J-9

      Первая реакция… Ну, примерно: «Охренеть». Выпивший пару бутылочек соджу Чимин тут же в мгновение ока протрезвел. Перед его глазами стояло только «Да». Не механическое, отправленное ботом, не прикрытая вуалью тень человеческого присутствия. Джей ясно сказал: всё это время он обманывал Пака и притворялся ботом для общения.        Это почему-то больно ударило по самолюбию Чимина. Его что, посчитали за идиота, который не в состоянии различить общение с реальным человеком и переписку на основании сгенерированных искусственным интеллектом ответов? Это пробудило волну настоящего гнева внутри Чимина. Тело просто рвалось и металось в разные стороны, но лишь изнутри, на деле же он просто лежал на боку и слепо смотрел на проклятое «Да» на экране. Джей подмигивал ему с аватарки, словно бы ждал вердикта так же взволнованно, как и разъярённый Чимин желал накричать на него.        Однако не только разрыв боли произошёл внутри Чимина, не только стыд и неловкость затопили его сознание изнутри, а так же… облегчение. Облегчение от того, что Чимин не поехал крышей. Облегчение, что он не поехал, мать его, крышей.        Общение с Джеем ему нравилось. Было легко, словно переписываешься со старым другом, который внезапно меняет диапазон чувств от «просто друга» к чему-то более сокровенному. И даже когда в голову Чимина закрались сомнения по поводу реальности в отношении Джея, ему было легко довериться этому незримому и неуловимому диалогу с зайцем. Было легко рассказать о своих чувствах, Чимин вдруг начал ощущать, что его слушают, к нему проникаются, пусть и гнал от себя это ощущение. Потому что прежде это был всего лишь бот. А теперь? Теперь, когда Джей признался и правдиво ответил на вопрос, не скрывается ли за аватаркой зайца настоящий, живой человек, способный сопереживать, веселиться, шутить и разговаривать обо всём на свете. О пульсарах, дружбе, о первой неудачной любви.        Экран смартфона размеренно гаснет, отрезая Чимина от Джея. Тот всё ещё ждёт ответа, а Пак смеживает веки, вынуждая сознание померкнуть, как померк экран телефона от долгого бездействия. Чимин в смятении, внутри него целый ураган из сомнений и чувств. Джей обманывал его. Обманывал и всех, кто был до Чимина? Джей писал о том, что был создан для помощи одиноким, как и его творец, людям. Джей готов был тратить время на незнакомцев, на чужих людей, которым плохо, разве это… грязно? Чимин не знает. Внутренне мечется из стороны в сторону, а выдохи его становятся всё чаще из-за накатившей, навалившейся в мгновение ока тяжести.        Упростило ли признание Джея им обоим жизнь? Нет. Однозначно нет. Показало и открыло ли что-то Паку? Пока, если честно, он в этом не уверен. Потому, так и оставив поспешное, рискованное признание без ответа, он всё же отключается от реальности.

* * *

       — Ты сделал что? — голос Намджуна, и без того от природы низкий, понижается до таких частот, что Чонгуку становится страшно. — Мало того, что ты так и не прекратил с ним общение, так ещё и влюбился, а потом признался совершенно незнакомому человеку в том, что долгое время его дурил?        Чонгук почти сжимается на стуле. Как это возможно при его росте и комплекции — лучше спросить у лучшего друга, который смотрит на Чона яростным взглядом, обещающим скорую расправу.        — Я знаю, что промахнулся, — чешет щёку Чонгук.        — Ты не промахнулся, друг мой, — постукивает Джун пальцами по его столешнице, — ты крупно проебался.        Чонгук угнетённо молчит, пока Намджун в жесте раздражения потирает двумя пальцами переносицу. Его неоновые волосы стоят торчком то ли от шока, вызванного глупыми поступками Чонгука, то ли от сносящего баннеры ветра за окном. Чон же виновато смотрит на Намджуна оленьими глазами, такой же встревоженный, как и приятель.        Мочи не ответил. Ни утром, ни на следующий день, до сих пор не ответил. Чонгук этого, признаться, ожидал. Он ведь и правда жутко накосячил с Джеем, дал Мочи понять то, что за монитором и красочной аватаркой, должной быть ботом, скрывается реальный дышащий человек. Мало того, он сам проникся к своему неведомому собеседнику так, что сердце начинало щемить и в его присутствии, и, тем более, в его отсутствие.        