Острый — это не ощущение боли.

ПЕРВЫЙ УРОК

Олег закусывает колпачок от ручки и склоняется над очередным вопросом. Кто вообще придумал эти экзамены, и нужна ли ещё кому-то информация о том, в каком году Ленин впервые поцеловался?  Волков пишет очередной ответ в бланк с пробным экзаменом, тяжело вздыхает, поднимает взгляд на учителя. Учитель же, Вадим Дольфович, совершенно отрешенный от ситуации, заинтересованно листает «тайны третьей планеты», будто игнорируя присутствие Волкова на занятии.  Занимаются они вдвоем. Олегу вздумалось сдавать историю, и теперь приходилось корпеть над заданиями три раза в неделю лично, и шесть раз в неделю, сидя в школе. А ведь изначально сдавать он её и не планировал — сказал для того, чтобы препода позлить. А давать заднюю уже было совсем поздно.  — Неправильно тут. — Отзывается низко учитель, не отрываясь от книги, когда Олег выводит очередной ответ. Вопрос был совсем глупый: ледовое побоище. Но с таким количеством дат и знаний, все цифры в голове слишком уж путались. Олег молча исправляется, почесывает затылок в глупом жесте, тяжело выдыхает.  — Я уже вижу, как дымятся шестеренки в твоей голове. Неужели так сложно запомнить такую простую дату? — Вадим откладывает книгу в сторону, тянет ким на себя и, не переворачивая, читает памятку в самом верху. — Написано же. Черным по белому. «Прежде, чем вписывать ответ в бланк, удостоверьтесь в правильности своего ответа». Если бы ты щас на экзамене сидел, как бы в грязь лицом ударил? Соберись.  — Учитель возвращается к чтению, вновь игнорируя присутствие Олега, и оставляет его наедине с кипящими мозгами и дрожащей рукой.  — Да не могу я! Это же фиг запомнишь. Я вон все даты знаю. Зато путаюсь. — Олег кидает ручку в книгу, откидывается на спинку стула, устремляет свой взгляд на совершенно спокойного Вадима. Иногда складывалось впечатление, что ему уже все в этой жизни понятно, и не хватает только слияния с бесконечно вечным, но Волков знает — это все лишь напускной фарс. Ибо забыть, как Драконов может орать, когда весь класс завалил контрольную, невозможно.  Вадим выдыхает, поворачивает ким на себя, пробегается глазами по ответам ученика. Где-то ставит галочки, где-то черкает неправильные ответы. Да, с таким подходом парень точно ЕГЭ не сдаст.  — Это от усталости. Все нормально, — начинает Вадим, отодвигая ким в сторону. — Ты вон по семь уроков отсиживаешь, потом ко мне бегаешь на дополнительные. Понятное дело, что путаться будешь в конце дня. Спать больше нужно, как минимум.  Вадим достает из полки в столе учебник за одиннадцатый класс, раскрывает крайний параграф, протягивает книгу Олегу.  — Пробегись глазами. Вспомни. Давай лучше вслух повторим, до тебя так лучше доходит. Давай-ка, расскажи мне, за что Ленина считают вождём?  Вадим Дольфович внимательно смотрит на Олега. Тот наседает грудью на стол, упирается подбородком в сложенные ладони, быстро бегает взглядом по книге. Он и сам двигается ближе, тычет пальцем в нужную строчку.  — Ну, за то, что он сверг Петра Первого? — Олег поднимает недоуменный взгляд на Вадима, и тот принимается смеяться, утирая выступившую слезу рукавом пиджака.  — Петра Первого, точно? Петр Первый — это родоначальник Санкт-Петербурга. А я тебе про наш будущий Ленинград. Что случилось тогда? В тысячу девятьсот семнадцатом? Напрягись.  Вадим тянет руку Олега на себя, потирает теплыми сухими ладонями его предплечье, внимательно смотрит за реакцией и ждет.  — Великая Октябрьская Революция. Свергли с престола семью Романовых. Их расстреляли.  Олег чуть расслабляется, понимая, что ответ был верным, и замечает, что в кабинете прохладно, а кожа покрывается мурашками. Хотя, черт его знает, от чего. Действительно от холода или от касаний Вадима.  — Ну вот. Умница. И к власти пришел Владимир Ильич, так? Так. Что поменялось сразу же с приходом его к власти?  Олег хмурится, смотрит на Вадима. Тот тянется ещё ближе, проводит рукой по чужому плечу, касается тыльной стороной ладони лица Волкова.  — Не помню, Вадим Дольфович, — Олег прижимается щекой к ладони Вадима, трется о неё кожей и мягко касается губами. — Не помню.  Вадим тянется вперед, привстает со своего кресла, и мягко касается своими губами губ ученика.  — Вспоминай, Волчик, ты же способный мальчик. 

