обязательные ритуалы. Вот это всё типичное: десять раз проверить замок, пять раз сходить в душ, сто раз помыть руки… Там и тревожность начала вылазить, поэтому когда участились панические атаки, я всё-таки решился сходить к психотерапевту. Разбирали мы это всё долго и муторно, конечно… — Хёнджин смеётся, поворачиваясь к Феликсу, но лицо у того далеко не весёлое — какое-то почти жалостливое. — Да чего ты? Всё хорошо же. Мне прописали колёса, объяснили, насколько важно отдыхать — я ж до этого и не знал, что дело в усталости и эмоциональном выгорании. Я устроил себе тур по нескольким странам, стал чаще в социум выбираться, сосредоточил внимание на творчестве… — Тебе себя совсем не жалко, что ли? — Жалко у пчёлки в жопке, а я ни о чём не сожалею. Особенно сейчас. — А как твоей ориентации в армии относились? — Я с каминг-аутом не появлялся, так что без понятия. Был один парень, мы с ним друг другу «помогали», а потом разошлись каждый своей дорогой. Вот и всё. Феликс тяжело вздыхает, притирается макушкой к груди и закрывает глаза, сосредоточенно что-то обдумывая. Выдаёт: — Я вырос с двумя сёстрами, как комнатный цветочек. Родители меня во всём всегда поддерживали, помогали в трудные моменты, поэтому у меня даже не было проблем серьёзнее, чем очередное расставание. И вот я сейчас слушаю это всё и понимаю, что просто не пережил бы всего этого. Ну, побои на службе, давление… — Я был единственным ребёнком в семье, родители меня тоже всегда поддерживали, всегда выполняли любые мои хотелки. Человек привыкает со временем к чему угодно, вот и я привык, и ты привык бы. Но я рад, что тебе не пришлось служить. Ты не потерял свой огонёк, — Хёнджин ведёт костяшками по золоту волос, целует, приподнявшись, в лоб. Феликсом хочется наполнить лёгкие — он пахнет детским шампунем со вкусом жвачки и тем домашним теплом, которое Хёнджин не способен отдать в должной мере взамен. Феликса хочется целовать до сердечной недостаточности и ограждать от всех опасностей. Любить хочется Феликса.

***

Просыпается на диване с натянутым до самого носа пледом. Под бочиной безмятежно дремлет Хёнджин. Вспоминания о прошедшей ночи всплывают обломками Титаника из-под толщи воды — и ни одного о том, где он бы шёл в общую комнату. Догадка приятно греет пространство под рёбрами — Хёнджин принёс его сюда. На губах печёт след чужих — сейчас расслабленных, приоткрытых во сне — почти не фантомно. Тело вспоминает слабые тиски объятий и мажущие прикосновения к косым и ниже. Разговор о службе — призрак, тоскливо выглядывающий из окна заброшки. Феликс проводит ладонью по коротко стриженным волосам, целует в лоб и осторожно слезает с дивана. Все, кроме Чана, ещё спят — время раннее, до привычного подъёма около получаса. Пропавший обнаруживается на кухне варящим в турке кофе. — Утро, — улыбается Чан, сканируя весь помятый вид Феликса долгим взглядом. — Ещё раз с днём рождения. Я так понимаю, Хёнджин уже поздравил? — Чан подмигивает, делая над собой явное усилие, чтобы улыбнуться шире. — Спасибо. Хёнджин… да, поздравил, — Феликс неловко мнётся с ноги на ногу, трёт глаза и впопыхах садится на стул. — Я просыпался ночью, а у вас музыка играет, — не унимается Чан, помешивая кофе ложечкой и поглядывая мягко из-за плеча. — Хёнджин раздобыл виниловый проигрыватель, можешь вообще представить? Значит мыл я посуду, думал о своём, а он говорит: «Пошли, покажу что-то». Я был готов увидеть что угодно, но не проигрыватель! Ещё и пластинка «The Queen Is Dead», обожаю этот альбом, — уголки губ тянутся к ушам, цепляются за них прищепками — ничто, кажется, улыбку не сдует. — Хороший альбом, — соглашается Чан и кивает на турку, мол, «Будешь?». Феликс отмахивается, у него энергии и так через края льётся, можно вместо генератора использовать. — Мы с Мели чуть ли не каждую неделю смотрели «500 дней лета», когда она была беременна Лисой. Мели после каждого просмотра как в первый раз рыдала, а потом обязательно «There Is a Light That Never Goes Out» на повторе слушала. Винил она не коллекционировала, а вот кассет у нас гора стояла. Мне тогда весь город объездить пришлось, чтобы «The Queen Is Dead» найти, зато какая Мели потом счастливая была, — Чан замирает с туркой в руке, долго смотрит на кофейную гущу, пока уголки Феликсовых губ стремительно ползут вниз. — Ты очень хороший муж, Чан… — начинает было Феликс, когда его перебивают: — Был. Мне стоит привыкнуть к новым формулировкам, — Чан приходит наконец в движение, заливает кофе кипячёной водой и делает первый глоток. Морщится. — Никогда не умел варить кофе, ну и гадость. Смысла продолжать утешительными словами нет — Чан старательно уклоняется от обсуждения темы. Как же хочется сказать, что он всегда может выговориться, всегда может найти в разговоре с Феликсом поддержку, но Чан это, кажется, и без слов понимает. Просто не хочет дальше сыпать соль себе на рану. — У нас всё заканчивается, — комментирует он, когда на кухню приходят заспанные Чонин и Черён. — После завтрака нужно будет обсудить наши планы. Начавшееся с хорошей ноты утро становится с каждой минутой только хуже. За завтраком звучат повторные поздравления, все тихо между собой переговариваются, а сидящий рядом Хёнджин время от времени поглаживает поясницу. Легче от этого не становится — одна только мысль о вылазке сковывает тело страхом. Не перед заражёнными — перед полной неизвестностью, находящейся за стенами ветеринарной клиники. — Дорогие, — начинает Черён, поглядывая в сторону Чана. — У нас заканчиваются продукты. По моим подсчётам хватит ещё примерно на две недели, но лучше не дожидаться, пока станет впритык. — Стоит воспользоваться хорошими погодными условиями, пока не начался сезон дождей, — естественно продолжает Чан. — И запастись всем необходимым до первых заморозков. — Так времени ещё полно, не? — Джисон озадаченно чешет затылок, допивая Чановый кофе. Кривится, с трудом сглатывая. — Продукты