Геморакс

      Луи приоткрыл дверцу на кухню, чтобы наблюдать, как его приёмные родители ссорятся из-за него.       — Мара, ты что, не понимаешь?! Этот ребёнок… он ненормальный. Мы должны вернуть его! — гневно кричал отец, спотыкаясь о собственные слова.       — Он ребёнок, и ему нужна помощь психолога. Ты всегда бежишь при первой же трудности, Авдей! — парировала мама, её голос звенел неменьшей яростью.       — К такому нужен особый подход, а мы не готовы…       — Прекрати! Ты никогда и не хотел детей. И когда я оказалась бесплодна, ты даже обрадовался! А ведь ты вроде бы слуга Бога?! — с горьким сарказмом выдавила она.       Ответом стала мгновенная оплеуха.       — Не смей упоминать… — прошипел Авдей, а затем начал нервно потирать переносицу.       Мама застыла, прижимая ладонь к щеке. Удар был нанесён с какой-то странной, сдержанной силой — она даже не пошатнулась, хотя Авдей был гораздо крупнее и явно сильнее.       Луи решил не продолжать смотреть на семью, в которую он так очевидно не вписывался. Было непонятно, зачем мама его защищала. И, возможно, лучшим решением для всех действительно было бы отдать его обратно.       С этими мыслями он пошёл в школу, где его недолюбливали. Сначала он не понимал почему, пока не осознал простую истину: он другой.       По этой причине над ним издевались.       Его тетради и учебники регулярно исчезали, чтобы потом быть найденными в мусорном баке во дворе. Над его партой кто-то выводил корявым почерком: «УБИЙЦА» или «ЧУДАК». Одноклассники шептали гадости ему в спину, подбирая самые обидные слова, но он оборачивался с лёгким наклоном головы, словно пытался уловить смысл в незнакомом диалекте.       Однажды его загнали в туалет. Не били — окружили плотным кольцом, не давая выйти.       — Ну что, чудак? — шипел самый крупный из них.       Луи молчал, его взгляд скользил по их лицам, выражая не страх, а лишь любопытство. Это бесстрашие злило их больше всего. Тогда один плюнул ему в форменный пиджак. Он посмотрел на пятно слюны на тёмной ткани, затем поднял глаза на обидчика.       — Зачем? — спросил Луи чистым негромким голосом, в котором не было обиды, только искреннее недоумение.       И этот вопрос, прозвучавший так, будто он спрашивал о законах физики, заставил их на мгновение замереть. А потом они, смущённо бурча, разошлись, оставив его одного.       Дни сливались в одно серое пятно, лишённое границ и смысла. Ссоры приёмных родителей были такой же частью рутины, как завтрак или сон, и нередко перерастали в нечто большее — в крики, а иногда и в тупые сдавленные звуки ударов по телу из соседней комнаты.       «Если Бог существует, почему Он позволяет Своему слуге так обращаться с женой?» — думал Луи, но вопрос повисал в воздухе без ответа.       Его размышления прервал оглушительный звон разбитой тарелки из кухни.       — Никаких персиков в этом доме. Чтобы я их больше не видел, даже если этот выродок выпрашивает!       Луи медленно моргнул. Он никогда не просил персиков. Ни разу.       И тут до него дошло: «Неужели… это и был Божий замысел?»       — Ты ебанутый? — выпалил как-то на перемене незнакомый мальчишка с озорным блеском в глазах.       Луи, не отводя взгляда, на несколько секунд погрузился в раздумье, будто анализируя не грубость, а саму суть понятия.       — Вероятно, да, — наконец ответил он тихим голосом.       — А как тебя зовут-то? — хмыкнул мальчишка, явно не ожидавший такого прямого подтверждения и теперь с удвоенным интересом тычущий в него пальцем.       — Меня зовут Луи. Хотя, строго говоря, имя — это лишь условный набор звуков, который другие используют, чтобы привлечь моё внимание.       Мальчик замер, его бровь поползла вверх. Он явно не был готов к лекции по семиотике от тихого новенького.       — Ты всегда так… э-э-э… странно разговариваешь? — спросил он, сморщив нос так, будто перед ним стоял не человек, а непонятный, но занятный экспонат. Его собственная манера изъясняться, пестревшая не по годам крепкими словечками, казалась теперь неуклюжей и примитивной.       С того дня мальчишка не отставал от Луи ни на шаг. Он ходил за ним по пятам, донимал бесконечными вопросами и стал чем-то вроде нежеланного, но эффективного щита: с его появлением школьные хулиганы оставили Луи в покое. Луи так и не спросил его имени — полагал, что тот скоро отстанет сам по себе, как надоедливая муха.       Однажды морозным утром, выходя из дома, Луи сразу наткнулся на него. Мальчишка, сияя ухмылкой, уже занёс руку с рыхлым снежным комом.       — Привет, философ! — крикнул он и швырнул снег.       Луи пошатнулся и упал на спину в сугроб. Вместо того чтобы вскочить, он замер, а потом начал мелко и часто дёргать руками, словно пытаясь стряхнуть невидимые оковы со снега.       — Что, ангелов делаешь? — раздался сверху насмешливый голос. Мальчишка стоял над ним, заслоняя собой бледное зимнее небо, и смотрел на эту странную судорогу с усмешкой.       — Нет, — ответил Луи, глядя вверх на смутный, залитый светом силуэт. — Я не могу встать.       И тогда, не осознавая до конца своего действия, он медленно поднял руку. Мальчишка на мгновение замолк. Затем, фыркнув, резко наклонился, ухватил его за запястье и с силой рванул, поставив на ноги.       Звуки шагов заставили маму выглянуть из дома. Она увидела Луи и незнакомого мальчишку, который вертелся рядом.       — Луи, милый, это твой друг? — спросила она сиплым надтреснутым голосом. Смерть Авдея легла на неё тяжёлым грузом, вымотав до последней капли сил.       — Верно, это Никки, — кивнул Луи в сторону мальчишки, легко солгав и внимательно вглядываясь в материнское лицо, отмеченное усталостью и болью.       — Здравствуйте! — радостно улыбнулся мальчик, внезапно преобразившись в образец почтительности.       — Здравствуй-здравствуй. Бегите в школу, не опаздывайте, — мягко ответила мама, и её голос на миг вновь обрёл ту нежность, что была ей свойственна раньше. Помахав на прощание, она закрыла дверь.       Луи отряхнул с себя снег и медленно зашагал в сторону школы, а Никки тут же засеменил рядом, подстраивая шаг под его неторопливый ритм.       — Тебе не кажется, что прозвище, которое ты мне дал, похоже на женское? — с преувеличенным недоумением в голосе спросил мальчик, глядя на Луи искоса и при этом пиная носком ботинка комки снега на обочине.       — Почему ты тогда улыбаешься? — не ответив на вопрос, Луи задал свой, не отводя взгляда от лица Никки, на котором расцветала самая что ни на есть лучезарная, бессмысленная улыбка.       — Ты представил меня как своего друга! — звонко рассмеялся Никки, неловко вытряхивая из перчаток снег. — А я некоторое время думал, что не нравлюсь тебе.       Луи задумался. Друг.       Он представил себе два круга на диаграмме Венна. В одном круге был он сам. В другом круге — Никки с параметрами: «назойливый», «шумный», «защищает от хулиганов», «задаёт вопросы». Область их пересечения была пока невелика: «совместный путь в школу», «разговор о странностях», «снег в лицо и последующее поднятие с земли». Можно ли эту область обозначить как «дружба»? Дружба, судя по книгам и наблюдениям за другими детьми, подразумевала взаимную симпатию, обмен секретами, желание проводить время вместе. Он не испытывал к Никки симпатии в её общепринятом понимании. Скорее… интерес. А Никки, судя по улыбке, испытывал к нему именно симпатию. Получалась асимметрия. Ложь матери была удобным социальным ярлыком, который прекратил поток ненужных вопросов. Но для Никки этот ярлык оказался ценностью. Значит, ложь, не имевшая для Луи эмоционального веса, для Никки стала эмоциональным фактом.       Он не ответил и продолжил идти, оставляя Никки сиять в своём заблуждении.       Школьная столовая гудела, как растревоженный улей, наполняясь запахом тушёной капусты и грохотом подносов. Луи и Никки закрепили за собой столик в самом дальнем углу, у окна, за которым кружилась зимняя метель. Никки, упираясь локтями в липкую столешницу, взахлёб и с широкими жестами рассказывал о своём последнем подвиге:       — …и представляешь, эта свинья в игре вообще непобедимая, все форумы полны слёз! Но я, — он сделал паузу для драматизма, ткнув себя пальцем в грудь, — нашёл баг. Если в самый момент её заряда прыгнуть не вправо, а под неё и нажать на птичку ровно три раза… она просто зависает!       Пока он говорил, Луи не сводил глаз со своей тарелки. Он взял вилку и начал разделять порцию макарон по россыпи. Длинные — к длинным, короткие — к коротким, а потом он аккуратно сгрёб их в три аккуратные, идеально равные по объёму пирамидки.       — …и вот тут, если попасть в момент, эта дурацкая птица пролетает сквозь трубу! Понял? Ты вообще слушаешь, Луи? — Никки хлопнул ладонью по столу, отчего одна из макаронин слетела с тарелки Луи.       Луи взглянул не на него, а на сбежавшую макаронину, лежащую теперь на столе. Он поднял её пальцами, осмотрел с обеих сторон и аккуратно положил обратно в общую кучку, прежде чем поднял на Никки взгляд.       — Понял. Ты эксплуатируешь баг в коллизии хитбоксов, вызванный, вероятно, ошибкой синхронизации анимации и физического движка, — произнёс он ровным голосом. — Но зачем?       — Чего «зачем»? Ты дурак? — Никки развёл руками, его лицо выражало полное недоумение.       — Зачем проходить уровень способом, который не предусмотрен разработчиком? — Луи склонил голову набок, его светлые волосы упали на лоб.       Он снова взял вилку и аккуратно проткнул самую вершину центральной пирамидки из макарон.       Никки замер, его рука с ложкой зависла на полпути ко рту. Он смотрел то на серьёзное лицо Луи, то на его безупречно рассортированную тарелку.       — Ебанутый.       Луи ничего не ответил. Он лишь слегка прищурил глаза, в которых на мгновение отразился скупой свет из окна и мелькнуло что-то глубокое, бездонное — будто он мысленно вносил жирную галочку в невидимый каталог. А потом взял вилку и начал, макаронину за макарониной, съедать свои идеальные пирамидки.       