Гук столько раз думал о том, что было бы хорошо, если бы Мочи обращался не к Джею, а именно к нему. Чтобы… возможно, он лелеял эгоистичную надежду, что мог бы значить для Мочи нечто такое же важное, как для самого Чона значит знакомый незнакомец.        Намджун с укором снова смотрит на друга.        — Как вообще можно влюбиться в человека по переписке?! — возмущённо гаркает друг, вынуждая потупить Чонгука взгляд и уставиться на свои носки.        — Ты просто никогда не общался с Мочи, — тихо-тихо произносит Чонгук. — Он… он сказочный, — голос сразу же приобретает мягкие, тягучие нотки, а выражение лица становится расслабленным и одухотворённым, отчего Джун скептично вздёргивает бровь. — Он сперва кажется таким холодным и закрытым, а после, когда раскрывается, становится таким же сладким и плюшевым, как имя, которое себе выбрал. Знаешь, как бывает, когда выбираешь себе котёнка — он царапается, не принимает тебя, — Чонгук благоговейно складывает ладони лодочкой, будто взаправду держит животное, — а потом, когда ты заслуживаешь его доверия, он становится самым ласковым, самым верным, ждущим тебя день и ночь, он поселяется в твоём сердце.        — Господи, — закрывает Намджун рукой лицо. — Избавь меня от этой жути. Ты превратился в какую-то эфемерно-сладкую лужу из растопленного сахара. Все придурки влюблённые такие?        Между друзьями повисает тяжёлое молчание.        — И он не отвечает мне, — страдальчески выговаривает Чонгук на выдохе.        — А ты ожидал иного?        — Я знаю, что очень оступился, — зажимает Чонгук совсем по-детски ладони между коленями. Когда дело касается влюблённости и воздушных чувств, он полностью ими проникается и становится настолько романтичным, что личность меняется до неузнаваемости. — Но… я, наверное, всё же придурок, раз надеялся, что после этого он не посчитает меня сраным сталкером и не попытается выбросить прочь из жизни.        Из горла Намджуна вырывается мученический стон. Лучший друг становится проекцией внутреннего Чонгука — не объятого пожаром влюблённости в человека, которого никогда не видел, а скептика, оценивающего ситуацию с разных сторон и при этом, увы, не способного анализировать сейчас здраво, потому что влюблённый и окрылённый, а ещё сильно расстроенный Чонгук не желает страдать от чувства вины и затыкает ему всеми возможными и невозможными способами рот. Намджун ошалело смотрит на Гука и словно бы пытается отыскать выход из этой ситуации.        — Я знаю, что сейчас разобью тебе сердце, дружище, — осторожно тянет Джун, помня, каким тяжёлым был разрыв с Анн и последние «ломки» без собеседников, к которым Чонгук слишком привязывался. — Но ты должен написать этому своему Моти…        — Мочи, — поправляет Чонгук, получая вздёрнутую в гневе бровь. — Прости…        — Ты должен ему, короче, написать, попросить прощения за всё то, что ты наворотил, и попросить забыть обо всём. Это будет оптимальным решением для вас обоих.        Конечно, Чонгук думал о том, как вся ситуация выглядит со стороны, предполагал, какие чувства испытывал Мочи в момент, когда тайное стало явным. Он понимал: Мочи может отвернуться и никогда не простить за такой обман, а пространство анонимного общения располагает к тому, чтобы стереть все следы своего пребывания. Этого Чонгук опасается больше всего — что парень по ту сторону просто отвернётся, очистит вкладку диалога в мессенджере, и они никогда не смогут пересечься, никогда ничего друг о друге не узнают, и сердце глупого влюбившегося в прекрасный образ Чонгука останется на долгое время разбитым, раскрошенным стеклом, переплавленным во что-то иное и бесчувственное. Он давно не ощущал такой трепетной влюблённости, с тех пор, как повстречал впервые Аннёль. И готов был рвать на себе рубашку, лишь бы ему дали шанс попробовать завоевать этого человека.        — Ты понял меня, Чонгук? — давит Намджун, ещё сильнее ломая израненные чонгуковы крылья любви, а тот, понурив голову, лишь скованно кивает. Он действительно оступился слишком сильно, и молчание Мочи в этом отношении многозначительно. Тот не желает видеть больше ни Джея, ни таинственного собеседника по ту сторону заячьей аватарки.