и вода нам нужны в любом случае, а остальным лучше запастись уже сейчас, чтобы зимой не выбираться без крайней нужды, — спокойно разъясняет Чан. — А что ещё нам нужно? — спрашивает уже Минхо. — Средства личной гигиены, одежда, что-то для утепления стен… Много всего, нужно составить список. — Я займусь этим, — с полной готовностью отзывается Лия. — Немного отойду от темы, — вмешивается Хёнджин, от чего Минхо, до этого лениво разглядывающий стыки на плитке, моментально вклинивается вниманием в обсуждение. — Безопасность. На нас напала группа выживших. Я сомневаюсь, что они могли выследить нас вплоть до ветеринарной клиники, однако… — Хёнджин запинается на пару секунд, наверняка подбирая наиболее ёмкое описание ситуации. — Они каким-то образом узнали, что мы находимся в исследовательском центре — и пришли туда. — Последние несколько дней было спокойно, я ничего странного не наблюдал, — говорит Минхо. — Как ты и сказал, вряд ли они выследили нас аж до ветеринарной клиники. Их база — если она вообще есть — находится где-то в районе той учёной залупы. — Всё равно стоит быть начеку, — отрезает Хёнджин. — Чтобы все имели при себе хоть какое-то оружие и не теряли бдительность. Далеко друг от друга не отходить. — Так, а куда мы ехать собираемся? Я чёт вообще понять не могу, — Джисон кривит озадаченно лицо и снова отпивает кофе из чашки. — Господи, какая же дрянь! — Это нам и нужно выяснить, — вяло улыбается Чан и бросает блокнот с ручкой на стол. — Жду ваши идеи. — Торговый центр, — сразу же выпаливает Феликс, на что Минхо закатывает глаза и демонстративно громко цокает. — Ты хоть представляешь, сколько там этих заражённых ебанько будет? Хочешь, чтобы мы все сдохли — так и скажи. — Рискованно, — соглашается Хёнджин. — Куда более рискованно колесить по всему городу в поиске отдельных магазинов. К тому же, я знаю где в торговом центре находится генератор. — Откуда? — интересуется Чан. — Мне часто приходилось приезжать туда по работе. И я точно знаю, где может быть ключ почти от любого служебного помещения, — Феликс хватается за ручку с блокнотом, начиная набрасывать планировку здания. — На нулевом этаже, сразу у главного входа, находится кафе, в котором работал мой друг. Там, в выдвижном ящике, всегда лежит связка ключей. В конце дня через весь ТРЦ возводится стена — ограждает зону с магазинами от других заведений, которые дольше остаются открытыми. Если ограждение есть, мы пройдём через него с помощью ключа. Если нет — возведём его, чтобы к нам точно никто не зашёл извне. — Умно, — признаёт Минхо. — Но что делать с заражёнными? Их же там тьма. — Завести генератор и врубить во всём ТРЦ свет, — подсказывает Хёнджин, но остаётся хмурым. — Один вопрос, как добраться до генератора? Он далеко от главного входа? — В служебном помещении за стеной, но для начала можно поднять жалюзи в кафе моего друга — сразу больше света будет. Я знаю ещё одну торговую улицу, которая подошла бы нам, но она в центре, а там точно не безопаснее. — Как далеко этот твой ТРЦ? — спрашивает Чан. — Плюс-минус час езды. Я поведу машину, если что. — У кого-то есть другие предложения? — Можно было бы снова в гипермаркет, но нам нужна зимняя одежда и что-то для утепления, я правильно понимаю? — спрашивает Чанбин. — В ТРЦ есть спортивный магазин, там сто процентов будет что-то и для зимнего спорта тоже. Куртки, перчатки, штаны. В обычных магазинах ещё летний сезон, — припоминает Феликс. — Рискованно, — произносит Чан, словно примеряется к самому слову. Думает долго, пока, наконец, не оглашает вердикт: — Пока что это наиболее подходящий нам вариант. Феликс, нарисуй примерный план каждого этажа, чтобы мы точнее спланировали вылазку. Остальным советую подумать о других возможных местах для вылазки. Следующие дни тянутся вязко, будто не было ни празднования, ни той сказочной ночи в объятиях Хёнджина. Феликс почти всё время проводит с блокнотом. Сидит на полу комнатушки, подперев спиной стену, и даже не отвлекается на привычно тренирующегося Хёнджина. Лист за листом — этажи, лестницы, служебные коридоры, эвакуационные выходы. Он рисует аккуратно, педантично, будто сам план — это якорь, способ удержать в голове порядок, который в их мире давно отменили. Хёнджин периодически заглядывает через плечо, молча, не вмешиваясь. Иногда только переспрашивает, что значит то или иное обозначение — по-своему планирует вылазку. Его ладони ложатся иногда на плечи, помогают отвлечься от грызущих переживаний и напряжения, массируя ноющие мышцы. Только в такие моменты Феликс выдыхает чуть свободнее. Тему вылазки поднимают снова и снова. Не специально, как в первый раз — она просто всплывает сама, в разговорах о еде, о заканчивающихся запасах питьевой воды, о том, что по ночам стало холоднее. Середина сентября в этом году больше смахивает на октябрь–ноябрь. Каждый раз кто-то предлагает альтернативу: отдельные магазины, склады, какие-то «тихие районы». Каждый раз варианты рассыпаются, не выдерживая первых же вопросов. Слишком далеко, слишком много открытого пространства, слишком близко к центру. Слишком мало смысла — если быть совсем лаконичным. ТРЦ остаётся нерушимой башней, хотя своих «но» и «если» до сих пор хоть отбавляй. В один из вечеров они снова собираются все вместе. На столе — разложенные листы, на них — карандашные линии, стрелки, пометки. Феликс объясняет, показывает, водит пальцем, блуждая вместе с тем в лабиринтах памяти. Точной ли получилась планировка? Может быть, что он что-то упустил? Если да, что именно?.. Рано или поздно разговор заходит о том, кто поедет — Хёнджин и Минхо настаивают на том, что в целях безопасности кто-то должен остаться присматривать за базой. — Я, Хёнджин и Чанбин точно поедем, — сразу и безапелляционно заявляет Минхо. — Я тоже, — вызывается Феликс, тут же ловя Хёнджинов напряжённый взгляд. — Даже с детальной планировкой вы не сориентируетесь так же хорошо, как