С тех пор прошло несколько лет. Присутствие Никки в жизни Луи стало чем-то вроде фонового шума большого города — постоянным, привычным; его ценность осознаёшь, только когда наступает тишина. Под влиянием этой незримой опоры Луи понемногу перестал сторониться людей. Девушки особенно стали задерживать на нём взгляды чуть дольше необходимого, а в их смехе появились нотки чего-то, напоминающего симпатию. И почему-то именно это Никки переносил хуже всего.       — Может, хватит уже флиртовать с каждой второй? — выпалил он однажды, раздражённо проводя пальцами по своим вечно непослушным волосам.       Луи лишь поднял на него непроницаемый взгляд, будто тот заговорил на незнакомом языке. Видя это, Никки тяжело вздохнул, и его голос стал тише, но не мягче:       — Тебя уже считают бабником, ты в курсе?       Уголок рта Луи дрогнул.       — Разве я похож на того, кого волнует чужая болтовня?       — Со всеми вокруг ты сама обходительность, — Никки скрестил руки на груди. — А со мной ведёшь себя как законченный эгоист. Удобно, да?       Луи откинулся на спинку стула, его лицо приняло выражение лёгкой досады.       — Ты же знаешь мамину теорию. Я, якобы, «не оправился» после гибели родителей. Приходится играть в уравновешенного, чтобы не тащили к очередному специалисту. — Он цокнул языком, будто речь шла о мелком неудобстве.       — В глазах твоей мамы ты выглядишь не травмированным, а скорее… странным, — Никки прищурился. — И меня это не удивляет. А тогда, с той девочкой… Пока я не попросил помочь, тебе было начисто похрен, что её сбила машина.       — Не хочу огорчать, но мне и было плевать, — Луи пожал плечами. — Но, к всеобщей радости, девочка-то выжила. Ты будешь мусолить эту историю вечно?       — Столько, сколько понадобится! — Никки наклонился к нему, его взгляд стал пристальным. — Мне вот интересно, что там у тебя в голове?       Луи посмотрел прямо на него, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на редкую, почти неуловимую искренность.       — Никки, ты ведь знаешь, что я прислушиваюсь только к тебе и к маме.       Никки замер, обдумывая сказанное. Затем его выражение смягчилось, но вопрос остался.       — Меня это и удивляет. Если бы я не навязался тебе в друзья в первом классе, прислушивался бы ты ко мне сейчас?       Луи отмахнулся от вопроса, как от назойливой мухи, и на его лице вдруг расцвела та самая светская и обаятельная ухмылка, которую он так мастерски использовал с другими.       — Это неважно. Важно, что тогда ты пообещал мне торт за геройство. Где мой торт, кстати?       Никки закатил глаза, но в его взгляде промелькнуло знакомое облегчение.       — Я такое обещал? Не припоминаю. — Он рассмеялся, и напряжение между ними растаяло, как всегда, оставив после себя лишь привкус недоговорённости, ставший нормой их странной дружбы.       

***

             Луи сидел плотно привязанный к тяжёлому дубовому стулу. Верёвка впивалась в запястья и грудь, ограничивая каждый вздох. Его взгляд скользнул по фигуре Генерала. Его униформа была не просто опрятной — она выглядела новой, без единой складки или пятнышка, будто только что с иголочки, а на его руках были тонкие, почти невидимые латексные перчатки. Он казался человеком, одержимым чистотой, мизофобом, для которого сам Луи, в своей грязной, пропахшей потом и кровью одежде, был оскорблением. Но куда страшнее были его глаза. Луи встретил этот взгляд и почувствовал, как по спине ползёт холодок. В тех глазах была абсолютная, космическая пустота.       — Я вынужден тебя убить, — в голосе Генерала не звучало ни злобы, ни сожаления. Это был голос человека, объявляющего, что сегодня вторник.       Луи облизнул пересохшие губы. Его ум сейчас работал с лихорадочной скоростью, исследуя обстановку: тип узлов, расстояние до двери, вес стула.       — А я не хочу умирать, — хрипло выдохнул он не столько в попытке умилостивить, сколько чтобы выиграть секунды.       — Даже если не хочешь, тебе придётся, — ответил Генерал, поднимаясь. Он отвернулся к столу, где лежала новая грубая верёвка. Его движения были методичны: он отмерил нужную длину, завязал на одном конце безупречную удавку с тщательно уложенными витками, а другой конец перебросил через толстую балку под потолком. Петля повисла в воздухе, качаясь, как маятник, отсчитывающий последние мгновения.       — Ну, если это так необходимо… — неожиданно быстро сдался Луи, и в его голосе прозвучала не покорность, а странная деловая готовность.       Он подошёл к стулу, и Луи почувствовал, как холодный воздух коснулся его шеи, когда Генерал аккуратно, не касаясь кожи, накинул петлю. Узел лёг под левую челюсть с чёткостью отработанного жеста. Затем Генерал встал позади и начал развязывать верёвки, приковывавшие пленника к стулу. Сначала грудь, потом запястья. Каждое освобождение было шагом к финалу. Луи не сопротивлялся, но его мышцы были напряжены, глаза следили за каждым движением.       