* * *

       Чимин ждёт. Не понимает, правда, чего именно: изменения внутри себя, нежданного сообщения от «бота», второго пришествия Иисуса или чего-то иного. Его одолевает настоящая, иссиня-чёрная тоска по общению, по мгновениям, во время которых он погружался в полотно интернет-пространства и утопал в нём целиком и полностью. Чимин ждёт и ждёт, но сам решающий гамбит совершить не решается почему-то. Потому что его всё ещё пугает факт, что за ботом скрывается реальный человек? Или боится собственных ощущений от этого пригоревшего к сердцу общения? Или… боится разочарования? Что, если они… встретятся? Что, если всё же решатся, и личина в реальности будет слишком сильно отличаться от образа, созданного ими в собственном разуме, что, если это вызовет только разочарование? И было бы гораздо проще закончить всё прямо сейчас, пока это не довело до реальной боли.        Чимин ждёт, но дома ладонь постоянно непроизвольно тянется к смартфону. И он видит, что Джей в сети, словно тоже чего-то ожидает, периодически заглядывая в мессенджер, чтобы рискнуть. Что, если пальцы таинственного создателя зависают над клавишами с буквами, порываясь написать сообщение, точно так же, как виснет перед экраном телефона сам Чимин? Или же открывает вкладку мессенджера на рабочем компьютере, отвлекаясь от важных занятий и дел, чтобы бездумно десятки минут пялиться на последние смс?        И вообще, что он знает о Джее? Ровным счётом ничего, кроме его мышления, которое, будто волны моря в штиль, так гармонично успокаивало штормы внутри Чимина. Не знает ни имени, ни возраста, ни пола, ни-че-го. Абсолютно. Так почему Пак так рьяно страдает внутри из-за отсутствия личности, с которой не знаком?..        Он сидит на кухне, не включив свет, и пялится во всё ещё полную тарелку с ужином. Раньше он часто фотографировал порции для диалога с Джеем, а тот что-то обязательно говорил или считал кбжу, хваля Мочи за правильное питание. Раньше Чимин дома не отлипал от гаджета, не желая расставаться с таинственным ботом, который, несмотря, на, как прежде думал Пак, неодушевлённость, вызывал в Чимине желание жить.        Человеку нужен человек, и сознание ничем не обманешь. Бот — не замена, не альтернатива, не обманка рассудка. Он оказался подлой подставой, заставил Чимина прикипеть к человеку, которого тот даже не знает. Человеку, который, наверное, хотел помогать другим, но помощь эта оказалась в две стороны патовой.        Чимин откладывает палочки и бесцельно снова заглядывает в соц.сеть. Пусто. Джей, словно ощущая свою вину, не пишет сам. Словно бы почувствовал обиду и горечь Чимина через молчание и игнорирование, он замолк. Но почему-то на грани сознания Пак ощущает тяжесть, тяжесть от их «разрыва», пусть они и не были вместе. Чимин откладывает телефон и вздыхает, как вдруг на него приходит уведомление.        Экран, скрывающий содержание от посторонних глаз (мало ли, кому на работе взбредёт в голову бросить на пришедшее уведомление беглый взгляд), вспыхивает. Высвечивается только аватарка с кричаще розовым зайцем и «+1». Сообщение. От Джея. Поясницу Чимина простреливает мурашками, они поднимаются взволнованной волной по всему позвоночнику до самого затылка, и Пак тяжело сглатывает. Перед ним стоит нелёгкий выбор: отринуть всё происходящее, смахнуть сообщение и начать об этом забывать, возвращаясь к прежней рутине, или же открыть сообщение бота и… и что? Дать им шанс? На что? На сумбурное общение двух незнакомцев, которое, возможно, закончится только разочарованием и болью. Чимин ощущает этот стальной комок в горле, не позволяющий нормально сидеть на месте, словно ему в позвоночник воткнули палку, чувствует дрожь в кончиках пальцев и лёгкое онемение в икрах. Он должен сделать этот выбор.        И тоска, зудящая сбоку от сердца — рядом с солнечным сплетением, — играет против Пака. Он уже принял то, что интуиция его не обманула, и Чимин всё это время общался с реальным, живым и тёплым человеком, завораживающим его порой своими посланиями, рассказами и эмоциями, которые вшивал в буквы. Возможно, именно из-за эмоций это находило в Чимине отклик и улыбку. Тоска тянет его ладонь к гаджету, но пальцы в считанном сантиметре от телефона неуверенно замирают. Он совершает ошибку или движет свою жизнь в новую неизведанную колею? Если бы не Джей с его разговорами, он бы и дальше существовал серым облачком пессимизма, не стал бы налаживать дружбу с Сокджином, не стал бы соглашаться на предложение коллег пообедать всем вместе. Он был бы просто дальше тусклым серым Чимином, недовольным своей жизнью и тяготимым одиночеством. Если бы не Джей, Пак не стал бы той версией себя (или не находился бы в процессе изменения), которая бы ему по-настоящему нравилась.        