Портреты – всё, что от них останется

Правое плечо, обрамлённое рваным кружевом кожанки, печёт и сочится алым дождём. Капли крови стекают по локтю ниже, капая с пальцев на пол, где вместе с его смешивается чужая — Джисона. Джисона, который отправился на покой в пушистые облачные одеяла и балдахины. Джисона, которого с ними больше нет. Хёнджин воспринимает его гибель как данность — без доли фатализма вообще сложно нынче. Одна глупая смерть предотвратила несколько, послужила топливом ярости, чтобы расправиться с теми, кто создавал проблемы. Одна смерть стала напоминанием о том, что любой из них может погибнуть в самый неожиданный момент — и не обязательно от укуса заражённых. Одна смерть — ведро ледяной воды — закаляющая дух на явно не светлое будущее. С руки капает на пол и, всё ещё воспринимая смерть Джисона как данность, Хёнджин остаётся единственным, кто сдерживает слёзы успешно. Феликс успехом не пользуется — окровавленная ладонь мажет по солнечным отметинам, давит на размытые края губ, пытается глушить громкие всхлипы. Толку-то? Из всех стрелявших придурков у одной только снайперши был глушитель — шуму наделалось столько, что победа в перестрелке об успешности их выживания говорит примерно нихуя. Прогноз на дальнейшие сутки выглядит паршиво — синоптик, конечно, завуалированно ситуацию описывает: наблюдаются сильные осадки в виде толп заражённых, ожидается ураган класса четыре или пять, рекомендуется уехать из провинции или спрятаться глубоко под землю. Чанбин приходит в себя первым — смахивает скупые слёзы и отходит от бездыханного тела. К нему Хёнджин и обращается: — Я выйду на разведку. — А плечо? — А плечо потом. Присмотри за остальными, я быстро, — Хёнджин кивает в сторону Феликса, отряхивает руку псом, искупавшимся в луже, и марширует к выходу из ТРЦ. Правая скользит по бесполезному карабину — там если хоть два патрона осталось, было бы славно. Хватит пустить в двух самых резвых и дать дёру. В идеале, конечно, хочется успеть перепарковаться к служебному, но для идеала нужно уметь водить машины и помнить планировку здания как Отче наш. Хёнджин может разве что угрохать их единственный шанс на спасение, идеалом от него и не пахнет. Пахнет сейчас только с улицы — густеющим от сладковатой вони воздухом. Условия для салок какие-то неравные — салок непропорционально много, и все они стремительно приближаются к зданию ТРЦ. Небольшая группка уже толпится у входа под козырьком навеса, рычит и рыпается, но зайти не решается. Дневной свет отпугивает нечисть, прямо как в детстве — если включить ночник, монстр под кроватью передумает ужинать твоей маленькой нежной ножкой. Однако батарейка у ночника не вечная, это важно учесть. За потраченные на разведку минуты меняется слишком многое. Феликс находится в дверном проёме стены, внимательно смотрящим на заливающуюся слезами убийцу и отчаявшуюся мать. — Ликс. Хёнджин останавливается рядом, смотрит не без боли в опухшие от слёз глаза. Карие стёкла дома чужого подсознания не светятся больше гирляндами и уютными огоньками. В них ни страха, ни даже отчаяния. Будто затянули матовым покрытием — ничего не просвечивается, не заглянуть больше в дом, если не пустят. Хёнджину нужно, чтобы его впустили — Феликс не заслуживает вариться в адском котле в одиночку. — Нужно обработать твоё плечо, — голос сухой и шершавый, как нешлифованная фанера — загоняет занозы глубоко под кожу. Прикосновение к ране — подорожник и микстура обезболивающего. — Подождёт, — Хёнджин отмахивается и тянет Феликса чистой рукой за волосы к себе. Одеревенелое тело впечатывается бездушным бруском, палки рук смыкаются ненадёжно за спиной. Мысль, что на месте Джисона мог оказаться Феликс, режет изнутри и подпитывает эгоистичного фаталиста. — Как обстановка снаружи? Дерьмо? — сразу же догадывается Феликс, не давая Хёнджину хоть слова вставить. — Сынмин сказал Минхо, что Джисон звал его перед смертью. Иди к ним, ты нужен Минхо. Феликс не даёт ему возразить — просто ставит перед фактом, командует, навешивая обязательства, способные выбить из Хёнджина трезвость. И переступает через порог, не проронив больше ни слова. Его всего ведёт из стороны в сторону, шаги ложатся неровными кирпичами на замаранную плитку. Вот-вот — и ляжет пластом на место поднятого пистолета. Хёнджин следует тенью, пока Феликс на ходу переключает что-то в механизме пистолета. Датчики считывают траекторию и ход чужих мыслей запоздало — в их коде нет сценария, где Феликс наставляет дуло на женщину. — Оставь её, — «Руки от крови отмыть больше никогда не сможешь», — застревает в глотке вместе с липким комом. — Она может создать шум. Я не хочу больше смертей. Феликс на секунду прикрывает веки, примеряется дрожащей рукой к расплывшемуся в блаженной улыбке лицу — и стреляет. Кровь летит на лицо и руки. Их никогда больше не отмыть, она будет мучить в кошмарах и напоминать о гибели товарища. Женщина, на чьём лице навсегда застыло безумное выражение блаженства, обмякает на полу. Под головой растекается лужа, но топит далеко не пол — Хёнджин видит, как стёкла Феликсовых глаз наполняются до краёв алым. Выстрел рикошетит от стен, и Хёнджину чудится, будто звук прошёлся по нему самому — по костям, по не успевшему появиться шраму, по чему-то сокровенному и едва тёплому внутри грудной клетки. Феликс стоит неподвижно, с вытянутой рукой, и пистолет в его пальцах больше не сдаётся Хёнджину чужеродным — будто он всегда там и был, и пальцы эти под него создавались. Лицо у Феликса спокойное, но выражение — полностью отсутствующее. Как после целого косяка с индикой — за время службы и новичков-наркоманов повидать пришлось. И именно это выражение — спокойствие в нём — ужасает Хёнджина сильнее, чем если бы Феликс сорвался на крик и истерику. Потому что спокойствие это на лице Феликса — солнечного и сердобольного, — и Хёнджин слишком хорошо понимает, что это не контроль, а