я. И я ещё раньше говорил, что поведу машину. Это даже не должно обсуждаться. — Я тоже в деле, — резво соглашается Джисон, нервно покусывая губу. — Сынмин, Рюджин-си? — Оставь тебя без присмотра, — вздыхает Сынмин, чем подтверждает участие своё и Рюджин. — Ты и Чонин можете остаться здесь, — предлагает Чанбин, обращаясь к Черён. Та лишь кивает с молчаливой благодарностью. — Чан, Лия? — Я пригляжу за ними, если Лия не против. — Не против, — она сглатывает — храбрится. Феликсу вообще всё равно на то, кто поедет, а кто останется. Для него самое главное, это быть где-то неподалёку Хёнджина — и выложить свой максимум знаний и возможностей, чтобы обеспечить им всем безопасность во время вылазки. После этого решения словно зависают в воздухе. Никто не говорит вслух «значит, всё», но все понимают, что финальная версия вылазки — с локацией, планом действий и всеми «а вдруг» — давно утверждена. День выбирают не сразу. Ждут подходящей погоды — прислушиваются к ветру, наблюдают движение туч и поведение заражённых из окна. Небо в основном бледное, почти выцветшее — ни дождя, ни солнца. Ни туда и ни сюда. В стратегическом выжидании они тратят ещё несколько драгоценных дней, пока, наконец, не наступает тот самый. Когда Минхо, проснувшийся раньше всех, оповещает их о данной новости, Черён организует питательный завтрак — чтобы сил хватило на весь день. — И чтобы съели всё до последней крошки! — командует она, хотя за напускной строгостью слишком явно проглядывается тревога за них всех. Особенно — за Чанбина, с ним Черён разговаривает больше обычного. Черён не отходит от него даже когда они приступают к сборам. Пересчитывает вместе с ним патроны пистолета, проверяет надёжность защиты из журналов и бухгалтерских отчётов на щиколотках и не прекращает бормотать под нос план вылазки до тех пор, пока Чанбин не сгребает её в объятия и не прерывает весь поток рассудка одним «Всё будет хорошо». Он потом так же и переживающую Лию успокаивает, помогая убедиться в надёжности импровизированного оружия и прочности узлов на шнурках. — Заплести тебе волосы? — спрашивает мягко Чан, отстранённо наблюдая за общей суетой в комнате. Тоже переживает, хотя старается, видно, изо всех сил это скрыть за непринуждённостью вопроса. Феликс, пытавшийся собрать беспорядок на голове во что-то более практичное, соглашается мгновенно. Да и как тут откажешь, когда Чан уже стоит с розовыми резиночками и детской расчёской с рисунками мультяшных персонажей в руках? — Ого, у тебя так хорошо получается, — спустя пару минут комментирует Феликс, разглядывая в отражении зеркальца первый колосок, проплетённый вместе с отросшей чёлкой ото лба. Пара волосинок выбивается из плетения, но никак больше не мешают. — Я же папа двух принцесс, пришлось научиться, — улыбается в отражении Чан, увлечённо приступая за плетение второго колоска. Запоздало поправляет себя, тут же теряя прежний запал: — Был. Где-то между тяжёлым вздохом и разрезавшими лоб складками теряется «Никак не привыкну к новым формулировкам», но Феликс вообще не понимает, как человек может привыкнуть к такому. Человек, глубоко преданный своей жене и детям. Человек, для которого никогда не было ничего важнее семьи. Если Хёнджин в чём-то и ошибается, то точно в том утверждении — в их новой жестокой реальности есть то, к чему не приспособится даже самая сильная личность. Даже тот, чей дух крепок настолько, чтобы после новости о смерти семьи продолжать улыбаться незнакомцам и имитировать спокойствие.

***

После вылазки общее настроение в клинике не просто проседает, а опускается ниже отметки «хуёво» и раскалывает почву. Никто вслух не говорит о том, что произошло в исследовательском центре — что пытались сделать с Рюджин, — но это и не нужно. Воздух и так становится грозовым, плотным, давит бесконечно на пульсирующие мигренью виски. Сынмин в лаборатории как искусственный интеллект — лишь имитация жизни, запрограммированная на односложные ответы. Джисон, вопреки всему, не позволяет впасть себе в ступор. Возможно, потому что, если остановиться и подумать обо всём в той мере, в которой думает Сынмин, станет совсем плохо. Им кислых мин и без того хватает, а дело как-то двигать нужно. Поэтому Джисон работает — много, упрямо, потому что если не дать мозгу задачу, тот начнёт жрать сам себя. Он копается в записях, пересматривает анализы по Бог знает скольку раз, сравнивает образцы, которые удалось взять за последние дни. Пьёт слишком много растворимого кофе, спит на стуле, однажды засыпает прямо над микроскопом и просыпается с хуеобразным отпечатком окуляра на лбу. Всем, благо, на него похуй — никто не останавливает от истощающей работы, лишь напоминают, когда стоит подзаправить организм чем-то питательным. Черён изредка отправляет к нему мелкого со жменей грецких орехов — для лучшей мозговой активности. Чем дольше Джисон смотрит на кровь заражённых, тем сильнее его бесит одна деталь: белки не ведут себя как разрушенные, а он именно такие примеры в университете в основном и видел. Они не разваливаются, не расползаются хаотично, не исчезают. Они, блядь, собираются — складываются в устойчивые формы несвойственным, но работающим образом. Не поломка — пересборка. Когда Рюджин наконец возвращается в строй — худая, истощённая, всё ещё непривычно отстранённая, — Джисон почти с порога вываливает на неё всё, что крутилось в голове последние дни. Она слушает, сидя на краю стола, крутит в пальцах пустую пробирку и не перебивает, лишь изредка поглядывая на полностью сконцентрированного Сынмина. В конце хмыкает довольно и, как будто между прочим, формулирует то, что он сам всё это время не мог собрать в одно ясное предложение. «Вирус — это не катастрофа, а спичка. А пожар начинается потому, что вокруг слишком много кислорода». — Тогда получается, — Джисон распахивает от удивления рот, не в силах поверить в новый прорыв, — белки сворачиваются не потому что