Перемена

Вадим кидает на диван махровый плед, пачку печений и упаковку конфет. За окном тоскливая зима.  Они с Олегом должны были всего лишь позаниматься историей, а потом он просто уехал бы обратно в детский дом, но что-то пошло не так. Они засиделись допоздна, разбирая очередную интересую тему, Олег пропустил последнюю маршрутку от метро до дома, на улице разыгралась жутчайшая метель, и даже водители такси отказались ездить в такой катаклизм. Так что, выбора не было. Пришлось отстаться у учителя дома.  — Расслабься, ты меня никак не стесняешь, — снова повторяет Вадим, когда замечает, как Олег сидит в углу стола, вжав шею в плечи и боясь даже лишний раз двинуться. По большей части, он настоящих домов-то и не видел никогда. Всю жизнь в детском доме провел, по гостям особо не шастал, а тут внезапно — целая квартира. С кроватью, с кухней, с ванной, в которую нет огромной очереди. Разве это не то, о чем может мечтать любой человек? Это оно.  Волков потирает плечи ладонями, встает со стула и идет за учителем в гостиную, куда тот отправил его ещё сорок минут назад. Почувствовать себя «в своей тарелке», тяжело. Нет повсюду валяющихся банок от энергетиков Серёжи, не орут дети в соседних комнатах, не воняет и есть можно когда хочешь, и что хочешь. Но даже в такой роскоши позволить себе большее, чем сидеть на коврике у двери, Олег себе не мог.  Вадим кладет тяжелую ладонь парню между лопаток и аккуратно подталкивает его к дивану, вынуждая сесть.  — Да что ты как клеопатра перед умервщлением? Сядь уже и сиди спокойно, не убивать же я тебя собрался. На улице минус тридцать уже, отопление не справляется. Укройся вон пледом и посиди фильм посмотри. На ночь у меня останешься.  Вадим крутится по гостиной, достает с полки пульт, отдает его Олегу в руки, включает роутер, приглушает свет.  — Выбирай, что хочешь. Спать тоже здесь будешь. Но как захочется — скажи, я хоть застелю. А то совсем не по-людски получится. Есть будешь?  Олег мотает головой из стороны в сторону, не силясь выдать из себя ответ, и стыдливо отводит взгляд в пол. От Вадима Дольфовича чувствовать такое беспокойство и заботу приятно: раньше он Олега совсем не воспринимал. А теперь вон, даже остаться у себя разрешает, из-за непогоды. Круто же. Наверное.  — Спасибо, Вадим Дольфович, мне ничего не надо. Я просто посижу в телефоне. Ладно?  Вадим вдыхает, сжимает переносицу пальцами, выдыхает тяжело.  — Олег. Не стесняйся. Ты же не напросился. Я сам сказал остаться. Чай может хотя бы попьешь? Черный, с сахаром, чтоб согреться. Давай?  И уходит на кухню, так и не дождавшись ответа.  ___ Со временем Олег успокаивается. Вадим действительно не осуждает за то, что Волков сидит у него. Напоил вкусным чаем и даже заставил поесть вкусную еду, и включил исторический фильм, который звучит гораздо скучнее, чем выглядит.  Волков сидит рядом с Вадимом, слегка опираясь о его плечо, и внимательно следит за происходящим на экране, не замечая ничего вокруг себя. Вадим, менее заинтересованный фильмом, так как смотрел его раз тридцать, не меньше, увлекается разглядыванием Олега.  Безусловно, Олег ещё маленький совсем. Ему даже восемнадцати нет — только в марте исполнится, однако, возмужавшим он выглядит уже сейчас: его острота носа с легкой горбинкой, приятно оформленные губы, длинная шея и даже кое какая мышечная масса, хотя, казалось бы, откуда ей взяться в семнадцать.  Хоть и Вадим сам не старик, кажется, что заинтересованность своим учеником — ошибка. Конечно же, это уголовно наказуемо, небезопасно, могут ведь узнать и сделать что угодно. Но смотреть же никто не запрещает? Сначала смотреть, а потом вспоминать в темноте холодной комнаты эти красивые губы, представлять, как они размыкаются, как касаются члена, как растягиваются по его ширине, и ублажать себя, мечтая о чем-то кроме фантазий или иллюзий.  — Интересно? — Усмехается мужчина и двигается чуть ближе к Олегу, позволяя ему полностью облокотиться на свое плечо. Возбуждение выросло внезапной волной, стоило только подумать о чем-то «запрещенном», и Вадим тяжело дышит, стараясь не углубляться в мысли и ощущения.  Но у Олега очень приятный запах. Кожа пахнет чисто. Молоком. Домом. И от этого хорошо. Олег горяч. Буквально горяч. От его спины пышет жаром, и плечо Вадима нагревается беспощадно быстро, разгоняя волны приятного тепла по всему телу, но собираясь в паху пугающими волнами возбуждения.  Олег расслабляется окончательно. Он удобнее поворачивается к Вадиму, позволяя полулечь на его грудь, и поджимает под себя ноги, все не отрываясь от экрана. Видимо, он совсем забыл, где он, и с кем сидит, но разве это плохо? Вадик слабо улыбается, борясь с желанием положить руку ему на голову, или хотя бы на плечо. Нежно погладить, приласкать.  Олег вновь ворочается, закидывает одну руку Вадиму на грудь, подкладывает её под свою щеку, и почти целиком укладывается на учителя, позабыв о всех рамках приличия.  Наверное, не стоило добавлять ему в чай коньяк для большего расслабления, но такой Олег — теплый, нежный, тактильный, тянет невероятно, и Вадим все же осмеливается коснуться его затылка, плавно перебирая волосы и почесывая уставшую от напряжения кожу головы. Но на касания Волков отзывается неожиданно активно: подставляет затылок, издав хриплый полустон, и позволяет Вадиму запустить руку дальше, не стесняясь осуждений или непонимания.  Олег убирает руку, спуская её на живот Вадиму, и совсем не замечает, как рука Вадима уже шарится по спине, поглаживая и почесывая чувствительные участки, а сам Олег отдается чувствам без остатка: он дышит шумно, на каждое касание отзываясь тихим, едва заметным стоном, толкается к руке, прячась лбом и сгибе плеча мужчины.  За этим занятием Вадим совсем не замечает, как чужая рука уже давно покоится не на животе, а словно хищник, ползет ниже. Проникает под резинку домашних штанов, оглаживает резинку боксеров, ныряет и под неё. У мужчины дыхание сбивается на секунду. Казалось, что все происходящее сейчас — очередная фантазия Вадима, но теплая, слегка влажная от волнения рука проходится по возбужденному органу, так нужно сейчас и правильно оттягивая крайнюю плоть.  Вадим замирает, наблюдая за Олегом, который, все так же пряча лицо, неумело, но так усердно двигает рукой, пытаясь доставить удовольствие. Мужчину буквально прошивает от эмоций больше, чем от ощущений, и он запускает руку под плед, чуть приспуская штаны вместе с бельем и помогая Олегу хоть немного. На полную длину уже гораздо легче двигаться, и Волков кончиками пальцев ощущает, какой у Вадима приятный, словно бархатный, с побегами венок, член. Посмотреть туда страшно, хоть и хочется до безумия, и Олег просто бездумно двигает рукой, прислушиваясь к шумному, сбитому дыханию учителя.  Вадим накрывает чужую руку своей и помогает Олегу подобрать нужный темп и давление. Он начинает двигаться медленнее, сжимает периодически член у основания и сам едва заметно потирается о мужское бедро, неосознанно стараясь выпустить свое напряжение. Ситуация накаляется, Олег соскальзывает пальцами к яйцам, аккуратно сжимая и перекатывая их, возвращает внимание члену, и воздух в комнате, кажется, становится таким плотным, что его можно резать ножом. Вадим одной рукой направляет Олега в нужное русло, второй прижимает его голову к себе и шепчет ему в макушку что-то неясное, откровенно глупое и пошлое, потому что мозги уже совсем не варят.  Последние движения он завершает сам, толкаясь в чужой сжатый кулак и перемежая тихий мат с хриплыми стонами.  Олег обтирает руку, испачканную семенем, о свою футболку и вновь ложится в излюбленную позу — на грудь Вадима, вновь устремляясь в фильм — словно ничего интереснее него в жизни совсем не происходит. 