пустота, в которой больше не за что зацепиться. — Ликс, — зовёт тихо, пытаясь заглянуть в пустые глаза. Тот не оборачивается сразу. Плечи опущены, дыхание ровное, и только спустя несколько секунд Феликс медленно поворачивает голову, смотрит так, будто Хёнджин — элемент интерьера, всего лишь стол или раздолбанный автомат с игрушками, что-то существующее, но не требующее реакции. — Теперь она точно никого не убьёт, — говорит он ровно — без нажима, без попытки оправдаться. Просто констатация факта — как прогноз погоды или отчёт о расходе патронов. Хёнджин хмурится и делает несколько шагов к Феликсу. — Ликс, — повторяет он уже настойчивее, — посмотри на меня. Феликс поднимает глаза, и в этот момент Хёнджин понимает, что именно изменилось окончательно — Феликс больше не ищет в чужом взгляде поддержки, не тянется, не ждёт, что удержат. Он уже всё сделал сам. Пистолет с глухим стуком падает на пол. Феликс отшатывается назад, только сейчас начиная чувствовать вес собственного тела, спотыкается об обломок чего-то и опускается на колени — жест то ли раскаяния, то ли полной потери контроля над собой. Ладони упираются в пол — и тут же Феликс отдёргивает их, сморит с отстранённым недоумением. Хёнджин оказывается рядом мгновенно — опускается перед ним и обхватывает крепко за плечи, притягивает к себе так резко, что самому становится больно в раненом плече. Феликс не сопротивляется, но и не отвечает сразу — его тело тяжёлое, инертное. И только спустя пару секунд он всё-таки подаётся вперёд, утыкается лбом куда-то Хёнджину в грудь и дышит туда неровно. — Я не хотел, — рваное, но не истерическое. Точно ребёнок совершивший дурость, но ещё не осознавший масштаб и тяжесть последствий. — Я не хотел, но… но если бы я не выстрелил, кто-то другой умер бы. Я больше не могу, я не хочу больше, Хёнджин… Хёнджин сжимает его крепче, ладонью упирается в затылок, не давая отстраниться — если отпустить, Феликс развалится подобно песчаному замку. — Я знаю, — отвечает он, повторяя для убедительности ещё два раза и поглаживая лихорадочно по затылку. — Я знаю, что ты не хотел. Я верю тебе. Несколько секунд они так и остаются — посреди крови, тишины и мёртвых тел тех, кто должен был стать их союзниками. Снаружи слышится рёв заражённых, остальные начинают копошиться, потихоньку перебираясь к ним за стену. Хёнджин первым выдыхает, отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть Феликсу в лицо и стереть с солнечных отметин свежую кровь — Джисонова к ним присохла давно. — Нам нужно уносить отсюда ноги. Феликс медленно кивает, поднимается с его помощью. На пересказ произошедшего Хёнджину требуется лишь одно сложное многочленное предложение — нечего чтить словами память тех, кто даже зваться «человеком» не заслуживает. Пока остальные переваривают информацию, Хёнджин обходит углы помещения — и натыкается на мигающие камеры. Как и тогда — в исследовательском центре — их выследили. Остаётся только надеяться, что они перебили действительно всех до единого. Тратить патроны на расстрел камер — нецелесообразно, когда за стенами ТРЦ толпятся сбежавшиеся на звук заражённые. О них Хёнджин рассказывает уже больше. — Сейчас их не так много, как могло бы быть ночью. Они не решаются зайти внутрь из-за освещения, но как долго это продлится и не приспособятся ли они — мы знать не можем. То что Джисон, обладавший всеми важными наблюдениями, больше не может поделиться ими в самый нужный момент, ощущается острее. Осознание проезжается по всем волной коллективной тоски. — Я предлагаю следующее: сносим ко входу всё работающее от батареек освещение, находим дрон, что-нибудь для проигрывания музыки и отгоняем их как можно дальше отсюда. Собираем всё по списку, как и планировали, и возвращаемся. — Думаешь, успеем до заката? Сынмин смотрит скептично. Это звучит так же чужеродно, как выглядел пистолет в Феликсовых пальцах — за ставящие под сомнение вопросы всегда отвечал Минхо, который сейчас тупит опустошённый взгляд в носки ботинок и находится головой где-то в ворохе облачных покрывал и балдахина. Вместе с Джисоном. — Если приступим прямо сейчас, шансы имеются. — Ехать час, — оспаривает Сынмин. — Мы потеряли слишком много времени из-за… — голос ломается и останавливается рыбной косточкой поперёк горла; скептичный взгляд пинает одно из тел. — Приступим прямо сейчас. Мы с Феликсом займёмся освещением, вы пока соберёте продукты и одежду. — Тогда пусть Феликс пока поищет освещение, — встревает Рюджин, — а я перевяжу твоё плечо. Нельзя оставлять его так. Спорить никто не начинает — решение разносится по помещению негромким эхом и распадается на конкретные действия. Все расходятся, как актёры по позициям отрепетированного сценария, хотя репетировать подобное никто и никогда не хотел. Шаги растворяются между рядами магазинов, шуршание пакетов и скрип тележек постепенно вытесняют тяжёлую тишину. Рюджин молча кивает и жестом указывает Хёнджину сесть на ступеньку эскалатора. Работает без суеты и комментариев, не задаёт вопросов и не ищет глазами подтверждение стабильности его состояния — в этом есть что-то почти милосердное. Куртка стягивается с плеча осторожно, ткань липнет к ране, и Хёнджин на мгновение сжимает зубы. Пуля хорошенько прошлась по коже, благо, что не навылет — тогда о руке можно было бы забыть, как и о своей полезности группе. Рюджин обрабатывает рану тщательно, но быстро, пальцы у неё уверенные, движения экономные. Хёнджин благодарит тихим «спасибо» — не за махинации, а за равнодушие и молчание. Начни Рюджин рассказывать о Джисоне, было бы плохо и бессмысленно — навязанным чувством вины за прагматизм мёртвого к жизни всё равно не вернуть. Он навсегда останется там — за дверями. Феликс возвращается не сразу — с его ухода проходит около пяти минут. Когда он появляется на горизонте, тележка перед ним пустая, и это замечается раньше, чем выражение лица. Он идёт