Хальбгот: Дорога в огонь

Магия – естественный двигатель прогресса, без нее ничего бы не было: ни ламп, ни обогретых домов, ни прироста воды и минералов с металлом, ни катализаторов. Человечество само по себе родилось с пониманием магии, человек с ней един. Идеальный мир, где каждый может создать что-то новое, лишь стоит изучить себя и свои возможности, углубиться в понимание магии и ее взаимосвязь с реальностью. Бесперебойная работа великой машины все же имеет некоторые неточности, погрешности и дефекты, коими являются бедные, чьи способности отобрала неведомая сущность, состоящая из тьмы. Она оставляет на выбранных шрам от своих когтей от ключицы до лопатки на правой стороне тела, лишает возможности пользоваться тем, что было дано по праву рождения. Вечный свежий шрам, бросающийся в глаза, одинаков на каждом меченом. Все же, от существующих неточностей принято избавляться, поэтому и меченые не исключение, несмотря на то, что в остальном они все такие же люди. Стоит им достигнуть десятилетнего возраста и их забирают из семей, детских домов, увозят в далекий край, что не показывается обычному человеку, пока не войти на территорию гигантского комплекса. Центр, где собраны все архитектурные изыскания мира, куда свозят каждого меченого, величие и охват покоряют своим гигантизмом и сквозящим чувством безысходности, все серо как обыкновенный камень, а солнце порой заслоняется очередным корпусом сия комплекса. Долгий путь в телеге без тепла и защиты заканчивался ознакомлением с новым домом. Процесс ознакомления был пару лет, в зависимости от того, как все это принимал мозг ребенка. — Твой порядковый номер девятьсот девяносто четвертый, — в тяжелых серых доспехах с еле мелькающей вороной тканью и трубками пробасил мужчина, держа в руках список, что в его руках выглядел мелочным. — Добро пожаловать в Зверинец. Девочка подняла взгляд на красные окуляры мужчины и плюнула на его ботинок. Была маленькой, но ее руки были белее остальной кожи из-за шрамов, а по глазам казалось, что она старше всей колонны, стоящей как ячейки двумерной таблицы. Собранная в хвост русая коса была небрежно подстрижена в кончике, толстые неаккуратные брови сильно хмурились, а кулак сжат, будто она вот-вот набросится на представителя порядка. Охранник опустил голову и вновь ее поднял, не сказав ничего, направился к следующему. Следующий порядковый номер, и доброжелательное упоминания, куда они все попали. Кто хотя бы немного понимал о своем существовании, знал, куда его отправят и на что его подписала жизнь, можно и не говорить об этом после сказанного порядкового номера. С этого момента ни имен, ни какой-либо возможности быть кем-то большим, чем никем. Отчет закончился, время свободного изучения. В основном все в Зверинце всегда занимаются своими делами, но все дороги ведут к тренировкам. По крайней мере, это удалось выяснить спустя несколько часов изучения местной социальной составляющей. Дети с достаточно взрослыми бьют друг друга, унижают, оскорбляют, пытаются работать в команде ради результата. — Судя по твоему взгляду, ты только приехала, твой номер? — спросил сидящий на песке парень, явно постарше на несколько лет. По его хитрому взгляду кажется, что он что-то задумал. Левая сторона лица выглядит как один большой ожог, слеп на глаз, в красной футболке и черных шортах. Цепочка на шее. — Девятьсот девяносто четвертый, — буркнула девчонка. — Потрясающе, ты вообще в дерьмище, потому что тебя явно отправят на игры в этом году, ты постарше остальных малышей, — сказав это, неожиданный собеседник сорвался в смех. — Давай так, я тебе про все, что здесь происходит, а ты ко мне во фракцию? — Кажется, тебе интересно нанимать к себе новеньких, — хмуро ответила почти тысячная по списку. — Что за фракция, что за фракции? Ты ведь явно не один такой умный. — Конечно-конечно, их всего три. Моя – Кихенбан, мы очень приветливы к новичкам, — нервно хихикая, ответил он. Поднявшись и оттряхнув свою задницу от песка, парнишка поставил руки в бок и стал осматривать новенькую. — Остальные очень не любят местных, ну и беспощадно их убивают своими правилами в игре. — Мне ничего не известно о санхейме и зачем тут все тренируются, я только краем глаза