Чимин осторожно берёт телефон и медлит, открывая послание. Привычный зайчик на фотографии подмигивает ему чёрными бусинами глаз, а текст — километровый, ей-богу, Джей никогда так много не писал, — рябит перед взглядом. Но Чимин, задержав неосознанно дыхание, отматывает сообщение в начало и вперивается оголодавшим по их общению взором в буквы и слова. Привет, Мочи. Наверняка ты даже не захочешь отвечать, читать это послание. И я задумывал его совершенно другим, правда. Я хотел пойти по иному пути, но знаешь, как бывает — руки сами творят будущее судьбы. Мочи, ты стал для меня кем-то совершенно точно особенным за недели, которые мы провели вместе на расстоянии. И ты заслужил честности в ответ на всё сокровенное, чем со мной делился, и на что я прежде не мог ответить таким же трепетным откровением. Меня зовут Чон Чонгук. Я живу в Сеуле. Мне двадцать пять лет и я графический дизайнер. Полгода назад я создал Джей-девять — бот для одиноких людей, чтобы скрашивать их тягостные дни и улучшать настроение. Чтобы хоть кто-то, кто испытывает то же, что испытывал прежде я, получил утешение и поддержку. Я пытался сделать Джея правильно, но он был не тем собеседником, который бы мог поддерживать по-настоящему, понимаешь? И потому изредка я выходил из тени, стараясь чем мог помогать одиноким людям в их непростом пути. Но с тобой всё вышло из-под контроля. Мне жаль, что я обманул тебя, Мочи. Мне жаль, если ты испытываешь ко мне только злость и раздражение за то, как я себя повёл. Я очень к тебе привязался. Для меня ты стал не просто очередным собеседником, которому я хочу помочь, ты стал бòльшим. Я улыбался каждому твоему сообщению, и было безумно тяжело отрываться от наших диалогов, чтобы ты общался напрямую с Джеем. Я стал зависим от нашей связи и всё же считаю её ментальной и тоненькой ниткой, тянущейся на неизведанные расстояния. Я стал видеть тебя в своей голове светлым участком эмоций, бушующих внутри, словно настоящая звезда. И я ошибся. Понимаю твои негативные эмоции в мою сторону. Понимаю то, почему ты не ответил мне, — не знаю, как бы я отреагировал, попади в аналогичную ситуацию. Понимаю ещё, что скучаю по твоим вечерним сообщениям. Ты пришёл к Джею за одним, а получил настоящую проблему на голову. И мой лучший друг велел мне попросить прощения, чуть ли не стоя на коленях, а после позволить нам обоим забыть обо всём, что случилось. Но… не могу. Наверное, он в следующий раз просто отлупит меня за самоуправство в твоём отношении, но мне кажется, что я совсем разобьюсь без тебя. Я должен был помогать тебе, а в итоге стал от тебя зависим, сумасшедшим образом прикипел. Потому и пишу это полотно сообщения. Мои мысли совсем перестали быть связными… эмоции взяли верх, и даже пришлось отойти на несколько мгновений, чтобы выдохнуть, но… я приму любое твоё решение (в общем-то, меня и не спрашивали), я приму всё, что ты мне скажешь, или же твоё оскорблённое молчание — всё-всё, Мочи. Но… если бы ты дал мне крохотный шанс всё исправить и стать для тебя кем-то помимо бота за цветастой аватаркой, ты бы, наверное, осчастливил меня (боже, я чувствую себя попрошайкой, прости). Я буду ждать какого угодно сигнала, Мочи. Искренне твой, скучающий кролик.        Чимин задыхается, правда. Дочитывает текст во второй раз, и его затапливает тем самым ощущением, какое преследовало с самого начала общения с ботом: словно кто-то эфемерный, тёплый и улыбчивый прикасается к твоим внутренностям. Поначалу Чимина это пугало, потом чувство накрепко укоренилось в его сердце, а теперь… вызывает болезненные уколы в груди. Джей к нему привязался. Джей хотел бы, чтобы они общались вне бота, хотел бы… стать для Чимина кем-то, неважно, кем, лишь бы быть рядом.        Пак ощущает, как дрожат его руки, понимает, что не в силах будет написать содержательный ответ. Его прошибает сумасшедшими импульсами — они так близко. В одном городе, чёрт всё дери! Джей всё это время мог быть чуть ли не за соседней стенкой (маловероятно, конечно, там живёт соседка-бабушка), но сам факт того, что некто, ощущающий теплоту души Чимина и дарящий скромно, скрытно свою собственную, оказывается, был в чёртовой зоне досягаемости!        Любой другой здравомыслящий человек удалил бы содержание диалога со лжецом. Любой другой человек передёрнул бы плечами и постарался обо всём забыть. Но с Пак Чимином было всё понятно ещё с момента, как он решил пообщаться с ботом для одиночек среди ночи, а потом привязался к нему, даже думая, что тот — просто несуществующий, автоматически отвечающий персонаж. С Пак Чимином и его безумством, выражающемся в громко колотящемся сердце и в дрожащих руках, всё ясно становится в миг, когда он отвечает единственным, что способен сейчас от переизбытка эмоций напечатать в ответ:

Давай встретимся.