медленно, взвешивает каждый шаг и останавливается в нескольких метрах рядовым солдатом — руки по швам, голос ровный: — В электронике бардак, — интонация как у диктора, зачитывающего сводку. — Большинство стеллажей перевёрнуты. Освещение найти можно, батарейки тоже, но дроны… они под завалами. И те, что видно, уже не в рабочем состоянии. Он замолкает, не добавляя ни предложений решения проблемы, ни эмоций — просто передаёт информацию и ждёт, что с ней сделают дальше. Хёнджин с удовольствием бы просто выкинул её — груз ответственности давит на виски вселенской усталостью, хочется просто лечь и не вставать. Раз уже сгорел сарай, пусть горит и хата. Но тяга к жизни и остаточное тепло чувств не дают отчаяться — перебирают вместо рациональности варианты, которых слишком много. И каждый из которых заканчивается одинаково паршиво. Рюджин затягивает повязку, проверяет узел и только после этого отступает на шаг, давая понять, что закончила. Хёнджин благодарит её коротким кивком и поднимается. — Тогда так… — начинает он после короткой паузы — больше для того, чтобы собраться с мыслями, чем чтобы привлечь внимание. — План с дронами можно считать мёртвым. Смотрит на Феликса, на Чанбина и Лию, находящихся поблизости, и медленно, уже увереннее, продолжает: — Мы не успеем провернуть что-то новое до заката. Рисковать сейчас, находясь на эмоциях, — плохая идея. Освещение у нас будет, двери можно укрепить и заблокировать, пространство большое. Я предлагаю остаться здесь на ночь. Переждать в служебном помещении — и желательно на втором этаже. Чанбин и Лия быстро находят остальных, пересказывают на ходу услышанное. Реакции разные, но возражений не возникает. Сынмин скептично хмурится, Рюджин устало выдыхает, Минхо всё так же молчит. Ни у кого не хватает сил спорить с очевидным. — Утром, — добавляет Хёнджин, — на трезвую голову подумаем, как быть дальше. Сейчас главное — пережить ночь. Феликс кивает первым — принимает слова как данность, так же, как Хёнджин принял смерть Джисона. Группа снова постепенно распадается на движения и задачи, а Хёнджин концентрируется взглядом на Феликсе. Впереди ночь, и все из них нуждаются в отдыхе, но в приоритете — те, кого сильнее приложило по менталке. То есть все, кроме него самого. Нужно запастись сигаретами и обзавестись зажигалкой — для него эта ночь будет дольше, чем просто несколько часов темноты.

***

Чонина не берут на вылазку, оставляя охранять ветеринарную клинику от нежданных гостей. Искренне желая быть остальным полезным, это решение, принятое без его согласия, Чонин принимает слишком близко к сердцу. Когда они были в доме Чана, он допустил огромную ошибку, подвергнув остальных — а в особенности Хёнджина, Минхо и Феликса — огромной опасности. Должно быть, его не брали на последующие вылазки именно по этой причине — в целях предотвратить ещё больше таких «косяков». Чонин хочет вносить свой вклад в выживание их группы в той же мере, что хёны и нуны. Чанбин, Хёнджин, Минхо и Чан отвечают за физическую силу, стратегии и бой. На их плечах находится самый тяжёлый груз из всех возможных — обеспечивать безопасность таких как Чонин. Рюджин, Сынмин и Джисон работают из тени, но их наблюдения и знания о вирусе намного важнее, чем может показаться на первый взгляд. Лия и Черён организовывают пространство для выживания и распределяют припасы. А Чонин… Чонин не может ничего из этого. Ему хочется быть таким же крутым, как хёны, быть тем, кто прикрывает спины, умудряясь при этом выбираться даже из самых сложных и опасных положений. Ему хочется почувствовать вес оружия в руках, научиться им пользоваться — всё равно ведь повзрослел, что теперь до его пятнадцати лет? Он может быстро бегать! Когда почти все уезжают, Чонин делится этими мыслями с Черён — женщиной, которая стала ему почти как мать. Но она лишь смеётся снисходительно и треплет по волосам, лишая все его мысли веса: — Ты не хочешь оказаться на месте Хёнджина и Минхо, поверь мне. Думаешь, они счастливы нести это бремя? Их косяки влекут за собой куда больше последствий, и разгребать их потом приходится тоже им. — Хёны косячат куда меньше, чем я. Черён тяжело вздыхает и ненадолго замолкает, о чём-то думая. — Ты придумал схему с дроном — и она сработала, когда ты этот дрон нашёл и воспользовался им. Хёнджину и Минхо понадобилось бы куда больше времени, чтобы придумать подходящий план. — Но я подставил их, когда хлопнул дверью. Если бы… — Никаких «если бы», Чонин-а. В планах Хёнджина и Минхо столько подобных «если бы», что это лишь вопрос времени, когда что-то пойдёт наперекосяк. Их вклад в наше выживание огромный — и ты должен радоваться, что благодаря их жертве можешь не переживать. Дай себе побыть ребёнком хотя бы так. Слова Черён оседают глубоко внутри — пылью после встряски старого ковра. Чонин часто помогал маме выбивать такой, не понимая, почему его нельзя просто выкинуть. Ни эстетики, ни какой-то очевидной пользы. Зато плакаты его якобы стены портили. Чонин следует за Черён на кухню — что ему ещё делать, кроме как помогать с готовкой? Это одна из немногих сфер жизни, где он по-настоящему полезен. Черён вручает ему набор размороженных овощей, и он кладёт их в миску с водой, оттирая скорее не грязь с них, а собственное чувство вины. Нож ощущается непривычно тяжёлым — и этот малый вес не имеет ничего общего с оружием, о котором он мечтал раньше. Здесь нет адреналина, нет риска, нет ощущения героизма — только необходимость нарезать морковь ровными ломтиками, чтобы всем хватило и чтобы Черён потом не ворчала, что он кромсает драгоценные продукты как попало. И это, наверное, для него действительно лучше, чем гора обязательств, возложенная на плечи хёнов. Черён двигается по кухне уверенно, почти бесшумно. Она рассказывала, что владела раньше рестораном, и Чонин не мог представить её в каком-либо другом пространстве — среди кастрюль и пара Черён