видела, мне бы знать больше, — тяжело вздохнув, сказала девчонка. — Вступишь в мою фракцию и ты годик будешь на привыкании, не вступишь, или пойдешь в другую степь – сразу закинут в игры нижней сетки. А это, считай, как убой, — пожал плечами паренек. — Хотя ты и о том, что в нижней сетке происходит не знаешь, там же снаружи об этом не рассказывают. Можешь даже у других спросить, так же ответят, что я вообще тебе сказал. Без фракции кранты всем. Я предлагаю Кихенбан. Скрестив руки на груди и нахмурившись, новенькая приподняла голову и фыркнула, направившись к другим людям, кто просто сидел на месте. Видимо, чисто из принципа и для достоверности ей нужно услышать как можно больше информации. Со свежим синяком на руке, полученной при попытке защитить лицо, она поморщилась, вернувшись к вербовщику. — Ну, давай, — выдавила грузно из себя меченая. — Я и не думал, что действительно пойдешь спрашивать, — съехидничал старший. Положив девчушке на плечо руку, вместе они отправились в другое крыло. По его словам Кихенбан действительно неплохое местечко, с тем лишь нюансом, что людей там излишне много, а это: конкуренция, разборки, разбои, и чего только нет, когда человек человеку волк. Бетонный полумрак, опустошенность, хищные взгляды, стерильная нищета убранства мелькающих ответвлений коридоров, входящих в комнаты. То дело дети, подростки и достаточно повзрослевшие молодые люди спят то друг на друге, то на голом полу, съеживаясь от сквозняка, хотя, несмотря на это, почему-то на территории фракции Кихенбан достаточно душно. Лаконично убогий главный зал, где народ грызет друг друга за безделушки и за место в углу, утыканные у каждого столба стражи, ничего не делающие с местным бесчинством. Очевидная норма, от которой организм пытается избавиться тремором и повысившимся давлением. Обогнув толпу, смотревшую на драку двух парнишек, рекрутер подошел к стражам, таким же, как и ранее, только в бордовой броне, беспристрастно смотрящих своими краснючими визорами то на него, то на девчонку. — Новенькая, — любезно улыбнулся член фракции. — Твой порядковый номер, — ровным тоном раздалось глухо из под брони, следом из за пазухи достали блокнот. — Семнадцатый, вашмилость, — похлопав по плечу новую кровь, весело сказал взрослый игрок. — Ее девятьсот девяносто четвертый. — Принято, — все, что сказал страж, после убрав блокнот за спину. Хихикнув, вербовщик отошел от него, и потом снова похлопал малышку по плечу. — Ну, все, гуляй, — отпустил ее парень, собираясь уйти. — Эй, мы же договорились… — Я не Червивый, чтобы носиться с мелкими, чтоб они привыкли к правилам и режиму. Если ты продержишься, и решишь играть, то приходи на площадку. Я почти всегда там. Тогда я точно отвечу на все вопросы. — Договор есть договор, семнадцатый, — нахмурившись, девчонка еле оскалилась. — Разве я не рассказал, что здесь происходит? Я не рассказал о санхейме все, чтобы там выживать, но тебе нужно привыкнуть к фракции, и только потом думать об игре. Тогда и половина твоих вопросов отпадет, — семнадцатый номер был неотступен, да и сам напрягся, видя, что новенькая хочет подраться. Ее шрамы на руках он уже отметил. — Хочешь уделать меня – стань частью Кихенбана, и только тогда приходи. Тяжелые вздохи шрамированной и агрессивный настрой росли с каждым мгновением. — Ты отчасти прав, но как мне тебе верить? — Я один из вербовщиков Короля червей, тебе это, конечно, ничего не расскажет, да и ты не скоро узнаешь, кто это, но мои слова чего-то да стоят, — после этого он развернулся и отправился боги его знают куда. То ли гнев, то ли обида, то ли все вместе. Какой-то червивый человек, еще какая-то бессмыслица. Пока она думает она и не догонит уже этого парня с цепочкой, тот в толпе растворился. Новоприбывшая злобно вздыхала и доводила свои руки до белесых пятен от сжатия. Проставиться ввиду своей не исчезнувшей детской натуры оказалось очень легко, а впрочем, обида сменилась желанием узнать получше, что все же здесь происходит, пусть и на злобную голову. Почему-то эта фракция все равно самая большая, несмотря на то, что существует две другие. Злоба пропала в апатичной массе. Видно по цветам, что на тренировочной площадке, что в самом крыле зверей. Исследование