вирус их ломает, а потому что среда крови перестаёт быть для них природной. Мы это выяснили ещё раньше, хорошо… Температура скачет, состав плазмы плывёт, всё ускоряется в триста раз, сгущается, выходит из равновесия — и белкам проще собраться во что-то новое, чем пытаться удержаться за старую форму…. «Оно дышит, но не живёт. Запускает клеточный каскад, но не воспроизводится в классическом понимании». Ну да, всё сходится с вашим первым наблюдением! Если спичку нельзя выбить из рук, можно попробовать перекрыть кислород! Не вылечить, не остановить заражение, но замедлить. Удержать систему в состоянии, где она не разваливается сразу. Стабилизировать фон — и выиграть время. Потом наступает его день рождения. Приняв все скупые поздравления, Джисон ретируется обратно в лабораторию и проводит там на чистом энтузиазме целый день. А вечером — за ужином — все встречают его с поздравлениями, музыкой из его украденного телефона и родной атмосферой праздника. В компании всех этих людей он наконец позволяет себе выдохнуть и расслабиться, чтобы вернуться к исследованиям — подбору биохимической комбинации, способной стабилизировать фон. Хёнджин и Феликс прямо-таки греют душу — Джисону было искренне приятно помочь Хёнджину с организацией подарка, о котором он сам успел забыть. Ещё лучше становится от вида двух пунцовых лиц после его вкида с презервативами. Какие же они оба тормознутые! Но в этой картине естественного зарождения чувств Джисон находит своё личное умиротворение. Вспоминает изредка Харин — как они познакомились в кафе у университета, свои дрожащие от волнения ладони на первом свидании и её довольно сморщенный нос, нырнувший в купленный за последние деньги букет. Потом наступает пора планирования вылазки, и Джисон отчего-то находит в себе храбрость, чтобы вызваться помогать. В исследовательском центре толку от него было чуть больше чем нихуя — погибло двое подростков, — поэтому он надеется, что хотя бы в этот раз сможет быть полезным не только в области пробирок и крови, но и в бою. Феликс с двумя колосками заглядывает из-за плеча в салон, убеждаясь, что все на месте и с оружием, и они трогаются. Хёнджин, устроившийся за пассажирским, смотрится рядом с Феликсом так правильно, что аж хочется потрепать их обоих за щёки, но Минхо, заметивший его сентиментальный настрой, быстро просит попуститься. С Минхо всё как-то абсолютно непонятно — он то уговаривает придумать заражённым названия, как собакам каким-то, то обзывается. Но в этой непонятливости удивительно легко — можно не подбирать слова, а выражаться простым и понятным человеческим языком. Сынмин тоже стебётся и шутит, но вечно придирается к формам вежливости («Да понял я, что к твоей королеве с уважением нужно, отъебись ты уже!»). Чонин слишком мелкий, чтобы шутить с ним о пошлятине, Чанбин слишком добрый, Чан слишком траурный. Лия и Черён на него вообще срать хотели, у Хёнджина Феликс головного мозга, а Феликс ещё более-менее, но последние дни какой-то слишком сконцентрированный на своём и отстранённый от мира сего. Короче, доёбываться остаётся только до Минхо — этим Джисон и занимается всю дорогу, чтобы не смотреть на то, во что превратился их город. — Я всё-таки считаю, — говорит Минхо с умной физиономией, разворачивая голову Джисона к окну, — что им нужны названия. Нормальные, а не та научная хуетень на латыни, которую ты мне затирал. — Им нужна пуля в голову, — отзывается Джисон, хотя изначально вообще хотел запротестовать. Ибо не охуел ли Минхо так о его познаниях в латыни отзываться? — Названия потом. — Нет, — упрямо тянет Минхо, удерживая его голову повёрнутой к окну. — Названия — это важно. Когда у всего есть имя, оно меньше бесит. — Это самая тупая психологическая теория, которую я слышал, — фыркает Джисон. Минхо усмехается и кивает подбородком в сторону мелькнувшей за окном витрины. — Вот смотри. Эти, которые по ясной погоде прячутся в зданиях, умные. Ждут, экономят силы. Их назовём… — он задумывается на секунду. — Кротами. — Логично, — признаётся Джисон. Минхо довольно ухмыляется, мол, видишь какой я находчивый, и переводит взгляд дальше — на одного заражённого, медленно бредущего по дороге и даже не обращающего внимание на проезжающую мимо него машину. — А эти, психи-одиночки, которые шляются по солнцу и тупят, — продолжает он. — Это бродяги. — Или туристы, — предлагает Джисон. — Ходят, смотрят, нихуя не понимают. — Туристы обычно хотя бы фоткают, — хмыкает Минхо. — А эти просто тупые. Они оба замолкают, глядя на третьего заражённого — тот стоит посреди тротуара, уткнувшись лицом в воздух, будто завис. Ни шагу, ни реакции — ему до пизды ровно так же, как бате за семейным застольем. Джисон уже собирается выдвинуть эту идею, когда Минхо с довольной лыбой выдаёт: — Это — Пак Сонджун. Джисон давится смешком — об этом своём однокласснике Минхо успел рассказать ещё во время поездки к исследовательскому центру. — Тот стоял так же. На физре, на алгебре, на выпускном. Пустой взгляд, ноль реакции, зато место занимает. — Боже, — Джисон вытирает глаза рукавом. — Когда это всё закончится, я ему лично принесу свои извинения. — За что? — За то, что из-за одного придурка он оказался самым реалистичным примером эволюционного тупика. Минхо самодовольно фыркает, и на пару секунд становится почти нормально — настолько, насколько вообще может быть нормально посреди мёртвого города. — Значит, запоминай, — подытоживает он. — Кроты, бродяги и Пак Сонджун. — Если кто-нибудь это услышит, — вздыхает Джисон, ловя душный взгляд сидящего неподалёку Сынмина, — нас точно не пустят в научную статью. — Зато мы знаем, от кого бежать, — пожимает плечами Минхо, — и от кого можно просто отвернуться. К торговому центру подъезжают в молчаливом напряжении. Дорога кажется Джисону какой-то слишком знакомой, а догадку подтверждает тяжёлый комментарий Хёнджина, уже когда они выгружаются: — Исследовательский центр