казалась максимально спокойной и счастливой. Она то подвинет что-то, то подольёт воды, то поправит его локоть, чтобы не упирался в край стола, и в этих жестах никогда нет ни показной заботы, ни сюсюканья — только присутствие надёжного взрослого, который считает его своим и не собирается это объяснять или доказывать. Она вела себя так с первого дня, как они здесь оказались — не спрашивала, готов ли он принять её как мать, не требовала благодарности и не пыталась умышленно заменить тех, кого уже нельзя вернуть. Черён просто была рядом, кормила, докладывая ему из своей тарелки добавку, поправляла одеяло, чтобы не простыл, ругала за глупости и хвалила за мелочи, которые никто другой не замечал. Это исцеляло Чонина. Он понимает, что если бы не Черён, он, возможно, так и застрял бы в этом ощущении потерянности — между прошлой жизнью, где были родители, школа и дурацкие планы на будущее, и настоящим, где всё это исчезло из-за тупой болячки. Ему даже страшно представить, каким бы он стал без её поддержки. Лия-сонсэнним тоже была рядом, однако по-другому — её Чонин знает как свою учительницу и иначе никогда не воспримет. Едят втроём — без разговоров о вылазке. Чан выглядит уставшим, но собранным, шутит через силу и убирает за собой посуду, лишая Чонина возможности подкормить иллюзию собственной полезности. Снаружи темнеет слишком быстро, и Чонин замечает это только тогда, когда в клинике становится ощутимо холоднее без присутствия ещё восьми человек. Ощущение неправильности уже на этом этапе грызёт внутренности, но накрывает полностью не сразу. Поначалу Чонин просто чаще поглядывает на часы, насчитывая часы с момента отъезда, потом — начинает прислушиваться к каждому звуку снаружи, ожидая услышать знакомый гул мотора. Когда становится очевидно, что остальных до сих пор нет, тревога повисает в воздухе испортившейся патокой. Чан и Черён перестают делать вид, что всё в порядке, о чём-то перешёптываются, но в курс дела его не ставят. Словно Чонин и так не понимает, что остальных подозрительно долго не, и что это явно плохо. — Уже поздно, — вздыхает Чан. — Если они вернутся ночью, я буду у входа. А вы ложитесь спать. Не спрашивает — просто берёт на себя это решение так спокойно, будто не боится, что они останутся лишь втроём. Черён кивает с благодарностью, и Чонин чувствует укол стыда за то, что в глубине души рад, что не ему придётся караулить всю ночью. Хорошо бы, если остальные всё-таки вернутся в ближайший час. Он устраивается на импровизированной лежанке недалеко от Черён, укрывается одеялом и долго не может уснуть, ворочаясь и слушая, как она тихо двигается поблизости, выключая свет в комнате и напоследок о чём-то переговариваясь с Чаном. Когда она наконец садится рядом и накрывает его плечо краем своего пледа, он цепляется за этот жест, как за спасительную соломинку. — Нуна, — шепчет он, чтобы не нарушить тишину. — А что если остальные не вернутся? — Даже не представляю, Чонин-а, — так же тихо отвечает она. — И не хочу представлять. Если они не вернутся… Мы не просто лишимся защиты и надежды на излечение — мы лишимся товарищей. Я не хочу знать каким будет мир без них и Чанбина. Она замолкает на пару секунд и проводит мягко по его волосам рукой, разглаживая вихры, как делала уже сотни раз. — Утро вечера мудренее. Обо всём подумаем завтра. Сейчас лучше уснуть. — Я не могу. Мне страшно, — честно признаётся он. — Мне тоже, — ответная честность. — Но нужно попробовать. Рука Черён находит его под одеялом, укладывает себе на живот и начинает поглаживать самими кончиками. Вверх и вниз — от пальцев до локтя, медленно и размеренно. Чонину это напоминает о раннем детстве. Однажды отец показал ему передачу о скорпионах и чёрной вдове, из-за чего он не мог уснуть всю ночь, видя в не освещённых ночником углах рои пауков. Уже под утро он прибежал к родителям в спальню, стал плакаться сонной маме, а она лишь гладила его по руке и напевала что-то убаюкивающее. В раннем детстве эта ночь казалась кошмаром наяву, но сейчас, проваливаясь в тревожный сон от незамысловатых движений Черён, Чонин вспоминает о ней, как о чём-то бесконечно тёплом и уютном.

***

Феликс инстинктивно прячется за Хёнджином, когда гремит первый выстрел. Ничего не понимая, он сохраняет ясность рассудка, а потому видит, как Сынмин спешно оттягивает полулежащего Джисона от прохода, и бежит следом. Сбрасывает рюкзак с аптечкой, стягивает курточку, скручивая и подкладывая Джисону под голову. Мысли собранные, действия механические — выброс адреналина делает всю работу за него. И только увидев расположение пулевого ранения, сознание Феликса начинает мутнеть, затягиваясь тучами чего-то непонятного. Иметь высшее медицинское или его дурацкий сертификат с курсов первой помощи не обязательно, чтобы понимать — без госпитализации и хирургического вмешательства шансы выжить равны нулю. В лицо прилетает кирпич контраста — ещё недавно они сидели за одним столом, слушали скачанную на Джисонов телефон музыку и его смех и препирательства с Минхо. Ещё минут пятнадцать назад, когда Феликс замер, не решаясь убить своего друга, Джисон спас ему жизнь и, кичась своим подвигом, доводил Минхо привычно до ручки. Сейчас же Джисон лежит в луже своей крови и даже так пытается шутить. Рассказывает историю об удачных сентябрьских делах, которую так и не рассказал полностью во время их первого нормального разговора. И умирает с именем Минхо на устах. Он не понимает. Эта мысль крутится без начала и конца, вытесняя всё здравое из головы. Феликс в этой жизни не понимает вообще многого. Не понимает расизма, не понимает гомофобии — почему другим было дело до того, откуда человек и кого любит? Друзья говорили, что он слишком наивный и добрый, объясняли причины на исторических и психологических примерах. Но Феликс продолжает не понимать даже сейчас. Почему люди — говорящие, мыслящие, те, с кем можно