местной фауны привело к неутешительному выводу: видимо, здесь еще не так худо, как в остальных фракциях. Несмотря на то, что новенькая от них знает только названия, это достаточно логичное для нее итоговое мнение. Стадный инстинкт всеобщей агрессии, выходящий в цикл насилия, заставил непримечательную девчушку прижаться к стене и схватиться за голову. Пожалуй, слишком много радикальных перемен за столь краткий срок. Неизвестно, сколько прошло времени, но слезливую истерику меченой прервал страж, что кинул на нее одежду. Красная футболка, черные шорты и такого же цвета удобная для бега обувь, небрежно стукнувшаяся о пол, и прикатившаяся к ногам. Подняв зареванное лицо, в глаза так же полетела пара носков. Видимо, голые ноги и грязный верх не понравились охранникам. Тем не менее, это хоть как-то отвлекло от накатившего эмоционального перегруза. Но за ним пошел следующий – где переодеваться? Свист под боком – группа из пацанов и девчонок похлопывала и свистела, глядя на почти тысячную по порядковому номеру. Слезы сами на глазах стали поступать, так стыдно не было никогда. Страж просто ушел по своим делам, а бедолагу затрясло слишком сильно, чтобы хотя бы подумать над тем, что нужно встать. Трудно принять, что теперь ты скотина среди другой скотины. Судорожно вдохнув, девчонка стала переодеваться, не обращая внимание на окружение, несмотря на это, руки сильно дрожали и глаз дергался, а сердцебиение в висках на мгновения мутило картинку мира. Сорвавшись с места, позабыв о старых тряпках, меченая бежала, лишь бы бежать. В один поворот, другой, что найдет сознание в сменяющихся кадрах. Рог, гудящий низко, пролезающий своими вибрациями под кожу, заставил остановиться, прислушаться. Беспорядочный шорох, грохот, топот, отовсюду стали стекаться. Любопытство взяло верх, вытерев слезы и сопли, новенькая пошла вместе с этим течением. Зал с решетками наверху, где стояли стражи с ведрами, и они, меченые, на пыльной брусчатке. Рык, у кого-то даже из рта слюни идут. Рог продолжал гудеть. Как только стало тихо, охрана встала равноудаленно друг от друга, вываливая в открытую местность, где стояли не люди, а огромная деревянная чаша, невесть что: то ли жижу, то ли кашу. Как по щелчку вопли, истошные вскрики, все стали нестись туда, попутно вырубая всех, кто бежит рядом. Прыгают в чашу, достают оттуда, втаптывают лица в пол, раскалывают черепа, уродуют друг друга, как можно быстрее наполняют руки непонятного рода субстанцией, запихивая все в рот. Охвативший озноб заставил упасть на колени и просто смотреть на все это бесчинство. Чудом не трогали новоявленного игрока, видимо потому что она не лезла жрать помои. Оглушающий хлопок инстинктивно убедил вздрогнуть, ворвавшиеся стражи стали оттаскивать тех, кто остался живой, кто сопротивлялся – вырубали электрошоком кастета. Девятьсот девяносто четвертую потащили вон за руку, больно потянув, но это было даже добрым поступком, чем происходящее в своеобразной столовой. Стеклянный взгляд зацепил последнее, пока не закрылась стальная дверь: накинувшаяся на охранника маленькая девчушка с хвостиком стала жертвой еще троих работников Зверинца. В Зверинце нет ничего, что было бы похожим на слово «Жизнь». Здесь ни рассветов, ни закатов, ни серого неба, ни дождей. Даже часов не существует. Есть, правда, в общей территории, гигантский циферблат. Предназначенный для санхейма, они отсчитывают, сколько времени до начала игр, но местные научились по ним ориентироваться: когда можно посещать душевую, когда нужно готовиться к приему пищи, когда наступает час без силовиков, когда можно побыть в тишине, когда на площадку выходят другие фракции. На самом деле только новички смотрят на часы. Кто постарше пользуются внутренними часами, надрессировались так, что таймер в районе головы всегда знает, что делать, как быть, как следует поступить. Основополагающая черта здесь – внимательность. Благодаря ей можно много чего высмотреть, понять и выучить. Мир превратился в коробку с эмоциями местных обитателей; белесые коридоры, пустые комнаты, нескончаемый шепот. Заводной механизм в виде человека здесь концентрируется на еде, сне, безопасности. Низшая ступень существования, в которой варятся все животные