* * *

Давай встретимся. Прямо сейчас. Станция Санъге. Я буду в жёлтом шарфе в чёрную полоску возле пельменной «Пельмешки от Хан-хёна».        Чонгук забывает, как надо делать вдох. Он просто слепо пялится в экран, ошарашенный потоком информации. Мочи не просто ответил, не просто прочёл его разорвавшее душу послание, но и, оказывается, живёт в одном с Чонгуком городе. Совсем недалеко от него — в тридцати минутах пешком от дома Чонгука. Сердце забывает делать удары, дыхание спирает, Чонгук то ли бледнеет, то ли синеет, то ли краснеет от обилия всего затопившего его.        Он, роняя всё вокруг и сбивая мебель с привычных ей мест, подрывается с дивана с такой скоростью, какой позавидует любой спринтер. Полчаса добираться до места, которое обозначил Мочи, если бежать — семнадцать минут. Чонгук, натянув носки, ведь с приходом вечера на улицы спустился кусачий мороз, впрыгивает в обычные шлёпки, которые напяливает при походе в магазин, натягивает куртку и едва не забывает в квартире телефон. Ему приходится поспешно, задыхаясь, пусть ещё и не начал забег, возвращаться за гаджетом.        Чонгук никогда так не бегал. Никогда так не боялся не успеть или быть обманутым. Однако об обмане со стороны обидевшегося Мочи он думает в самую последнюю очередь, ведь вероятность дарованного шанса маячит перед глазами красной тряпкой матадора пред взором быка. Гололёд не играет Чонгуку на руку, но тому совершенно плевать на то, как резиновые тапки скользят по оледенелому асфальту — Чонгук почти на крыльях летит к нему.        Так рядом, так близко, так судьбоносно на самом деле, что Чонгуку не верится, будто вселенная грубым движением вдруг опрокинет его на лопатки, окончательно рассыпая осколки раненого сердца. Он верит в белую полосу, в ходы на шахматной доске судьбы, должные привести его к счастью. К настоящему, прошедшему кровь и огонь, ссоры и непонимания, даже враньё, но всё же свершившемуся. Чонгук подаренную (если подарят) возможность отпускать не намерен — впивается ментально всеми конечностями, опоясывает, окольцовывает и не собирается капитулировать. Он чувствует, что приклеится к Мочи, словно мелкая и настырная пиявка, не понимая, как можно отказаться от него?        Чонгук не думает ни о внешности, ни о характере, ни о поле, ни о возрасте. Мочи — есть Мочи, и Чон готов нестись на крыльях своих чувств сквозь время и пространство, наплевав на внешние данные и думая только о том, что там сокрыто в клетке из белых рёбер, что спрятано в голове и в глазах, а те, Чонгук верит в свои мысли, всё равно дадут ему понять, какие чувства испытывает Мочи. Он может ощущать лишь взрывы фейерверков внутри, понимая, что пробежал половину пути.        В боку начинает колоть, несмотря на отличную физическую подготовку, потому что Чонгук несётся на предельной скорости, игнорируя удивлённые взгляды людей. Он дважды чуть не влетает в прохожих и сотни раз поскальзывается, грозясь прочесать копчиком мёрзлый тротуар, где все передвигаются с особой осторожностью.        