Когда последний узел поддался, Генерал крепко схватил Луи под мышки.       — Вставай, — скомандовал он.       Луи, всё ещё сидя, попытался упереться ногами в пол, но Генерал был сильнее и опытнее. Он резко дёрнул его вверх, и стул с грохотом упал на бок.       Наступил самый страшный момент — невесомость. Ноги Луи, лишённые опоры, судорожно задёргались в воздухе, пытаясь найти точку, которой не существовало. Петля с хрипящим звуком врезалась в шею, мгновенно перекрывая дыхание и кровоток. Лицо Луи начало неметь, в висках застучала тяжёлая нарастающая боль. Глаза широко раскрылись, уставившись в потолок; казалось, в них на миг отразилась вся абсурдность происходящего. Его тело, повинуясь инстинкту, выгнулось в немой судороге, пальцы сцепились в беспомощные кулаки.       Генерал, не меняя выражения лица, наблюдал несколько секунд, убеждаясь в необратимости процесса. Он поправил перчатку, отвернулся и, не оглядываясь, направился к выходу, оставив в центре комнаты тихо раскачивающуюся фигуру в петле, чьи конвульсии постепенно затихали, переходя в лёгкую жутковатую покачиваемость на сквозняке.       Луи пришёл в сознание, но пробуждение это было подобно всплытию со дна бездонного чёрного океана, и тьма обступила его плотной беззвёздной пеленой. Не было ни стен, ни потолка, ни горизонта — лишь абсолютная всепоглощающая чернота. Под ногами, вернее, под тем, что он ощущал как ноги, плескалась вода. Она не поднималась выше щиколоток, но её присутствие было повсюду: бесцельные круги расходились от его недвижимой позы. Это место было знакомым до тошноты и чужим до мурашек. И вот в этой идеальной темноте проступил свет. Впереди, будто на огромном невидимом экране, образовалось круглое окно. Он стоял в чёрной воде, заворожённый, глядя в эту щель во времени, наблюдая за жизнью, которая не принадлежала ему.       — Мортис, я практически создал вакцину против Геморакса, — голос учёного был бархатист и убедителен. — Всё, что мне нужно — несколько ваших подопечных для финального эксперимента.       — Кто тебе нужен? — спросил Генерал своим безжизненным отрешённым тоном, будто речь шла не о людях, а о расходных материалах.       — Девочка. Та самая. Она ведь синестка. Она спасёт мир.       Луи внутри скривился. «Спасёт мир». Сколько раз он слышал эту фразу, всегда предваряющую нечто чудовищное. И всегда — из уст людей с такими же блестящими глазами.       — Бери, — последовал немедленный ответ.       — Но вы понимаете… она может увидеть и собственное будущее в ходе процедуры, — учёный понизил голос, и в нём зазвучала опасливая нотка. — Нам нельзя допустить, чтобы Лейтенант узнал о побочных эффектах. Это может вызвать… ненужные вопросы.       Генерал медленно повернул голову. Его пустой взгляд уставился на учёного, заставив того внутренне сжаться.       — Отдаёшь мне приказы? — интонация не изменилась ни на йоту, в ней не было угрозы. Была лишь скука, страшная в своей абсолютности.       — Нет-нет, что вы! — мужчина попятился, и его бархатный голос дал трещину, выдавая страх. — Я лишь… предостерегаю. Из преданности делу.       Пространство сознания, где насильственно срослись восприятия Луи и Генерала, сжалось и рухнуло в небытие. Луи ощутил мощный толчок — не физический, а метафизический, будто его душу выдернули из чуждой скорлупы и швырнули обратно в поток времени.       Луи выплыл из чёрной бездонной воды того моря-не-моря и очнулся, вдохнув полной грудью воздух, густой от запаха старого дерева, воска и ладана.       Тишина здесь была иной — благоговейной, наполненной шелестом одежд и сдержанным дыханием. Мягкий, разноцветный свет струился из высоких витражей, ложась тёплыми пятнами на каменные плиты пола.       Его взгляд, ещё затуманенный переходом, медленно фокусировался на лицах. Рядом, в полумраке бокового нефа, перешёптывались другие священники в тёмных рясах. Их профили были сосредоточенны, движения размеренны. А на скамьях, обращённых к алтарю, сидели простые люди. Женщина в скромном платке, сгорбившись над сложенными руками. Седоусый старик, устало глядящий на распятие. Молодая пара, плечи которых едва касались друг друга. На их лицах читались обычные человеческие заботы, вера, усталость, надежда. Ни тени той животной паники или пустой жестокости, к которой он уже начал привыкать.       «Я схожу с ума?»       Через мгновение к нему приблизилась седовласая женщина. Её иссохшие пальцы сжимали потрёпанный молитвенник, а взгляд, острый и полный немой мольбы, впивался в его лицо, словно ища на нём ответы.       — Святой отец, — заговорила она с придыханием, полным почтительного отчаяния, — как вы полагаете, люди одолеют сей вирус? Господь ниспошлёт нам спасение?       — Какой вирус? — машинально переспросил Луи.       — Святой отец, вирус называется «Геморакс», вы разве не слышали? — спросила седовласая женщина.       — Что? Какой геморрой? — переспросил «священник», удивлённо округлив глаза.       — По слухам… он передаётся через укус, — прошептала женщина, уже явно смущённая реакцией пастыря, но влекомая потребностью выговориться. — Вчера мою соседку увезли в чёрном фургоне, после того как она заразилась.       Луи наклонился к ней чуть ближе, и в его глазах появился жгучий ненасытный интерес.       — Откуда же, чадо моё, взялась эта напасть? — спросил он мягко, как исповедник, выведывающий самый тёмный грех.       — О, если бы я знала! — Женщина вытерла краешком платка навернувшуюся слезу. — Власти велят не выходить из домов.       — Чадо моё, — начал он, и слова текли сами, будто он всю жизнь только и делал, что носил рясу и наставлял паству. — Вспомните книгу Иова.       — Вы правы, пути Господни неисповедимы, — прошептала женщина, будто эти слова были тёплым плащом, в который можно завернуться от ужаса. С этим новоприобретённым смирением она развернулась и зашагала прочь.       Луи хмыкнул. Ему всегда казалось забавным, с каким усердием люди пытаются найти глубокий замысел в банальных вещах.       «Оправдывать Бога перед лицом страданий — это как благодарить грабителя за то, что он вынес только телевизор, но оставил пульт. Спасибо, Господи, за этот рак, это был отличный урок смирения. Пять звёзд, обязательно приду ещё».       Он глянул на часы, и взгляд зацепился за кожу рядом с ремешком. Родинка, которая была на запястье, исчезла.       Логика событий, как осколки мозаики, начала слагаться в ясную картину. Появилось предположение: он откатился вспять, к самой заре бедствия, к тем дням, когда вирус только-только выполз из лабораторных пробирок на улицы городов.       Эта мысль, подобно электрическому разряду, заставила его руку рефлекторно рвануться к складке рясы. И там, под тканью, его пальцы наткнулись на гладкий, холодный прямоугольник. Смартфон. Анахронизм в этом, казалось бы, вневременном пространстве церкви, но сейчас — бесценный ключ.       Словно карманный вор, поспешно и скрытно, он извлёк устройство. Экран ожил под прикосновением его большого пальца, беззвучно признав хозяина. Свет упал на его лицо, резкий и современный, диссонируя с мягким свечением витражей. Он запустил браузер, и клавиатура возникла на экране, готовая к послушанию. Пальцы, почти не дрогнув, вывели запрос: «Вирус Геморакс».       Мир, знакомый и рутинный, предстал перед ним в официальных, выхолощенных строках новостных порталов и правительственных бюллетеней. Власти голосом, отлакированным до неузнаваемости, увещевали население сохранять спокойствие. Рекомендовали, «ввиду отсутствия крайней необходимости», не покидать жилища и воздерживаться от контактов с согражданами. Граждан призывали к благоразумию и воздержанию от панических настроений. В завершение, словно успокоительную пилюлю, добавляли: ведущие умы отечественной науки не покладая рук трудятся над созданием вакцины; ситуация взята под неусыпный контроль.       13 марта, 2020 год.       Луи отбросил мысль о проверке истории браузера — не было в ней смысла: священник, судя по всему, поддерживал в цифровом пространстве такую же стерильную чистоту, как и в своей келье.       Выскользнув из браузера, он пробежался взглядом по иконкам приложений, упорядоченным в строгие папки. Его пальцы коснулись списка задач. Текст внутри был лаконичен:       «визит к М.»       «лекарства для Дж.»       «проверить подвал».       Последнюю строчку он перечитал дважды. В сознании зашевелились тени худших предположений, но Луи силой воли придавил их.       Он перешёл к мессенджеру. Диалоги были немногочисленны. Один в особенности привлёк внимание — незнакомый номер, не сохранённый в контактах. Последнее сообщение, отправленное сегодня утром, висело неотвеченным:       «Отец Энтони, вы обещали перезвонить. Мне снова плохо».       Галерея оказалась безликой, как визитная карточка аскета. Ни одного селфи, ни единой фотографии, где бы сам Энтони смотрел в объектив. Лишь несколько снимков, сделанных словно для отчёта или памяти: церковь, снятая с дальнего угла, угрюмая и величественная; пустые, залитые холодным светом скамьи; старушка на крыльце, а кадр странно обрезан — половина лица скрыта, будто фотограф стеснялся самого акта съёмки.       Луи отложил телефон. Первостепенная задача прояснилась: необходимо было найти пристанище. Ему требовалось понять, где обитает этот загадочный священник, чьё тело он теперь носил, чтобы обосноваться там на время.       Раздумывать было некогда, да и нужды особой в размышлениях не имелось. Луи, развернувшись на каменных плитах пола, бросил последний взгляд на прихожан: на священников, чьи губы беззвучно шевелились в знакомых молитвах, на простых людей, прижавших ладони к лицу, — их шёпот просил не о вечном спасении, а о здешнем, земном: «Господи, защити детей… убереги мужа…» Страх здесь был не абстрактным, а плотским, осязаемым, пахнущим потом и воском. Он витал в воздухе гуще ладана.       