пищевой цепочки. Во внешнем мире человек себя настраивает на то, что он сделает какую-то картинку или будет что-то учить, в коробке же на то, что нужно пожрать неизвестно из чего сделанный рацион и найти какой-нибудь промежуток, где можно уснуть. Девятьсот девяносто четвертая не могла себя пересилить – начать есть. Мероприятие, похожее на месиво, чем на прием пищи, похоже на какой-то извращенный аттракцион: задача избавиться от всего, что мешает нормально набрать в ладони не то жидкость, не то кашу, и запихать все это в себя, за две щеки. Казалось бы, что здесь такого? Ну, дай ты кому-нибудь по кумполу, расплющь его морду об пол, укуси его за руку, чтобы не лез к жрачке. Уже шестой день, как она изнывает от того, как хочет набить чем-нибудь желудок. Смотрит на каждого прохожего: шея, плечи, бедра, голень. Похоже на сырую свининку, курочку. На кусок мяса. Сочный и громадный. Кислота забивает внутренность и горло, слезы идут сами собой от мучительного процесса. Она бы уже набросилась на кого-нибудь, да незадача: она не может. Не может бить, не может начать бороться, не может начать отстаивать свое. Это тяжелый шаг, на который девчушка смотрит, как на предательство себя самой. Всеобщая психея давит на виски и заставляет исходить слюнями, напрягать челюстные мышцы, нервы дергаться и пытаться скалиться. Каждое мгновение в Кихенбане похоже на изжогу – досаждает, а не избавишься. Тлеющие угольки души искрятся и воспаляются оранжевым с каждым прерванным сном, гвалтом и жалостью к самому себе. От первой встречи со Зверинцем малышка совсем не помнит ни огромных лестниц со ступеньками, коих ни счесть, ни полного отсутствия окон, ни алого света, ни холодного цвета прожекторов. Во снах мелькает старший брат, что гладит по голове и проговаривает что-то, что невозможно вспомнить из-за ругани животных вокруг. Девятьсот девяносто четвертая зовет его, в беспамятстве срывается в дерущий горло вой, и затыкается только когда ей прилетает с колена. «Тебе нужно играть», – единственное, что различается среди какофонии сновидения в какой-то из дней. Воспоминания, связанные со сложными объяснениями того, что вся жизнь – игра, заставляют девятьсот девяносто четвертую хмуриться, очень горько. Нужно просто играть. Следовать правилам. Ломать правила можно только когда знаешь их досконально. Правила надо соблюдать хитро. Сила, хитрость, выносливость – кости, на которых стоит весь Кихенбан. Девочка помнит, что брат говорил о том, что нет ничего лучше пули. Девочка понимает, что пуль здесь не бывает, зато всегда есть кулаки. Кулаки лучше пуль. Нет слов лучше, чем кулаки. Но одно дело – понимать, а другое – претворять. Сколько времени прошло? Две недели без питания, кажется, что скоро все тело превратиться в пыль и растворится в стенах безжизненной архитектуры. Когда удается найти себе место у стены, по спине пробегают фантомные руки, хватающие безрассудно за футболку. Солона на губах и ноющая челюсть вопят, что надо быть аккуратней. Тело раздражающе не слушается свою хозяйку, покрываясь судорогами, а из ноздрей показывается дымка. Слишком холодно, чтобы просто взять и уснуть. Новая кровь ударяет по стене, слышит, как хрустит ее кулак. Всплеск дико мельтешащих искр равноценны ударам, и так же тождественны крови от разбивающихся больше и больше костяшек. Пятно за всполохом огня, за огнем ковка. Проглотив тяжело слюну, девчушка сокрушается на пол, хватаясь за лицо. Приглушенный звон разносится по туннелям звериного дома. Беспрерывное дзыньканье. Сейчас очень тихо. Вся игра – пищевая цепочка. Цепь из организмов, где каждое последующее звено поедает предыдущее. Процуденты, консументы первого, второго, третьего, четвертого порядка. Четвертый порядок. Глубокомысленные объяснения прерываются забытьем, пусть и временным. Из дня в день. Ночью все стараются углубиться в сон, чтобы не думать. Сон – хорошее лекарство, чтобы позволить себе забыть моральное истощение и физические недуги. Подумаешь – спишь на полу, упершись о стену. Девятьсот девяносто четвертой хочется сожрать свои губы. Искусанные, порой кровоточащие, они кажутся одной большой жвачкой без вкуса. Но они упругие, тянучие. Ноющие кулаки хотят большего – сорваться на