договориться, объединиться, пережить эту чёртову катастрофу вместе, — решили, что проще убить? Разве то, что психика отталкивает всё новое и неизвестное, оправдывает и убийство себе подобного? Или, быть может, дело в Павле I и русской колонизации Аляски? Бомбардировке Хиросимы и Нагасаки или Второй Мировой?.. Почему именно Джисон? Почему кто-то решил, что имеет право выбирать, кто сегодня лишний? Если бы это были заражённые, было бы проще. Они не выбирают — просто существуют, как болезнь или цунами. Но здесь не было ни вируса, ни сдвига литосферных плит — только холодный расчёт и осознанное решение, принятое кем-то, кто мог бы после этого спокойно поесть и пойти спать. Феликс протяжно всхлипывает, утыкается в чужую грудь — огромное сердце за рёбрами больше не отбивает незамысловатый мотив. Коленные чашечки упираются в твёрдость пола, склизкие руки мажут по лицу — своему и чужому. Мир теряет объём, его плоскость схлопывается тяжёлым томом, меж сухих бездушных страниц не буквы, а невозможность поверить, что всё это происходит на самом деле. Феликс всегда искал свет — в людях, в их неискренних обещаниях, в затянутом тучами небе и на днище Марианской впадины. Всегда верил в лучшее — что даже самый запутанный, тёмный и грязный лабиринт заканчивается выходом и солнцем. Но сейчас свет кажется каким-то далёким, теоретическим, существующим где-то за границей его восприятия или в параллельной вселенной. Может, в конце туннеля, по которому, борясь за жизнь, невольно полз Джисон. Плач выдыхается сам, но вызванная чувством несправедливости боль не проходит. Феликсу просто не остаётся, чем плакать. Он смахивает окровавленными руками слёзы, замечает на периферии замыленного зрения Минхо, сгорбившегося над безжизненным телом, и инстинктивно ищет Хёнджина. Тот находится у входа, за стеклом которого толпятся заражённые, и Феликс решает не подходить — не из-за страха перед заражёнными, они-то сейчас самые безобидные твари. Чугунные ноги зачем-то несут не принадлежащий ему мешок костей и органов к стене. Женщина — убийца Джисона — лежит на полу и захлёбывается слезами. Слёзы её крокодильи, в них нет искренности, раскаяния или боли — биологическая жидкость, на какой-то процент состоящая из соли. У неё прострелены рука и нога, лицо расквашено в мясо — и это лишь царапина на фоне той огромной вареди, оставленной на организме их группы. Ей сохранили жизнь, так какого чёрта она плачет? Чем дольше Феликс на неё смотрит, тем сильнее ощущает, как в груди поднимается что-то новое и незнакомое. Это не боль и не отчаяние больше — это тяжёлый и жгучий нефтяной концентрат злости, пугающий сильнее, нежели всё происходящее до этого. Неужели Минхо и Хёнджин испытывают то же самое? Как они ещё не сошли с ума? Феликсу кажется, что он уже — это пугающее чувство не вытесняется, сколько бы он на него внутренне ни давил. И самое ужасное в этом чувстве — он ничего не может с ним сделать, а сделать что-то нужно, и эта нужда осязается физически. Кулаки чешутся от какого-то первобытного инстинкта и злости на плачущую женщину. В нём никогда не было места для этого — для желания причинить вред, для мысли, что кто-то заслуживает смерти. Все, даже самые плохие люди находили под его адвокатством оправдание или мизерную долю понимания. Феликса страшит, что для этой женщины в нём не осталось ничего. Голос Хёнджина — такой нежный и обеспокоенный — звучит словно из-под толщи воды. Наверное, там и оказались Феликсовы чаша справедливости, моральный компас и мягкое сердце. Взгляд скользит по плечу — по алому пятну на коже любимого, кажущемуся смертельным ранением, — но вместо заботы или искренней радости за то, что Хёнджин не оставил его одного в этом мире, Феликс отвечает что-то по методичке. Хёнджин отмахивается и завлекает его в объятия. Наконец-то за рёбрами, к которым он прижимается, работает мотор жизни. Уцелевшая часть Феликса пищит и топает ножкой, требуя объяснений. Почему женщина плачет? Почему убила Джисона? Связана ли она с тем инцидентом в исследовательском центре? Разбитая часть — просит Хёнджина вернуться к остальным и отвернуться, чтобы он не видел его таким. Хёнджина его новизна не страшит. Такой храбрый и сильный, как он только всё это дерьмо выносит? Лучший мужчина в мире почему-то выбирает оставаться рядом даже когда Феликс поднимает с пола пистолет, неумело переключает в нём что-то и спустя секунды заминки стреляет, выбешенный улыбкой на лице убийцы друга. Выстрел оглушает окончательно — Феликс едва ли может расслышать биение собственного сердца. Пистолет выпадает из рук, язык выдаёт бредни парализованного, а чугунные ноги внезапно теряют вес. Кажется, Хёнджин просит на него посмотреть. Кажется, просит не единожды, искренне напуганный его состоянием. Или содеянным — ты убил человека, Феликс. Он делает несколько шагов назад, цепляется за обломок чего-то и падает на колени. Боли не чувствует — только руки Хёнджина на себе и мажущие прикосновения к перепачканному в крови лицу. — Я не хотел, — выползает изнутри с трудом — врать до сегодняшнего дня Феликс не умел. Он бормочет что-то ещё, окутанный родным теплом объятий, пока Хёнджин — сильный, понимающий, просто лучший — успокаивает его. Когда все сходятся к ним и Хёнджин, наконец, объясняет произошедшее, что-то внутри Феликса начинает шевелиться. Похоже на муравьиную кучу или змеиную нору, в которые погружается его голова. Убитая им женщина была матерью, потерявшей своих детей. Детей, которых убили Минхо и Хёнджин. Феликсу хочется не то вырвать, не то закричать — но ничего из этого не получается, будто что-то невидимое давит на грудь, сдерживая рвотные массы и передавливая голосовые связки. Получив чёткую команду, Феликс находит в работе спасение — его сознание, наконец, сосредотачивается на чём-то полезном. Обнаружив, что дронов нет, он не расстраивается и не злится — в голове белый шум или шорох опилок вместо