Незаметно выскользнув из основного нефа в сумрак бокового придела, Луи достал из складок рясы простой кожаный кошелёк. Внутри, среди нескольких купюр и скромной пластиковой карты прихода, лежало водительское удостоверение. На удивление адрес проживания был указан чётко: «Роуэн-стрит, 17».       Он вышел из церкви, и дневной свет, лишённый уютного фильтра витражей, ударил ему в глаза. Воздух был прохладным, пахнущим весенней листвой и далёким, чуть кисловатым дымком. Улицы, по которым он зашагал, не рождали в памяти ни искры узнавания. Типичный американский городок: аккуратные двухэтажные дома с покатыми крышами, пожелтевшие газоны, пустые веранды. Изредка проезжала машина; окна в домах были плотно закрыты. Рекламный щит на углу с отслоившейся краской всё ещё призывал к чему-то весёлому и беззаботному, что теперь казалось издевательством.       Роуэн-стрит, 17 оказался таким же ничем не примечательным домом из коричневого кирпича, с тёмно-зелёной дверью и узким палисадником, где чахли несколько кустов. Ключ, найденный в том же кошельке, беззвучно вошёл в замочную скважину.       Внутри пахло старым деревом, пылью и слабым призрачным ароматом ладана, въевшимся в обивку мебели. Интерьер был аскетичен до спартанской простоты: маленькая гостиная с жёстким диваном и книжными полками, заставленными теологическими трудами и историческими хрониками; крохотная стерильная кухня; спальня с узкой кроватью, застеленной грубым шерстяным одеялом.       Именно эта безупречная, почти пугающая упорядоченность и сделала его следующий шаг неизбежным. Если где в этом доме и могла таиться неувязка, так это в том самом месте, что было отмечено в списке дел. Луи прошёл через кухню, его шаги глухо отдавались по скрипучим половицам. В углу, замаскированная под люк в полу, прикрытая простым половиком, находилась дверь в подвал. Ручка была холодной и увесистой.       Он откинул половик, потянул на себя. Дверь с низким скрипом поддалась, открыв чёрный, пахнущий сырой землёй и замшелым камнем провал. Сверху, из кухни, падал тусклый луч света, не в силах рассечь густую тьму внизу. Луи нащупал на стене выключатель. Щелчок. В глубине что-то загудело, и замигала, набирая силу, одинокая лампочка под потолком, отбрасывая длинные дрожащие тени на грубо сколоченные полки и запылённые ящики. Лестница, крутая и узкая, звала вниз. Он сделал первый шаг, и холод подвала обнимал его, как дыхание спящего зверя.       Как только его нога коснулась сырого бетона пола, последний луч света с кухни окончательно сдался, и его сменило желтоватое неровное мерцание лампочки под потолком. И тогда он увидел её.       В углу, прислонившись к грубо сколоченным полкам с консервами, сидела девушка. Её руки были неестественно вывернуты за спиной и стянуты тем же грубым канатом, что валялся тут же, в углу. Она была азиаткой, возможно, кореянкой: прямые длинные чёрные, как смоль, волосы падали на плечи, обрамляя лицо с тонкими, словно выточенными из фарфора, чертами. Но фарфор этот был испещрён трещинами страха и боли. В её глазах, карих и узких, стояли не просто слёзы — в них бушевала целая буря: животный ужас, унижение и, что было куда страшнее, чистая неразбавленная ненависть. Она прикусывала нижнюю губу, зажимая её между зубами так, что на алой нежной коже проступили капельки крови, яркие и резкие в тусклом свете. Этот медный запах ударил в ноздри Луи, и его собственные пальцы непроизвольно сжались в кулак, будто пытаясь отогнать тошнотворную волну.       «Почему меня, как магнитом, тянет в компании маньяков?» — пронеслось в голове горькое и циничное наблюдение. Ответа, конечно, не последовало.       — Прошу… отпустите, — её голос сорвался на хриплый надломленный шёпот, полный такой бездонной мольбы, что она сама, казалось, в неё не верила. — Я никому не расскажу… Ни слова.       — А ты знаешь, почему ты тут?       Девушка задрожала всем телом, и слёзы наконец прорвались, оставив мокрые дорожки на грязных щеках.       — Я согрешила… простите меня… — она забормотала, слова сливались в единый поток отчаяния. — Я больше так не буду… никогда…       Тошнота от запаха крови смешалась с острым жгучим любопытством. Что за «грех» могла совершить эта девочка? Луи, игнорируя внутренний протест, сделал несколько шагов вперёд и опустился на корточки перед ней, нарушая границу её личного пространства. Он притворно смягчил голос, вложив в него фальшивые нотки пастырской заботы, которые, должно быть, использовал настоящий Энтони:       — Ты поранилась?       Вблизи она казалась ещё более хрупкой и… красивой. Но красота эта была не той, что рождает вожделение. Это была красота разбитой вазы, тонкой работы, упавшей с полки, — в трещинах и сколах читались былая гармония и утончённость линий. В её позе, даже в оковах, была какая-то природная изящная грация, а в глазах, помимо страха, горел неукротимый внутренний огонь — дух, который ещё не сломлен, но уже загнан в самую глухую клетку. Это притягивало не физически, а на каком-то глубинном, почти эстетическом уровне, как притягивает взгляд редкая, находящаяся на грани исчезновения птица в клетке.       