Второй урок

— Дата объединения Новгорода и Киева? — Вадим поглаживает Олега по спине и перебирает второй рукой тяжелый, кожаный ремень, покоящейся у задницы Волкова. Олег тяжело дышит. Такие даты даются ему тяжело. На обычных уроках этого не проходят, а запоминать все самостоятельно сложно, в какой-то момент мозг просто отрицает наличие новых дат.  Волков смакует ответ на губах, облизывается, ворочается на чужих коленях, чтобы лечь удобнее, и потирает связанные руки. Ошибется — будет больно, а ответит правильно — Вадим сделает очень приятно.  — Кажется, восемьсот шестьдесят второй. — Неуверенно отвечает парень, и не знает, сжиматься ему от предстоящего удара, или млеть от будущей ласки. Вадим над головой молчит. Не выдыхает, не комментирует, не говорит ничего. Его лица не видно, не слышно его дыхания. Воздух рассекает ремень с неприятным свистом, приземляется грубая кожа на нежные, едва алые от прошлых ударов, ягодицы. Мужчина бьет не сильно, но от неожиданности Олег вскрикивает и подбирается, сжимая мышцы. Страшно, словно на Крондтшатском расстреле, и спасения нигде не видно.  — Ты немного ошибся. Подумай ещё раз. Дата объединения Новгорода и Киева. Давай, мой хороший. — Вадим перемещает руку на задницу Олега, слегка поглаживает кончиками пальцев проявившиеся полосы удара, продавливает, ласкает разогретую кожу прохладной.  — Восемьсот восемьдесят второй? — Пытает удачу Олег, и чувствует, как взмывается ремень, но удара не происходит. Вадим помогает себе второй рукой, раздвигает слегка чужие ягодницы, и аккуратно приставляет ко входу игрушку — идиотского розового цвета фаллос, обтянутый презервативом. По зажатым, хоть и растянутым мышцам, входит не очень приятно, но сам факт Олега заводит — он лежит на коленях учителя и тот ласкает, награждает его за правильные ответы, делает хорошо.  Кольцо мышц поддается под напором игрушки, и она ныряет глубже, раздразнивая вход и нервные окончания. По телу бежит тепло, дискомфорт сменяется ещё одной волной возбуждения и Олег невольно двигает бедрами назад, чтобы насадиться сильнее, ощутить, как заполняется тело, как становится хорошо и приятно. Но крепкая рука мужчины не позволяет этого сделать, придерживает, давит между лопаток, не разрешает двинуться с места.  — Умница, все правильно. Стояние на реке Угре? — Вадим оставляет игрушку в покое, вновь вооружается ремнем. будто он знает, что Олег ответит неверно. Но для своего учителя, для своего мужчины хочется поднапрячься. Вспомнить все нужное, необходимое и важное, и ответить верно, не разочаровывать или заставлять грустить.  Олег сжимает ладони в кулаки, слегка шевелит запястьями, чтобы разогнать под верёвкой кровь, и думает уже быстрее.  — Тысяча четыреста восьмидесятый. — Отвечает он на выдохе, и снова не понимает, чего ему ждать. Вадим отпускает ремень, касается игрушки, двигает ее чуть глубже, поддразнивая и проникая, достает и входит снова. Чуть грубее, но не менее приятно. Двигает ею внутри, но совсем слабо, чтобы она не провалилась глубже, не доставила удовольствие сама, без участия Олега или Вадима.  — Какой хороший волчик. Поощрение лучше наказания, милый мой? — Вадим треплет Олега по опущенной голове, поглаживает по спине и возвращается на исходную. отпускает фаллос, заставляя Олега напрячься, чтобы держать его самостоятельно, и снова берет в руки ремень.  — Строительство Собора Святой Софии?  Олег с присвистом выдыхает. Он не знает ответа. Да он даже про Святую Софию не особо знает. Остается лишь угадывать, либо сознаться в глупости.  