мыслей. Вываливает на Хёнджина — тот его, бестолкового Феликса, почему-то не ругает. Откуда, чёрт побери, в нём это спокойствие и понимание после убийства стольких людей? Почему не делится?.. Работа оказывается единственным, что не требует от него никаких чувств. Тело двигается по привычке, ведомое Хёнджиновыми подсказками — то, как он с ним разговаривает, командованием назвать можно с огромной натяжкой. При этом Хёнджин слов от него не требует, что, наверное, на его месте Феликс сделал бы. Но нет, Хёнджин даёт пространство, в котором получается хотя бы на время перестать думать о Джисоне, матери, её детях и искалеченных судьбах. Вместе с Хёнджином он сносит ко входу всё, что светится или хотя бы притворяется источником света. Детские ночники, фигурки с подсветкой, фонари, гирлянды, работающие от батареек. Провода путаются под ногами, пластик местами трескается, пальцы ноют от напряжения, но это честная, приятная боль, якорем удерживающая корабль Феликсового сознания от падения на дно Марианской впадины. Заражённые снаружи реагируют нервно — тянутся к живому, отшатываются от света, как нечисть от солевого круга, рычат, но не решаются ступить внутрь. Несколько пытаются — и гибнут от сильной руки Хёнджина. Позже Феликс просто блокирует двери. На втором этаже они находят подходящее для ночлега помещение — бывшую комнату персонала с одной форточкой под потолком и одной дверью, которую легко забаррикадировать. Там пахнет пылью и старым кофе, но нет следов борьбы или «перевоплощений» и достаточно места, чтобы они все могли поместиться. Ужин выходит скудным и тихим. Кто-то делит найденные консервы, кто-то жуёт протеиновые батончики, кого-то — Минхо — рвёт за пределы распахнутой форточки. Феликс ест механически, глотает, не разбирая, что именно, и начинает, наконец, испытывать что-то — тоску по Черёновой еде. Хёнджин сидит напротив и поглаживает свободной рукой ушибленную коленку. Выглядит уставшим и собранным одновременно, и Феликс почему-то уверен, что он вызовется дежурить. Так и выходит. Когда Хёнджин поднимается и говорит, что будет караулить столько, сколько сможет, Феликс не возражает. Просто встаёт, уходит на пару минут и возвращается с найденными в канцелярском магазине блокнотом и набором карандашей. Протягивает молча, будто это само собой разумеющееся. — Чтобы не заснуть, — говорит он охрипшим голосом и тут же прочищает горло. — Можешь рисовать или делать какие-то записи… Если поймёшь, что вот-вот отключишься, буди меня. Хёнджин смотрит на него долго и пристально, но ничего не спрашивает — лишь кивает и, нежно облепив ладонями щёки, целует невесомо в лоб. Феликс укладывается на жёсткий пол, подложив под голову куртку, на которой до этого лежал Джисон, и долго смотрит в потолок. Мысли путаются, накатывают штормовыми волнами Атлантического — лица, кровь, слова, которые Джисон не сказал и никогда уже не скажет. Сон приходит резко и ощущается ангелом смерти, нежно утягивающим в Небесное царство. Феликс очутился в тревожной темноте, где свет действительно оказывается только в конце туннеля.

***

Будит его не Хёнджин, а пробивающиеся через форточку лучи солнца и утренняя перекличка всех птиц округи. Феликс медленно трёт глаза, разминает тяжесть, налившую мышцы плеч, и только тогда встаёт. Хёнджин находится неподвижно сидящим у баррикады. Сначала даже кажется, будто он заснул, но, подойдя ближе, Феликс понимает, что тот не спит, а сосредоточенно смотрит на рисунок. На листке красуется улыбчивое лицо Джисона, нарисованное сразу несколькими цветами. — Утро, — Феликс кусает губу, собирая события в единую кучу, и мажет губами по колючей щеке. — Почему не разбудил? — Всё равно бы не уснул, — тот жмёт плечами, вырывает из блокнота листок и, сложив в несколько раз, суёт в задний карман штанов. Когда Хёнджин встаёт, намереваясь будить остальных, Феликс замечает горку десятка окурков и несколько поломанных карандашей в стороне. Пока они все методично приводят себя в порядок, Чанбин, Минхо и Хёнджин уходят на разведку обстановки. Они ничего не говорят, но по тому, как те проверяют шнурки и пересчитывают патроны, остальные сразу обо всём догадываются. Чтобы не терять время, быстро завтракают, делают по несколько глотков воды, чисто избавиться от дурного привкуса на корне языка, и перекидываются дежурными фразами. Что-то о благоприятности погоды и прояснении сознания после сна. Феликс последним похвастаться не может — что во рту, что в голове будто котами насрато. Но за других немножко рад, и сам факт наличия слабого проблеска эмоций придаёт немного сил. Возвращаются минут через пятнадцать. Чанбин выглядит, как всегда, собранным. Минхо, вроде бы, тоже — насколько вообще может быть собранным человек, вновь увидевший мёртвое тело своего хорошего друга? Хёнджин же садится на ящик из-под пива, упирается локтями в колени и долго пялится вперёд, собираясь с мыслями. — У главного входа всё так же, — первым начинает Чанбин. — Толпа плотная — за ночь чуть рассеялась, но их всё равно слишком много. Вступать в прямую конфронтацию — самоубийство. — Зато служебный на востоке почти чистый, — подхватывает Хёнджин, но голос у него хрипловатый и скорость произнесения медленнее обычного. — Там… погрузочная рампа. Выход на дорогу, дальше метров сто — и наша машина. Феликс ловит его взгляд — расфокусированный, будто Хёнджин смотрит не на него, а сквозь. Настораживается, но списывает всё на усталость, эмоциональное истощение и голод. Тот ведь так и не поел. — У меня в голове следующий план, — слово возвращается Чанбину. — Генератор сдох, и это нам на руку. Забаррикадируем главный вход, чтобы выиграть время, уберём всё освещение и поставим какой-нибудь источник шума на дистанционном управлении. Когда будем со всеми вещами у выхода, включим наш «шум». Пока заражённые будут стекаться к главному, мы сможем добежать до машины. План складывается быстро