недалеко. Нужно быть на чеку. Джисон вот ещё в машине был на таком чеку, что после этой фразы очко болезненно поджимается от страха — тот экспириенс пролития подростковой крови и безумного вождения Рюджин-си повторять не хочется, что и говорить о чём похуже. Ко входу в ТРЦ подходят, выстроившись по заранее обговорённому порядку — Минхо, Хёнджин и Феликс впереди, остальные посередине и Чанбин замыкающий. Оружие — какая-то продолговатая труба, утяжелённая привязанным к ней барахлом — почти болезненно впивается в ладонь, сердце своим биением таранит рёбра. Двери в ТРЦ распахнуты настежь — электричества нет, датчики слетели к хуям собачьим, впуская внутрь любого желающего. Жалюзи кафе, о котором говорил Феликс, подняты — помещение освещено, на первый вид даже без присутствия заражённых. От них только следы — кровавые, рвотные, несколько разорванных трупов у витрины с протухшими булочками другого заведения. Стена, как Феликс и предупреждал, возведена, а что за ней — неизвестно. Всё небезопасно и ненадёжно, как карточный домик — дунешь не так, и наебнётся тебе ж на голову. Хёнджин показывает жестом, чтобы все остановились и затаили дыхание — прислушивается. — Я пойду вперёд, вы ждите тут, — утвердительно шепчет Феликс и, не принимая возражений, уверенно идёт в сторону кафе. Джисон выглядывает из-за плеча Минхо, наблюдая за тем, как Феликс огибает морозильник с растаявшим мороженым и заглядывает внутрь кухни. Замирает, крепко-крепко сжимая оружие, мечется глазами от каких-то перчаток на машинке для смузи до кухонного помещения. Храбрится, но подрагивающие плечи выдают его страх сполна. Там, куда он смотрит, боясь даже пошевельнуться, стоят заражённые, пока не заметившие их присутствия. Джисон зыркает мельком на Хёнджина — на шее у того гуляют желваки напряжения, поза такая, будто тот вот-вот сорвётся к Феликсу, забив на план. Приходится действовать на опережение. Джисон выскакивает из-за Минхо, подбегает к Феликсу и заносит высоко оружие, когда заражённые, словно только сейчас проснувшись, звереют. Первый мчится на них, тянется руками через морозильник с мороженым. Джисон бьёт так сильно, что, когда заражённый мёртвым грузом оседает на полу, оружие врезается в стеклянную витрину, разбивая её. Феликс делает несколько шагов в сторону, шипя какие-то ругательства, но очень вовремя — второй переваливается через разбитую витрину, распрыскивая растаявшее мороженое. Секундный ступор отпускает выбросом адреналина — Джисон бьёт сначала по гниющим рукам, а затем по голове, пока и этот заражённый не валится на пол. Больше — никого и ничего, на них опускается гробовая тишина. — Ты видел, как я их? — нервно смеётся Джисон, выпуская из дрожащих рук оружие. Феликс кивает благодарно и уже открывает рот, чтобы что-то сказать, когда к ним с разъярённым криком Минхо подбегают остальные. — Ты совсем охуел или чё? Ты какого хуя сюда полез? Феликс сказал же, что сам разберётся! — Я — красавчик, — протестует Джисон. — Уложил сразу двоих заражённых, пока кто-то протирал штаны в засаде. Да и что могло случиться? Ты же рядом всё равно был! — Могло случиться, что в основном зале кафе находится больше таких спящих «кротов»! — Да там же солнце слепит, блядь! Просто признай, что завидуешь тому, какой я теперь крутой! — Ты — дебил, Джисон, — Минхо закатывает с раздражением глаза, оценивающе осматривая два трупа за витриной. — Лучше бы и дальше в штаны ссался, тогда не мешал хоть. Чтобы больше не геройствовал. — Так и скажи, что переживал за меня, милый, — Джисон подмахивает игриво бровями и шлёт воздушный поцелуй в пунцовую от злости мину. — Не переживай тут за тебя… — бурчит Минхо, но под неодобрительное покачивание головой всё же выдыхает. — Принцесска, нашёл ключ свой? — Да, он у меня, — Феликс, не глядя, переступает через бездыханные тела за витриной и выходит к ним со звенящей связкой в руках. — Теперь нужно пройти через эту дверь. — Сейчас вроде бы тихо, — Хёнджин показывает жестом, чтобы все замолчали, и прислушивается к тишине ТРЦ. Кивает. — Когда мы заходили, тоже тихо было, а там, — Минхо кивает в сторону трупов, — кроты. Так что не расслабляемся. — Тебе бы магний пропить, а то ты нервный какой-то, — подначивает Джисон и, подняв с пола оружие, начинает идти в сторону стены. — Феликс, давай ключ, я открою, — он высоко задирает ладонь, с готовностью ловить связку. Феликс бросает, но попадает вместо раскрытой ладони по лбу. — Прости! — виновато пищит тот, когда Джисон уже поднимает связку и уверенно марширует по маршруту. — Ничего, — отмахивается. — Но я круто их уложил, правда? — в груди разливается тёплая гордость за себя любимого. Столько всего получилось сделать за эти дни, если подумать. Прорыв в исследованиях, а теперь ещё и двух заражённых ликвидировал. Дальше будет вообще вместо Хёнджина на вылазки выбираться, чтобы Феликс лишний раз не нервничал. Вот такой он полезный. — Минхо, ты должен научить меня стрелять! Я задумываюсь о карьере телохранителя! — Нихуя я тебе не должен. У нас с патронами и так напряжно, чтобы их на твои влажные фантазии тратить, — бурчит Минхо и добавляет тише, хотя Джисон даже сквозь звон связки слышит: — Этому кофе больше не наливать. Подходящий ключ находится не с первого раза — их в связке много, и все друг на друга похожи. Пока остальные потихоньку подтягиваются к двери, Джисон, наконец, прокручивает правильный ключ, тянет на себя дверь и делает первый шаг внутрь. Замирает напряжённо. — Ребята, тут это… — он смотрит на светящиеся вывески магазинов, не зная, как подобрать слова. Делает шаг в сторону, готовясь пропустить остальных. — Тут свет горит, нам не нужно генератор искать, получается, — радостная улыбка тянет уголки губ к ушам. Джисон заражённых больше не боится, но со светом всё же спокойнее. Меньше мешающих факторов — быстрее управятся. — Это… — начинает Хёнджин, тут же запинаясь. Тишину ТРЦ разрезает рокочущий звук выстрела.