Легче выбрать второе, но вдруг на него найдет прозрение, и он сможет правильно ответить?  — Тысяча тридцать шестой?  — Почти угадал. Седьмой.  Вадим замахивается ремнем, оставляет на нежной коже несколько ударов. Один сильнее другого, и каждый так нервно дергает игрушку внутри, отчего мышцы разжимаются, и она норовит выпасть. Мужчина откладывает ремень в сторону, поправляет фаллоимитатор, толкает его чуть глубже, чем было до этого, и выдыхает.  — Волчик, напрягись. Последний вопрос задаю. Ответишь правильно — позволю тебе кончить. А если нет — сидеть неделю не сможешь. Подумай хорошенько.  Вадим вновь слегка поглаживает прохладной ладонью ягодицы Олега, чуть сжимает горящие места ударов, наслаждается нервными всхлипами ученика, и покрывает удары легкими шлепками, заставляя того сжаться и заёрзать.  — Давай-ка. Отмена крепостного права. Стрелецкий бунт, и восстание декабристов. В порядке летоисчисления.  Олег вновь двигает руками. Чувство, будто ещё вот-вот, и они отвалятся. Но на вид все в порядке, и кожа даже не синяя. Может, и обойдется. Ответы в голове перемешались. Тяжело думать. Очень тяжело. Волков чуть двигается, потирается возбужденным членом о жесткую кожу джинс Вадима, скулит натурально, словно пёс, и вынуждает себя вспомнить хоть что-то.  — Стрелецкий бунт — тысяча шестьсот восемьдесят второй. — Олег переводит дыхание, ждет реакции. Не может понять — правильно он ответил или ошибся, но Вадим снова не подает виду. Наверное, ждет полного ответа.  Волков снова ерзает.  — Восстание декабристов — тысяча восемьсот двенадцатый. — Он хмурится, в ответе явно не уверен. — Нет! Неправильно. Восемьсот двадцать пятый. Да. И отмена крепостного права тысяча восемьсот шестьдесят первый. Да.  Вадим хрипло смеется где-то сверху, и Олег чувствует, как верёвка на руках слабеет, а потом и вовсе падает на пол, освобождая уставшие запястья. Совсем неожиданно игрушка толкается до самого основания. Задевает все необходимые нервы, делает хорошо и приятно, и Олег изгибается в стоне, не в силах больше терпеть и сдерживаться.  Крепкие руки Вадима тянут уставшее тело на себя, заставляют Олега сесть к мужчине на колени, но аккурат меж раздвинутых ног. Волков разъезжается, так глупо и порнушно, но игрушка меняет положение внутри, и входит ещё глубже, хоть и кажется, что глубже уже некуда.  Вадим аккуратно прихватывает её кончик, прижимает свободной рукой Олега к своей груди, и принимается грубо и резко толкать игрушку внутри так, что удовольствием прошибает до легких. Парень тяжело стонет, испуская из себя весь воздух, и роняет голову на крепкое плечо, расслабляясь и обмякая в чужих руках. Ему так хорошо, так приятно внутри толкается игрушка, так неожиданно по телу расходится от неё вибрация, и возбужденный, истекающий смазкой член, призывно дергается на эти действия. Олег шепчет что-то невнятное, благодарит Вадима, вторит толчкам хриплыми стонами и, наконец, обхватывает рукой свой член, принося себе долгожданное облегчение. Он водит по нему рукой, задевает большим пальцем влажную, кроваво-алую от возбуждения уздечку, и хватает лишь пары движений, чтобы семя выстрелило прямо на рубашку Вадима, оставляя жемчужно-белесые, горячие пятна.  Олег протяжно стонет и совсем обмякает, не в силах даже двигаться. Горячее тело Вадима греет, горит выпоротая задница, и так хорошо становится в груди, что хочется выть.  — Умничка, хороший мой Волчик. Все выучил. Умница.