Чонгук видит вывеску пельменной и на минуту замирает, озираясь, не понимая, как сделать следующий шаг. Что, если это злая шутка и Мочи решил его проучить? Если там Чонгука никто не ждёт, и урок должен быть усвоен? Что, если Чонгука сюда позвали, чтобы закатить скандал и обвинить его в преследовании, и это лишь повод взглянуть в его ужасные лживые глаза? Грудь сдавливает, и Чонгуку хотелось бы быть увереннее, лучше, смелее в мгновение, когда предстоит выбор: остаться или уйти, сделать шаг вперёд или назад, рискнуть или струсить.        Телефон бряцает уведомлением, и замёрзшими пальцами Чонгук поспешно его выуживает. Я на месте. Где ты? Передумал говорить? Как ты выглядишь? Я не могу всматриваться в каждого прохожего. Ещё пять минут — и я уйду домой.        Чонгук задыхается — с последнего сообщения прошло несколько минут. Мочи ещё здесь? Выбор совершать не нужно — Чон принимается искать своего собеседника, выискивая жёлтый в полоску шарф, рыщет по людям взглядом, пока не замечает его. Нашёл — ликует всё внутри. Молодой парень стоит и уставляется со сведёнными бровями в экран телефона, прячет нос в том самом нужном шарфе, ёжится от холода — Чонгук бежал слишком долго, даже если быстрее не получилось.        — Я здесь, — произносит одними губами, ощущая, как от эмоций и холода просто-напросто сел голос. Ноги дрожат от слишком быстрого и резкого бега, но Чонгук всей имеющейся в нём волей заставляет их двигаться, пусть мышцы горят от усталости. — Мочи!        На голос и прозвище реагируют не сразу, но Чонгук замечает, как округляются глаза парня в жёлтом полосатом шарфе, как он медленно, словно в слоу-съёмке поднимает свою темноволосую голову и ищет говорившего взглядом выразительных карих глаз. Как прикусывает нижнюю неприлично полную губу, взвинченно выпрямляясь. И Чонгук, вспыхивая изнутри, как растущая, набирающая мощность звезда, оказывается возле него всего за два больших шага.        — Мочи, — взволнованно хрипло, с дурацкой не сходящей с губ улыбкой выдыхает Чонгук.        Мочи смотрит чуть снизу, насупившись и взволновавшись, кусает губы, терзая их и заставляя краснеть. Разглядывает Чонгука с интересом, пока сердце последнего заходится в сумасшедших ритмах. Он даже вообразить себе прежде не мог, с кем столкнётся, лишь представлял светло-зелёную акварельную ауру личности, и не промахнулся. Мочи спокойный, немного хмурый, но источающий шлейф летнего тепла, он завораживает Чонгука взглядом карих глаз, а растрёпанные волосы лезут из-за холодного ветра в глаза. Его хочется украсть у всего мира и показывать ему, чтобы каждый видел это выражение глаз, чуть сжатые губы и вздёрнутый аккуратный нос.        В глазах Чонгука взрывается первозданным рождением вселенная в миг, когда они молча стоят, уставившись друг на друга. В зрачках Чонгука сверхновая становится бешеным пульсаром, и это отражается во взгляде напротив, вынуждая щёки Мочи вмиг вспыхнуть. Но от мороза ли или от чего-то иного?