***

Сынмин рефлекторно отпрыгивает в сторону от прохода, Хёнджин кричит, чтобы кто-то держал дверь открытой, а Джисон лишь делает шаг назад, тут же хватаясь рукой с правой стороны живота. Его колени подгибаются, несколько громких жадных вдохов пробиваются в барабанные перепонки Сынмина сквозь оглушающее биение пульса — и Джисон падает на колени, сразу заваливаясь на бок. Сердце пропускает удар. Очередная пуля пролетает со свистом, врезаясь в преграду стены, и Сынмин, не думая, подбегает к Джисону. Хватает того за плечи, тянет в слепую зону — куда-то за придерживаемую Лией дверь. По ту сторону хлопает автоматная очередь — глухо, с металлическим отзвуком, будто стреляют по пустым бочкам. Минхо орёт что-то резкое, короткое, Хёнджин отвечает сразу, перекрикивая его, — пытаются понять, откуда стреляют, сколько их, можно ли высунуться. Эти слова не складываются в смысл, проходят мимо, как фоновый шум телевизора. У Сынмина перед глазами только Джисон, перепуганное лицо Рюджин-си и мельтешащая светлая макушка. — Что с ним?.. — шепчет Феликс, стягивая с себя куртку — готовится подложить Джисону под голову. Его взгляд мажет по дрожащему телу Джисона, замирает на месте под рёбрами, накрытом кровавой ладонью, и громко охает. — Боже… нет… Джисон дышит как загнанная лошадь: резко, жадно, широко распахнутым ртом и с хриплым присвистом на вдохе. Рука, вцепившаяся под рёбра, крупно дрожит. Между пальцами уже темнеет ткань — кровь быстро пропитывает кофту, расползается неровным пятном, горячим, слишком горячим, кипяточным. Лоб и виски блестят от пота, волосы липнут к коже — Рюджин-си нежно смахивает их, гладит успокаивающее по голове и шепчет что-то неразборчивое на грани с истерикой. Глаза Джисона широко раскрыты, но фокус всё время ускользает — то на Сынмине, то на Феликсе, то вообще куда-то мимо. — Слышишь меня? — спрашивает Сынмин, и собственный голос кажется ему чужим, слишком высоким. — Джисон, смотри на меня, пожалуйста. Феликс подсовывает под голову скрученную куртку, стягивает с плеч рюкзак. Сынмин укладывает Джисона осторожно, почти нежно, хотя времени на нежность нет. Колени у того подламываются окончательно, тело тяжелеет сразу, обмякая на полу мешком мяса. Джисон стонет от боли, но звук выходит уже не криком, а сдавленным выдохом — силы покидают того быстрее, чем летят в их сторону пули. Новая автоматная очередь, новый звук врезающихся в стену пуль и шипение Хёнджина. Сынмин пытается расстегнуть рюкзак дрожащими пальцами. Пуллер заедает — сердце пропускает гулкий удар, — потом всё-таки поддаётся с треском бегунка. Аптечка вываливается на пол, он хватает её, не глядя. Руки работают на автомате: перчатки, бинты, салфетки. Голова пуста и одновременно переполнена — мысли толпятся, давят, но ни одна не задерживается. — Не закрывай глаза, — почти умоляет он, наклоняясь ближе. Рюджин-си уже достаёт салфетки, начиная обтирать ими потную шею. Джисон закрывает сморщенные от боли глаза. — Эй, эй, нет. Не время спать, Джисон. Тебе нельзя закрывать глаза, слышишь? Потом отдохнёшь. Когда вернёмся. Расскажи что-нибудь, говори со мной, но только не засыпай, — собственный голос звучит жалобно умоляюще, но Сынмин просто не может сохранять спокойствие — ни тогда, когда на его руках погибает товарищ. — В сентябре везёт на дела, — хрипит Джисон, поглядывая на Феликса; тот прячет глаза в ладонях, по веснушчатым щекам катятся слёзы. Ударить бы по тупой светлой голове, чтобы не мешал своими всхлипами, да только у самого уже льёт соляной кипяток из глаз. — Я в свой день рождения однажды… выиграл у ректора бутылку вина в споре, — Джисон делает несколько коротких вдохов, закашливается — сквозь спазм выплёвывает густые кровавые сгустки Сынмину на руки. — Харин не пила алкоголь, а я… всю бутылку без закуски выпил… Рука с рёбер сползает, оставляя за собой тёмный след. Кровь липкая, скользкая; Сынмин чувствует, как она проступает сквозь бинты почти сразу. Тело будто и не собирается ничего останавливать. Феликс ассистирует сквозь слёзы — распечатывает новую упаковку бинтов, прикладывает к ране. — Мне тогда так плохо стало… Я вышел на балкон… подышать воздухом, и понимаю: не… встану… Зову Харин… она мне в панике ведро из-под… попкорна… в руки. Думал, душу… Богу отдам… Зато вино… халявное… не жалко… Вдохи становятся короче, неровнее. Каждый новый даётся тяжелее предыдущего, будто всю грудную клетку Джисона стягивает ремнями. Сынмин впопыхах сдирает остатки разорванной одежды, прижимает бинт плотнее. Рана на правой стороне, сразу под диафрагмой — печень. Из-за стены снова гремит выстрел, совсем близко. Стены вздрагивают, кто-то кричит: «Пригнись!» — но это всё далеко, не здесь. Сынмин, как ребёнок, забившийся с ладошками на ушах в угол, отказывается в происходящее верить. — Пить… — Джисон пытается что-то сказать, но вместо слов выходит только воздух. Губы бледнеют, испачканные в крови уголки дёргаются в слабой, нелепой попытке улыбнуться. — Пить хочу… Жить… хочу. У Сынмина внутри что-то обрывается, пробиваясь через все органы тяжёлой булыгой в желудок. Сердце то ли не бьётся вовсе, то ли бьётся настолько быстро, что сливается с гулом выстрелов и пульса в ушах. — Будешь жить, — он говорит слишком быстро, врёт — слишком нагло. — Феликс, в рюкзаке есть бутылка воды. Смочи ему осторожно губы. Придержи за голову, чтобы не захлебнулся. Джисон, — Сынмин набирает побольше