и логично — никто не возражает. Поэтому очень быстро они начинают заниматься подготовкой к воплощению плана. Находят старую акустическую колонку в магазине электроники — тяжёлую, с поцарапанным корпусом. Проверяют — заряд ещё есть. Минхо предлагает подключить к ней телефон из электроники и включить какой-нибудь заводской звук. Пока Чанбин, Сынмин и Рюджин возятся у входа с баррикадой, Феликс помогает Хёнджину сносить все сумки с продуктами и вещами к выходу. Минхо и Лия убирают освещение. ТРЦ погружается в полумрак — только плотный водопад солнечного света из панорамных окон кафе, в котором работал друг Феликса. — Я буду заключающим, — говорит Хёнджин, когда всё уже готово для побега и остаётся только подрубить музыку. — То есть? — уточняет Феликс, сжимая крепко его руку. Беспокойство в груди не сильное, но тело выдаёт его с потрохами. — Выглядишь неважно. Давай я. — Нет. — Твёрдо и бескомпромиссно отрезает Хёнджин. — Тебе вести машину, будешь посередине. Держись поближе к Минхо. А я буду здесь, пока вы не окажетесь со всеми сумками в машине. — Иди сюда, — Феликс хмурится и тянет свободную ладонь к чужому лбу, но Хёнджин отшатывается, чмокает осторожно в нос и пресекает поток слов: — Минхо, Феликс будет идти за тобой. Когда музыка у главного входа взрывается, ТРЦ будто вздрагивает. Никакого затишья перед бурей — сразу шарканье, рычание, треск дверей и хаотичные удары. Заражённые тянутся к звуку, как моль к крупам или как мотыльки к фонарям. Дверь служебного распахивается и, благо, не встречает сюрпризами — все сбежались к главному, остаётся лишь преодолеть расстояние до машины тихо. Феликс, как Хёнджин и завещал, увязывается за Минхо. Плюхается на водительское сидение, пока остальные спешно загружают сумки. Двое заражённых летят откуда-то из парка к ним, но Минхо и Рюджин разбираются с ними быстро и почти бесшумно. Сердце колотится в горле, пока Феликс через лобовое наблюдает, как остальные постепенно заполняют салон. И тут — треск. Сквозь панорамные окна кафе Феликс видит, как рушится стекло у главного входа и как заражённые сносят баррикаду. Музыка на фоне их рёва и топота почти что не слышна. Феликс заводит мотор, готовясь тронуться сразу, как Хёнджин окажется внутри — и понимает, что совершил большую ошибку. Несколько заражённых у главного отбиваются от остальной кучи, но бегут не на шум, а на движение. Хёнджин спрыгивает с рампы, встаёт, шатаясь, когда из-за угла выскакивают трое. — Хёнджин! — Феликс дёргается, распахивает дверь. Минхо хватает его сзади за ворот куртки. — Нет. Ты сейчас выйдешь — и мы потеряем сразу двоих. — Пусти! — шипит, почти срываясь от злости на крик. — Он же там один! — Он справится. Наблюдай и будь готов тронуться. У Феликса вновь что-то надламывается в груди — там, где ещё вчера казалось, что ничего, кроме выжженного поля, не осталось. Пальцы впиваются в оббивку сиденья, а в глотке булькает смесь из застрявшего воздуха и злости на Минхо. Потерял Джисона и теперь хочет, чтобы Феликсу тоже досталось? Почему сам ничего не пытается сделать, раз ему не даёт? Хёнджин двигается рывками, экономя энергию инерцией. Первый удар наносит металлической трубой, подхваченной с края рампы; вторым загоняет орудие через глаз в черепушку. Подбегают ещё двое. Хёнджин запрыгивает обратно на рампу, едва ли не падая с её края, прижимается раненым плечом к стене — и Феликс видит, как тот морщится от боли. Тело снова дёргается вперёд, но хват Минхо крепчает, не давая пошевелиться. — Ты смерти его хочешь?.. — шипит сквозь удушье Феликс, когда Чанбин, сидящий между Минхо и Рюджин, становится на его сторону: — Минхо, прекрати. Хёнджину нужна помощь! — Он справится, вы будете только мешать. Феликс выдыхается слишком быстро. Желудок сворачивается китайским иероглифом, а челюстно-лицевые начинает саднить от попыток сдержать то ли злость, то ли напрашивающиеся слёзы. Смотреть не хочется — никто видеть не захочет, как его любимого человека сжирают заживо, — но Феликс всё равно продолжает. Хёнджин скидывает зачем-то карабин и, дождавшись, когда те двое заберутся по ступеням на рампу, спрыгивает с неё. Ноги его на секунду подгибаются, заражённые валятся тяжёлым грузом друг на друга позади — и Хёнджин срывается на четвёртой передаче к машине. Феликс захлопывает дверь со своей стороны, когда Хёнджин уже запрыгивает внутрь и хлопает своею. Ещё несколько заражённых несутся от главного входа к ним — Феликс уже вдавливает ступню в педаль и разворачивает машину в противоположную сторону. Минивэн дрейфует куда-то вбок, но Феликс быстро возвращает контроль в руки. Их подкидывает несколько раз на ямах, и Феликс даже мысленно не извиняется — ушибленный копчик потерпеть можно, а вот если толпа их догонит, копчика может не стать вообще. Косится в зеркало, наблюдая, как увеличивается расстояние между ними и мелькающими силуэтами. Вырулив на ровную спокойную дорогу, Феликс позволяет себе выдохнуть. Они выбрались из этого ада, всего лишь час — и они дома. Рядом хекает Хёнджин, точно гончая после охоты на зайца. Дрожащими руками он выкручивает крышку поллитровки и припадает жадно к горлышку; вода проливается на подбородок, куртку и сиденье, но Хёнджин не останавливается, пока бутылка не падает смятым мусором к ногам. — Не ранен? — Феликс бросает взгляд — то на него, то на дорогу. — Нет, — Хёнджин качает головой и вытирает подбородок салфетками, найденными в бардачке. — Порядок. Он откидывается назад и закрывает глаза, лбом упираясь в подголовник. Феликс облегчённое кивает — если Хёнджин сказал, что с ним всё хорошо, значит, с ним всё хорошо и накручивать себя не стоит. Внимание сосредотачивается на дороге, но напряжение никак не отпускает — давит на плечи и ноющее сердце тяжёлым грузом. Минуты тянутся вязко. Полчаса — почти вечность, будто в часовую петлю ненароком заехал. Феликс снова косится вправо — и внутри что-то холодеет, отмирает