* * *

       Чёртов обманщик в его чёртовом вкусе. Это первое, что приходит на ум, когда он слышит приятный баритон рядом с собой.        — Мочи, — выдыхает высокий парень с круглыми оленьими глазами, которые буквально светятся от почти детского восторга. Чимин даже тушуется от напора, хотя тот больше пока не произнёс ни слова. Они просто уставляются друг другу в глаза, стоя рядом с пельменной, куда Чимин изредка приходит поужинать или взять еду с собой.        Глаза Чонгука, замершего перед ним, кажутся сверкающими настолько, что Пак невольно проводит аналогию с фарами автомобиля на трассе, а себя сравнивает с оленем, застывшим прямо напротив не в силах сдвинуться или сбежать. В тёмных зрачках Чонгука, можно было бы сказать, что отражаются блики фонарей, светлячков гирлянд на окне заведения или чего-то ещё, но нет, Чимин обманет, если скажет так. Они — карие, большие — имеют собственное внутреннее сияние, завораживающее его, смотрящего прямо в центр зрачка. И приходится сделать титаническое усилие, чтобы не продолжать виснуть в чужом взгляде, утопая там, словно в растопленной дёгтевой смоле.        — Пак Чимин, — тихо и сдержанно представляется он, вынуждая лицо Чонгука засветиться, как чёртова рождественская гирлянда на этой улице, ослепляя даже прохожих. — Зайдём? Я замёрз.        Чонгук торопливо кивает и открывает перед ним дверь, вынуждая смутиться. Они молчаливо, наполненные первичной от встречи неловкостью, проходят в пельменную, наполненную гамом тихих разговоров посетителей и запахами готовящейся еды. Где-то сбоку мама кормит маленькую девочку баоцзы, не позволяя обжечься, чуть поодаль весёлая компания молодых парней и девушек, которые чокаются рюмками, что-то явно отмечая. Чонгук же со своей широченной спиной идёт дальше, выискивая оленьим взглядом свободный столик.        Они присаживаются у окна, откуда открывается красивый вид на украшенную к Рождеству улицу, заказывают еду, скинув куртки. И Чимин невольно начинает разглядывать обманщика: скользит взглядом по широким плечам, выделяющимся даже под тканью простой, кажется, домашней футболки, растрёпанным каштановым волосам, тронутым лёгкой небрежной естественной волной. По раскрасневшимся смуглым щекам, объятым пожаром укусившего мороза. Чонгук вдруг улыбается. Взволнованно, нервно так и совершенно мечтательно. Человек-энергия, человек-свет, от него даже на морозной улице будто бы исходило это неясное сияние и теплота. Та же самая, которая лишь частично и неосязаемо прикасалась к Чимину в их онлайн-разговорах. Паку неловко, и он хочет было отвести взгляд, но застывает на улыбке с чуть крупноватыми передними зубами — чёрт, Чонгук правда похож на кролика.        И ощущение Чимина не оставляет — словно бы он уже где-то видел эти наивно-круглые глаза и выражение лица, будто где-то и когда-то они уже пересекались и знакомились, несмотря на дымку неизвестности, всё ещё покрывающую их личности, они знают друг друга. Знают на каком-то ином, недосягаемом прежде уровне.        — Я… — Чонгук запинается и хватает зубочистку из подставки, сразу же начиная вертеть её в изящных узловатых пальцах с ярко выраженными костяшками. — Мне… мне жаль, что всё началось так. Я бы, наверное, хотел встретить тебя на улице, в кафе, случайно столкнуться, ну, может, подхватить, помочь, когда ты споткнулся бы. Как в дурацких дорамах, — лицо Чонгука всё ещё светится, но, тем не менее, он опускает глаза, стыдясь того, что сделал. — Я бы никогда не хотел тебя обманывать. Прости меня, Мо… Чимин-щи.        Чимин задыхается. Его имя из губ Чонгука вырывается странно, Пак так привык к «Мочи», так естественно отозвался всеми внутренностями, когда впервые услышал этот оклик на улице, что от употребления настоящего имени смущённо чешет шею.        — Это… было очень странно. Я думал, что схожу с ума, потому что чувствовал, что что-то не так, — прочищает горло Пак, а Чонгук на него смотрит так внимательно и проникновенно, что это смущает ещё больше. — И когда ты признался, что не бот, я даже испытал долю облегчения и отменил запись к психиатру.        Чонгук зависает на мгновение, а потом прыскает. И смех его вынуждает Чимина слегка приподнять уголок полных губ, наблюдая, как он сощуривается и снова показывает свою кроличью улыбку на губах, снизу украшенных родинкой.        — Прости, прости меня, — вдруг утыкается лбом в сложенные на столе ладони Чонгук, — я… Намджун — мой лучший друг — я думал, что он надерёт мне задницу, честное слово! Он велел мне прекратить общение с тобой, чтобы ты общался только с Джеем, — так странно слышать имя бота, что Чимин нервно перебирает пальцами, — он сказал мне, что я полный придурок. Я очень быстро привязываюсь к людям. И я должен был просто извиниться и свалить в закат, оставить тебя в покое, но не смог.        