воздуха, чтобы выдать им побольше лживых слов: — Я здесь. Всё нормально, слышишь? Всё будет хорошо, только не закрывай глаза. Он знает, что Джисон ему не поверит — никто не поверит, потому что актёр из Сынмина такой же плохой, как и врач. Пальцы Джисона холодеют, взгляд всё чаще уходит в пустоту между морганиями. Стон боли стихает, превращается в редкие, хриплые выдохи. Пересохшие губы слабо цепляются за мелкие капли воды. Грудь поднимается и опускается всё реже, всё спокойнее — душа медленно отдаётся в костлявые руки смерти. — Быстро… — едва различимо выплёвывает Джисон, пытаясь смотреть куда-то в сторону двери. Глаза закатываются и распахиваются по новой, а слов больше нет — только дыхание: ещё один короткий вдох, пауза — слишком долгая, невыносимая… и тишина, в которой выстрелы на фоне вдруг становятся беззвучными. Сынмин лихорадочно припадает ухом к груди, пытаясь уловить биение сердца; Феликс отбрасывает бутылку и хватается отчаянно за запястье, пытаясь нащупать пульс. Нет. Безжизненная тишина бездыханного тела. Смысл сказанного — последнего, что Джисон смог из себя вытолкнуть — врезается в сердце даже не остриём кинжала, а его тупой стороной прямо по центру. — Нет, Джисон, нет… — плачет Феликс, слабыми пощёчинами пытаясь привести того в чувства. Зрачки широко распахнутых глаз не реагируют больше ни на что. Сынмин встаёт на ноги, шатаясь. Будто почву из-под подошв выбили. Измазанные кровью — кипяточной, Джисона — перчатки падают на пол, запястья растирают солёную крошку на веках. Та царапается, разъедает кожу и щиплет очередным горячим потоком. Шаги даются с трудом, ноги атрофируются — для организма они теперь бесполезный рудимент, можно отнимать. До Минхо дойти так и не успевает — тот гремит последним, контрольным выстрелом, и они с Хёнджином срываются куда-то к эскалатору.

***

Минхо видит, как заваливается на бок Джисон, слишком медленно, будто они все — лишь герои фильма, который решили замедлить, чтобы подобрать красивый кадр для трейлера. Кадр, кстати, нихуя не красивый — у Минхо перекошенное от злости лицо, а у Джисона уродливое пулевое под рёбрами. Минхо успевает заметить, как Сынмин тащит того в сторону и вместе с остальными начинает оказывать первую медицинскую — ничего не поможет, если ранение в печень. Град выстрелов щедро осыпает стену, как бы намекая, что голову лучше не высовывать. Хёнджин предпринимает попытку, и сразу платится за дурость — ткань куртки на плече пулю приостанавливает, но от ранения не уберегает. — Дерьмо, — шипит сквозь зубы Хёнджин, зажимая кровоточащее плечо ладонью. — Передай оружие Чанбину! Хёнджину его разумное предложение как будто до пизды — он качает головой, останавливает вставшего наготове Чанбина и поправляет карабин на плече. — Вслепую стрелять будем. У них патроны не вечные, на перезарядке сможем нормально прицелиться. — У нас патроны тоже не вечные, Хёнджин. — Если есть идеи получше, самое время их озвучить, — Хёнджин выжидает пару секунд, которых оказывается слишком мало, чтобы собраться — совсем близко гремит новая очередь выстрелов, а где-то сзади слышится хриплый, почти безжизненный голос умирающего Джисона. — Делай, как я сказал. Стреляют плюс-минус в никуда — пустота, бездна, там дай Боже кому-то ногу отшибло, когда нужно, чтобы башку. Жгучая смесь злобы только сильнее распаляет желание выбежать из укрытия и свернуть каждому глотку. Один нюанс: при таком раскладе Минхо рискует помереть даже быстрее, чем Джисон. Тот наверняка пошутил бы о том, как это романтично — умереть в один день. Минхо сжимает рукоять оружия покрепче и рискует, выглядывая из-за стены. Всего противников пятеро: два знакомых лица мельтешат в разные стороны, перезаряжая револьверы, ещё двое выглядывают глушителями автоматов, а из засады — какого-то игрового автомата с плюшевыми игрушками — светится дульный тормоз снайперской винтовки и высокий конский хвост. Там женщина?.. Секунды раздумий едва не обходятся ему целым носом. Хёнджин пользуется моментов и стреляет в одного из мельтешащих. Кажется, тот, которого звали «копчёным», только что вышел из игры на выживание. Происходящее — бред даже не в квадрате, а в кубе. Они воюют против своих же в то время, когда главным врагом человечества являются озверевшие заражённые. И они, команда из восьми человек, блядь, не могут разобраться с четырьмя безрукими придурками. Потому что где-то позади Сынмин, Феликс и Рюджин борются за жизнь Джисона на неравных условиях со смертью, Лия лишь со страхом держит для них дверь, а Хёнджин не даёт Чанбину присоединиться. Минхо выжидает момент, когда автоматная очередь стихнет, и выглядывает из засады синхронно с Хёнджином. Два выстрела — ещё двое бездыханных тел. Осталась женщина-конный-хвост и какой-то бородатый дядька рядом с ней. Хоть бы на этом всё и закончилось, Минхо осточертело воевать против своих. Бородатый дядька ликвидируется благодаря необдуманному яростному порыву, а с женщиной оказывается намного сложнее, чем хотелось бы. Со снайперской винтовки могут стрелять военные, так точно — только высшего класса. Сидит там, блядь, чёрная лошадка с хвостом, ныкается за автоматом с игрушками, и не ебёт её вообще, что там, по другую сторону стены, умирает человек. Талантливый гематолог, душа компании, самый искренний и весёлый придурок, которых Минхо когда-либо знал. За Джисона в груди печёт просто адски. Минхо проверочно смотрит на