Девушка застыла, и лишь прерывистый подъём груди выдавал её ужас. Луи, не дожидаясь ответа, подался вперёд: его взгляд скользил по ней, выискивая детали. Внимание привлекло запястье — кожа была содрана. Рана была свежей, но неглубокой: результат отчаянного, но тщетного трения о верёвку.       — Я не пыталась сбежать… — вырвалось у неё; слова потекли путано и быстро, как будто признание могло смягчить приговор. — И я больше не буду встречаться с двумя парнями одновременно, я уже поняла, что это ошибка!       Абсурдность ситуации достигла апогея. Его, человека, заглянувшего в самые тёмные уголки чужой души и пережившего собственную смерть, эта детская наивная провинность оставляла в полном недоумении.       — Слишком много жизни в тебе для кающейся грешницы, — произнёс он, и его губы сами собой растянулись в улыбку.       — Я правда сожалею… — пробормотала она, но в её голосе уже не было той безоговорочной покорности.       Луи лёгким, почти невесомым движением длинных пальцев подцепил её подбородок, принудительно подняв её лицо к свету. Его взгляд скользнул по её искусанным алым губам, а затем вернулся к глазам.       — Ты смогла соблазнить двух парней, — его голос стал обволакивающим. — Не пробовала и меня?       Девушка не ответила. Она лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами; её дыхание участилось, стало поверхностным и прерывистым. И Луи вдруг понял причину.       Мысли рассыпались в прах от режущего звука. Но звук этот был не снаружи. Он прорвался изнутри, из самых потаённых складок сознания, будто гнилой зуб, о котором забываешь, пока на него не надавишь.       — Чувствуешь этот запах? — голос в его голове был шёпотом, но таким ясным и близким, будто кто-то прильнул к самому уху. Он был настойчивым, почти ласковым в своём ужасе. — И долго ты будешь его игнорировать?       Луи поморщился, сжав виски пальцами. Контролировать эти вторжения становилось всё труднее, особенно в этом новом теле, чьи нервные пути, казалось, были распахнуты настежь для подобного кошмара.       — Почему ты не отвечаешь своему брату? — настаивал голос, и в его интонации появилась жалобная, издевательская нота. — Может… может, ты съешь эту милую кореянку, как когда-то съел меня?       Слова обрушились не просто смыслом, а целой волной ощущений. Луи не просто услышал их — он почувствовал. Вкус медной крови и чего-то тёплого, органического, запретного заполнил его рот. Запах из подвала, запах её крови, сплёлся с этим воспоминанием в невыносимую удушающую смесь.       Тошнота накатила мгновенно, спазматической волной, скрутившей желудок в тугой узел. Он отдёрнул руку от подбородка девушки. Её испуганный взгляд, полный недоумения, был последним, что он увидел, прежде чем выбежал прочь.       Он вскочил, спотыкаясь, и бросился к лестнице. Ноги заплетались, цепляясь за неровности бетона. Он бежал наверх, к воздуху, пытаясь сжать челюсти, зажать ладонью рот, контролировать.       Он не добежал. Спазм вырвался наружу прежде, чем он успел добраться до раковины. Луи согнулся пополам, и желудок, пустой и измученный, выплеснул наружу желчь и кислоту прямо на старые потёртые половицы кухни. Звук был грубым и беспомощным. Он стоял на коленях, опираясь ладонями о липкий от прохлады пол; его тело сотрясали судорожные вздохи, а в ушах, поверх шума в висках, всё ещё звенел тот ядовитый братский шёпот:       — Главный вопрос: если я сейчас вызову полицию и сдам «себя» за похищение, это остановит Геморакс или просто ускорит мой возврат на виселицу?       Первостепенной задачей была ликвидация проблемы в подвале. Девушка — живое свидетельство преступлений этого тела. Её нужно было устранить. План сформировался отличный: удар по голове, достаточный для потери сознания. Он «найдёт» её уже в таком состоянии, вызвав скорую. Как священник, он выступит в роли спасителя, а не мучителя. Это давало временную передышку, чтобы уничтожить улики: канаты, следы крови, всё, что связывало Энтони с её похищением. Учитывая запись в списке дел, нужные для чистки средства должны были быть в доме.       Но эта мысль, как игла, упиралась в большую неразрешимую загадку: почему он здесь?       В чужом теле, в незнакомом городе, который лишь с большой натяжкой можно было назвать Америкой, если судить по атмосфере и архитектуре. Он умер в 2025-м. А сейчас, если верить датам на телефоне, шёл 2020-й. Найти своё старое тело, свою могилу было безумием. Он не знал даже, в каком штате находится, не говоря уже о кладбище.       Он поднялся с пола, оставив за собой лужу на кухне. Тело двигалось тяжело, будто каждую конечность приходилось поднимать отдельным волевым усилием. Нужно было привести себя в порядок. Хотя бы внешне.       Он добрёл до ванной комнаты. В ней пахло влажной плиткой и дешёвым мылом. Опёршись руками о края раковины, он поднял голову и встретился взглядом с отражением в зеркале.       