и падает пульсирующей булыгой в желудок. Хёнджин слишком бледный, приложи лист бумаги — и даже опытный флорист разницы не заметит. Это не выглядит как обычная усталость или недосып — кожа выцветшая, губы сухие, а пот всё так же струится по вискам, собираясь влажными пятнами в воротнике. — Хёнджин? — тихо спрашивает Феликс, закусывая губу. Ответа нет. Хёнджин хмурится сквозь сон, брови сгибаются крышей домика над переносицей, а из приоткрытого рта вырывается сиплый вдох. — Хёнджин! — голос звучит не громче, а надрывистее. А в ответ — всё та же тишина. Феликс сбрасывает скорость, чувствуя, как сердце от паники начинает колотиться где-то в глотке или желудке, но точно не на отведённом ему месте. На секунду убирает дрожащую руку с руля, чтобы коснуться липкого лба — и тут же отдёргивает пальцы, как от старого кипятильника из нержавеющей стали. Хёнджин просто обжигающе горячий. — Блядь… — вырывается хрипло. — Что там? — сзади доносится голос Сынмина. — Хёнджин… — Феликс сглатывает ком в горле. — Он очень горячий. И не реагирует. В салоне повисает плотная, липкая тишина, которую первой разрезает Рюджин — и загоняет этот же кинжал Феликсу в лёгкое: — Кровь заражённых могла просочиться сквозь повязку и попасть на рану. Некоторые симптомы сбегаются, если ты говоришь, что он горит и… — Рюджин тяжело вздыхает. — Он может быть заражён, Феликс. — Нет, — автоматически. — Нет, повязка плотная, поверх кофта. Хёнджин сказал, что не поранился. Исключено. Никаких заражений, нет… — Он мог не заметить, — тихо, но жёстко отвечает Рюджин. — Или не захотел говорить… — Нет! — рявкает Феликс и резко останавливает машину — задница подпрыгивает над дорогой. Сынмина явно сильнее всех прикладывает головой к потолку, но Феликсу как-то до пизды его возмущения и ругательства. Его всего крупно потряхивает. Ничего сейчас не волнует так сильно, как тревога — и страх, что самое ценное в его идиотской жизни может превратиться в безвольное озверевшее нечто. — Хёнджин не стал бы врать. Он не заражён. Он глушит двигатель, выпрыгивает из машины и оглядывается по сторонам — никаких заражённых в радиусе видимости. Дверь пассажирской распахивается, и Феликс, похлопывая по колючим щекам, пытается привести Хёнджина в чувства. Тот выстанывает что-то бессвязное, а у Феликса сердце до размеров горошины сжимается. Господи, конечно Хёнджину плохо, у него же ослабленный ранением иммунитет и сутки на ногах! — Джинни, тебе нужно на заднее сиденье, там удобнее, — бормочет он, на что Хёнджин морщится болезненно и едва различимо кивает, облизывая пересохшие губы. — Давай, мой хороший, вставай, — чужая рука протягивается на манер штанги через плечи, пока выползшие из салона Чанбин и Минхо уже подготавливают место. Хёнджин подаётся вперёд не сразу — сигналы и нейронные связи работают у него не очень слаженно и тимворк явно не жалуют. Когда он всё-таки поднимается, чуть ли не всем весом навалившись на Феликса, залитое потом лицо искажается гримасой то ли боли, то ли напряжения. Внутренности стягивает узлами паники и такой тошнотворной беспомощностью, что вырвать охота. — Садись за руль, я присмотрю за ним, — серьёзно кивает Минхо, укладывая голову Хёнджина себе на колени, пока Рюджин стягивает обувь и отодвигается ближе к окну, давая больше пространства. Феликс кивает, возвращается на ненесущих ногах на водительское, пока сбоку уже пристёгивается Чанбин. Машина снова выезжает на дорогу. Сзади суетятся — шуршат тканью, выливают воду, прикладывают мокрые лоскуты к оголённым участкам кожи. Феликс улавливает, как перешёптываются Рюджин и Сынмин, обмениваясь наблюдениями, пока Хёнджин бубнит что-то неразборчивое в лихорадочном бреду. В веренице междометий и инфинитивов несколько раз проскальзывает его имя, от чего Феликс почти останавливает машину, чтобы пересесть к нему на заднее. Чанбин не даёт. Оставшиеся полчаса тянутся ещё дольше, чем до этого. Феликс старается смотреть только на дорогу, и в виде города не меняется как будто вообще ничего. Машина будто бы кружляет по одной локации, обустроенной для съёмки какой-то бесконечной сцены. Можно уже перейти к следующей? Он действительно больше не вывозит. Мысли путаются, возвращаются к утру, к расфокусированному взгляду во время планёрки, к портрету Джисона в кармане Хёнджина, к тому, как тот говорил «Я выйду последним» — и вышел же, но какой ценой? Феликс жмёт на газ сильнее и молится так, как давно не молился. Только бы не Хёнджин. Только бы не сейчас. Боже, пожалуйста, не забирай у меня его. Вывеска ветеринарной клиники кажется миражом в пустыне Сахара. Глюком его больного воспалённого воображения или температурным бредом. Нечто подобное, наверное, видит сейчас Хёнджин. Когда из-за двери выныривает заспанный Чан, крича что-то за плечо, Феликс глушит мотор и выскакивает из машины. — Что произошло? Где вас, блядь, носило? — Не сейчас… — Феликс качает обессиленно головой, подбегая к Минхо и помогая тому будить Хёнджина. — Джинни, просыпайся, мы приехали, слышишь? Открой глаза, пожалуйста… — руки суматошно скользят по щекам, пока Рюджин грубо встряхивает того за плечи. Хёнджин стонет от боли, морщится и выдыхает протяжное «Встаю». — Господи, что с ним? — спрашивает перепуганная Черён. — Мы пока не знаем точно, — отрезает Рюджин, помогая Минхо; тот шипит беззлобно: — Принцесска, иди помогать остальным, мешаешь только. — Ебало своё завали, — почти рыком Феликс отгоняет Рюджин и закидывает руку едва удерживающегося на ногах Хёнджина себе на плечо. — А где Джисон? — настороженно спрашивает Чан, перенимая сумки из рук Лии. Минхо затихает, а Феликс, сглотнув вязкую слюну, качает в очередной раз головой. — Остался в торговом центре. Навсегда. Сумки падают с грохотом на землю, но Феликс не обращает на Чана больше внимания. В его руках любимый человек, которому плохо, и ничего не значит сейчас так много, как его здоровье и жизнь.