Чонгук вскидывает голову, обжигая Чимина своим настойчивым вниманием, словно жаркое солнце бьёт лучами прямо в лицо. Но Чимину вдруг становится так тепло, что он ловит себя на мысли: не прочь спалить себе до красноты кожу, наслаждаясь этим обжигающим светом.        — Это странная ситуация, — отвечает Пак, — и я ещё не уверен, правильно ли поступил, позвав тебя на встречу. Просто… всё так складывается: наше общение, мои эмоции, твоя привязанность. Один город, видимо, мы даже живём недалеко друг от друга. И мне всё это время, с тех пор, как ты пришёл, кажется, что я видел тебя прежде…        — Я… — перебивает его Чонгук, обращая снова на себя внимание, — я тоже подумал, что где-то тебя уже видел.        — Да… — выдыхает Чимин, потирая ладонями вспыхнувшие щёки. — И всё это так накладывается друг на друга, что мне думается, знаешь… чёрт, — выдыхает, смущаясь Чимин и косясь на светящегося от наивного восторга Чонгука, похожего на кролика с мультяшной аватарки.        — Что это судьба, — с искристой улыбкой говорит он с такой верой, что внутри Чимина что-то странно вздрагивает, словно плещутся пузырьки в бокале с шампанским, щекоча все натянутые от волнения эмоции. — Что нас к этому вели.        — Ты очень поэтичен, — хмыкает Чимин, замолкая, когда им подают плошки с пельмешками. Чонгук взволнованно мнёт пальцами деревянные палочки и ждёт, пока работник заведения пожелает им с улыбкой приятного аппетита.        Но к еде они почему-то не прикасаются, а ждут. Чего только — непонятно: остывания лакомства, исходящего паром, шагов друг от друга или мановения длани судьбы, решающей, как сложится эта ветка жизненного пути дальше.        — Чимин-хён, — вздыхает Чонгук, огорошивая внезапным наглым обращением того, — ты ведь не против, если я буду звать тебя хёном? Если против, только скажи.        Чимин встряхивает головой, буравит наглого зайца исподлобья, а сам ощущает, что пузырьки шампанского внутри становятся настойчивее, сильнее обжигают искристыми ощущениями от контакта с этим человеком.        — Мне кажется, тебя не остановит, если я буду против, — прыскает Чимин, внезапно широко улыбаясь и посмеиваясь, отчего глаза становятся щёлочками. Чонгук, приоткрыв губы, откровенно зависает на его выражении лица, чем вызывает новый всплеск румянца на щеках Чимина.        — Я… господи, — смеётся Чонгук, тыча в пельмень пальцами. — Я веду себя, как полный придурок, когда волнуюсь.        Они замолкают, глядя в свои порции, словно привыкают к ставшему осязаемым присутствию друг друга.        — Чимин-хён, — выдыхает своим бархатистым голосом Чонгук. От него едва ли не струятся по задней стороне шеи мурашки, а если бы Чонгук что-то сказал совсем тихо и крайне близко к его уху, чувствительный слухом Чимин весь стал бы одной большой мурашкой. — Ты простишь меня за обман? Это… было ужасно, мне очень стыдно, но я не жалею.        Чимин снова тихо смеётся, прикрывая рот рукой и откладывая палочки.        — До чего ты беспардонный, — смешливо выговаривает Чимин. Неловкость, прогоняемая светом, исходящим от собеседника, вдруг кажется тёплым покрывалом. Словно Чимин уже готов принять этот свет, ему нравятся лучи, исходящие от данного человека. — Но да, я прощаю тебя, Чонгук-а, — уже более неформально обращается к нему Чимин, таким образом проявляя свою благосклонность.        Чонгук скоро, кажется, ослепит Чимина и всех посетителей пельменной своим радостным, почти щенячьим сиянием.        — Тогда, если ты меня простил, — на выдохе произносит Чонгук, стискивая палочки, видимо, от переживаний, что не укрывается от Пака и заставляет того напрячься, — я хочу сказать, что ты мне нравишься. Я считаю, что это судьба. И любовь с первого сообщения и взгляда. Сходи, пожалуйста, со мной на свидание. И не пиши на меня заявление, я не сталкер.               Лицо Чимина вытягивается от удивления, губы округляются изумлённым «О», а пельмени теряют свою значимость. Чимину думается, что прежде его никогда не сносило таким солнечным напором, словно световой вихрь, вдруг подхвативший его в воздух и оторвавший ноги от земли. Единственное, что Чимин может, ошарашенный беспардонным напором чувств Чонгука, ощущающихся в радиусе сотни метров вокруг, — это звонко рассмеяться и, щурясь, кивнуть. Он ни с кем прежде не чувствовал такого с первого столкновения. Может, и правда судьба свела его в тягостный момент с настоящим солнечным штормом?