На него смотрел незнакомец. Бледное лицо с резкими скулами и тонкими бледными губами. Кожа была почти прозрачной, под глазами лежали синеватые тени. Но больше всего поражали глаза — чёрные, глубокие, как колодцы без дна. В них не было ни тепла, ни отчаяния, лишь усталая пустота, за которой, возможно, скрывалась бездна. Чёрные волосы, коротко и аккуратно остриженные, оттеняли эту мертвенную бледность. На нём всё ещё была запачканная простая ряса, а на шее, поверх ткани, тускло поблёскивала серебряная цепочка с небольшим крестом.       Луи долго смотрел на этого человека — священника Энтони, своего невольного хозяина и, возможно, монстра. В этих чужих чертах он искал хоть что-то знакомое, хоть отсвет своей прежней сущности, но находил лишь священника. Он был заперт в теле незнакомца, в разгар апокалипсиса, со связанной девушкой в подвале.       «Раньше я был странным мальчиком, которого хотели сдать обратно. Теперь я — странный священник, который, судя по всему, никому и сдавать не собирается. Это прогресс?»       Луи, сбросив с себя запачканную рясу, оставил её бесформенной кучей на кафеле. Под ней оказалось простое хлопковое бельё и бледное, почти атрофированное от отсутствия солнца тело, усеянное старыми, едва заметными шрамами. Он долго стоял под ледяными струями душа, пытаясь смыть с кожи не только грязь и запах рвоты, но и липкое ощущение кошмара. Вода била по темени, стекала по лицу, и он закрывал глаза, мысленно повторяя план, оттачивая каждую деталь.       Обтёршись грубым полотенцем, он не стал возвращаться к рясе. В шкафу нашёл неприметную одежду: тёмные немаркие брюки, серую толстовку с высоким горлом, скрывающим шею, и простые кроссовки. Одежда была поношенной, но чистой — идеальный наряд для человека, не желающего привлекать внимание.       Затем он спустился в подвал. Девушка, увидев его в новом обличье, замерла: её испуг сменился настороженностью. Луи не дал ей времени на вопросы. В углу, среди хлама, он заранее присмотрел тяжёлый, обмотанный изолентой гаечный ключ. Подойдя с деланно озабоченным видом, он произнёс сквозь зубы, будто обращаясь к себе: «С Богом», — и в тот миг, когда её плечи расслабились на долю секунды, его рука со всей накопленной яростью описала короткую дугу. Девушка не успела вскрикнуть. Тело обмякло. Луи проверил пульс — слабый, но ровный. Сознания не было.       Следующие двадцать минут были посвящены лихорадочной, но методичной уборке. Он сжёг в раковине канат, предварительно разрезав его на части. Пол в углу, где она сидела, был тщательно вымыт хлоркой, убивающей и запах, и возможные следы ДНК. Все предметы, которые могли иметь к ней отношение, были убраны в мешок для мусора. Сам ключ он промыл и положил обратно в кучу инструментов — теперь это был просто старый ключ.       Затем он поднял бесчувственное тело на плечо (оно оказалось удивительно лёгким) и вынес через чёрный ход в узкий, заросший бурьяном переулок за домом. Там, под покровом наступающих сумерек, он бережно уложил девушку у стены соседнего гаража, в тени, чтобы её не сразу заметили, но и не оставил совсем без шансов. Смоделировал картину: сумка валялась рядом — будто ограбление.       Только тогда он достал телефон. Его голос, когда он звонил в службу спасения, дрожал искусно подобранной дрожью человека, нашедшего жертву.       — Алло? Да, скорее, пожалуйста… Я, кажется, нашёл девушку. Она без сознания, у гаража на Роуэн-стрит, за домом номер 15… Да, дышит, но не просыпается… Нет, не трогал, только пульс проверил… Отец Энтони, да, из церкви на Мейн-стрит. Проходил мимо.       Он дал чёткие указания, оставаясь на линии до звука сирены, затем вышел им навстречу. Его поведение было безупречно: обеспокоенный, но сдержанный, готовый помочь, но не лезущий под ноги медикам. Он кратко, с видом потрясённого человека, повторил свою легенду полицейскому, добавив, что, возможно, видел мельком убегающую тёмную фигуру, но не уверен. Полиция записала его показания, поблагодарила за бдительность и отпустила, посоветовав быть осторожнее.       Вернувшись в дом, Луи провёл финальную инспекцию. Он прошёлся по всем комнатам уже не как жилец, а как следователь, ищущий улики против самого себя. Перетряхнул бельё, проверил под матрасом, за шкафами, в ящиках стола. Ничего компрометирующего не нашёл — либо священник был невероятно осторожен, либо Луи успел уничтожить всё самое важное. Мешок с мусором он вынес в дальний контейнер в соседнем квартале.       Вернувшись, он запер дверь на все замки и наконец позволил себе выдохнуть, прислонившись к косяку. Сердце, всё это время бившееся ровно и обманчиво спокойно, вдруг ударило в грудную клетку с такой силой, что перехватило дыхание. Он зажмурился, дожидаясь, когда эта глупая тряска в коленях уйдёт. Он поднял руку, чтобы потереть виски, и взгляд упал на запястье. На бледной коже чётко читались три точки, образующие несовершенный треугольник.       Казалось, это был таймер. Значит, он уже потратил одну жизнь, чтобы вернуться назад во времени.