свои рёбра, вдруг тоже пулю поймал, не заметив?.. Ещё минут двадцать назад они ржали вдвоём в машине, придумывая заражённым названия (пометка: придумать новые, эти Минхо слышать больше не сможет). Ещё минут десять назад Джисон рванул к Феликсу на помощь, а Минхо стоял, скрипя зубами, как на иголках, и кричал на него потом, потому что переживал. Потому что Джисон, блядь, для него не пустое место — вторая половинка души или часть той единственной клетки мозга, которую они делили пополам. Называйте как хотите, но Минхо на Джисона не плевать — ему за Джисона убивать хочется вопреки всем своим моральным принципам. Пули тратятся абсолютно бездумно — крошат стекло автомата и несчастных плюшевых уродцев. Лишь одна попадает женщине по руке. И тогда Минхо, не оглядываясь ни назад, ни на затаившегося Хёнджина, срывается с места на третьей передаче. Кривой неприцельный выстрел пролетает у самого уха, а затем женщина, впопыхах поднявшись на ноги, бросает винтовку и начинает убегать. — Стой, сука! — орёт Минхо. Стягивает тяжёлый карабин, отбрасывает в сторону и ускоряется, почти путаясь в своих ногах. Женщина, зажимая раненую руку здоровой, оглядывается, пытается бежать быстрее, но Хёнджин не даёт — останавливается, прицеливается и стреляет в голень. Женщина падает с визгом навзничь, когда Минхо уже подбегает и, запрыгнув сверху, начинает бить по лицу. — Тварь! — солёные слёзы — Минхо теряет момент, когда срывается на истерику — скатываются к искусанным губам, пекут там слабо. В груди боль сильнее в разы. — Ты убила моего друга, тварь! Бьёт не дольше минуты — силы кончаются вместе с теми временами, когда Джисон был жив и держал на плаву своими шуточками. На морщинистом женском лице места живого нет так же, как и на его костяшках. Всё в кровоподтёках и свежих синяках. — Вы убили моих сыновей, что ещё я должна была делать?! — истерично кричит она, и Минхо только сейчас замечает, что по щекам её катятся реки слёз. Мозг что-то там вспоминает, крутит колёсики извилин, пока до Минхо наконец не доходит — те подростки в исследовательском центре были её сыновьями. Старший тогда что-то затирал младшему про мать, а Минхо был слишком напряжён и сконцентрирован на своём, чтобы обратить на эту деталь внимание. — Вы убили моих мальчиков! — женщина закашливается, переваливается на бок и, пряча расквашенное лицо в окровавленной ладони, срывается на громкие рыдания. — Вы могли оглушить их, связать, запереть — что угодно вы могли сделать! Но вы убили их! Вы отняли жизнь моих невинных детей, которые вам даже ничего не сделали! Вы — настоящие сволочи! Твари! Могла бы, всех вас бы перебила! Я ненавижу вас, вы их убили!.. — Я их убил, — спокойно поправляет Хёнджин, помогая Минхо подняться. — А Джисон — парень, которого ты, сука, застрелила, был учёным. Он твоих сыновей и пальцем не тронул, он наоборот пытался им помочь. — Так это ты… ты убил моих мальчиков! — кричит женщина, захлёбываясь слезами. На долю секунды Минхо видит в ней не убийцу друга, а обычную мать, потерявшую своих детей. На долю секунды он понимает её, пока Хёнджин холодно и сухо обрушивает на неё правду: — Твои «товарищи» пытались убить нас, ваш глава почти изнасиловал нашу подругу, а твои сыновья вопреки всем доводам и фактам всё равно напали на нас. Ты сама виновата, что связалась с теми людьми — они обрекли твоих сыновей на смерть. Женские рыдания разбавляются болезненными стонами тех, кого они не добили. В голове у Минхо царит такой хаос, что… Ему нужно умыться, нужно на свежий воздух и покурить. Ему совершенно не нужно разбираться в горе матери, потерявшей детей, потому что эта же мать является убийцей Джисона — и она заслуживает мучительную смерть. — Оставим её здесь, — Хёнджин останавливает Минхо за плечо, предотвращая продолжение избиения. — Её судьба — не наше дело. Пусть с ней разбираются заражённые. — Застрели меня, молю! — верещит женщина, ползя в их сторону. — Я хочу к сыновьям, я не хочу становиться… этим. — Не станешь, — успокаивает Хёнджин. — Тебя сожрут со всеми потрохами. Я не хочу отбирать ещё одну жизнь. Минхо, пошли, — Хёнджин закидывает его руку себе на плечо и разворачивает к стене. Идут, кажется, вечность — ноги отнимает, в ушах всё ещё звенит рокот выстрелов и крик женщины. Минхо не хочется говорить с остальными — оставляет это дело Хёнджину. Удивительно, что тот лишь молча сканирует мёртвое тело Джисона нечитаемым взглядом и начинает обрисовывать ситуацию так, будто прогнозирует погоду. У Минхо нет сил уже ни на что, ему ничего не хочется — просто лечь на холодный пол и ждать, пока боль пройдёт. Однажды ведь всё пройдёт, не так ли говорил Хёнджин?.. Сынмин его состояние либо не считывает, либо ему глубоко похуй — отводит, держа за локоть, к холодному, перепачканному в крови телу Джисона. Минхо смотрит в стеклянные глаза, ещё недавно сиявшие энтузиазмом и почти детской гордостью за маленький подвиг, и закрывает их навсегда одним движением ладони. Помыть бы рот с мылом, забрать бы все колкости назад, может, хоть тогда станет легче. Пусть пьёт свой кофе литрами, пусть рыдает, как истеричка, пусть тратит патроны на глупые фантазии, где он главный герой боевика, только бы дышал, только бы продолжал греть сердце разными глупостями!.. Как назло Минхо начинает слышать ровно в тот момент, когда Сынмин произносит добивающее: — Джисон пытался позвать тебя. Это были его последние слова.