кого-нибудь, чтобы позволить остальному телу хоть что-то. Вселенная скукоживается до миски с питанием, смешанным с кровью и чьими-то зубами. Виски сдавливает, глаза хотят вылететь. Если не получается бить, надо быть хитрее, мудрее, внимательнее. Агрессия отвечает на агрессию, на мельтешение и раздражение. Прошмыгнуть у ног, лишь бы не сосредотачивать на себе внимание. Она ниже всех, с кем попала сейчас в эту столовую. Юркая малышка успевает отхлебать из массового психоза жижи, чтобы наполнить желудок почти до немоты. Ее отпихивает крупный пацан, цепляясь за лицо. Та успевает укусить его за пальцы, которые он нечаянно засунул ей в открытую пасть. Теплотой обволоченный желудок приятно тяжел, а со временем появляется больше сил на разного рода активность. Рассматривать разбитые руки, полные и без того шрамов. Привыкание к Кихенбану растянулось на полгода: еда утром, днем, вечером, свободное место у стенки, душевая, где никто не смотрит, пустой туалет, где никто не занимается чем-то странным, в хлам набитые руки вспоминают, почему раньше из под палки приходилось лупить что-нибудь дома, или стоять в стойке на костяшках. Внутренний двор для тренировок просто огромная пустыня. Беготня взрослых и ровесников, падающих на песок время от времени, раздирая себе кожу стертыми в пыль камнями, напомнила о важности игр. Девятьсот девяносто четвертая помнит, что существуют сезоны. Что там толпы народу, рубающие с плеча. Еще какая-то важность, почему-то голова забивается мыслями о том, что слышно. Дзынь. Дзынь. На площадке настолько тихо. Девчушка смотрит по сторонам, игроки забились группами. Она подходит к первой попавшейся, хмурится, встречает десяток вопросов в чужих парах глаз. — Номер, — говорит парень, взгляд цепляется за его цепочку. Он даже не смотрит. — Девятьсот девяносто четвертый, — на одном дыхании произносит она, глаз дергается, а кулаки сжимаются. — А, ты, — оглядывает он, нахмурившись и щурясь. — Мы же недавно тебя пиздили, нет? — Кажется, я спихнула твоего ребенка со стенки, а вы в отместку напали толпой. Не думала, что в Кихенбане принято быть слабым пиздюком, — девчонка приподнимает подбородок и бровь, глянув на своего знакомого, коего и побили, а он тут же отвернулся. — Хм, а об этом мне не доложили, — задумчиво проговаривает собеседник, гладя тыльной стороной указательного пальца подбородок. Смешная козлячья бородка наросла за это время у этого вербовщика. — Хотя был бы я там тебя и пальцем бы не тронули, раз я твой опекун. — Не ты ли меня бросил и свалил? — Хм, — хмыкнув, цепочный вдруг поднялся. Он даже выше, чем на голову. Раньше, кажется, такого не было, видимо, вытянулся. – Какая ты кроха, зато столько потенциала. — Потенциала? – переспросила она, наклонив голову в чуть бок, подняв бровь еще выше. — Придется с тобой играть. Хотя ты мне не очень нравишься. — Ну спасибо, – фыркнула малая. — Я же понимаю, что взаимно, особенно после нашего последнего разговора. — Я освоилась. — Зато заняло у тебя это мало времени, игру схватишь налету. Схватив ее за шиворот, семнадцатый громко свистнул и толпа ринулась вперед. Ее чуть ли не кинули вместе с ними. Утянувший поток чертей где-то выхватил мяч, сшитый из неизвестной грубой ткани, резко все разделилось, превратилось в хаотично построенный механизм. Девятьсот девяносто четвертая старалась проследить за каждым из толпы и не мешаться под ногами. Первый, носящий мяч. Двойки, работающие парой, прикрывающие главного, вбиваются в такт пасов с Третьими. Тройки – неблагодарная работа пасующим, четверо ребят. Отдельное стадо, с неясной задачей, и Четверки, что забивают каждого, кто хочет выбить из игры хоть какого-то члена команды, вышибал насчитано шестеро. Бегать. Давать пас. Принимать пас. Закидывать в колодец, брызжущий неясной переливающейся с синего в красный энергией. В конце главный забивает в огромную дыру мяч, после чего в воздух вырывается столб света. Все ясно, как день за пределами комплекса. Настоящая математика. Кажется, когда-то девчонке об этом рассказывал старшой. Снова все уходят к высоким стенам, многие садятся и тяжело дышат. Кто постарше просто стоит. Звон раздается эхом в пустой голове. — Эй, косичка, – окликает цепочный, вытирая футболкой пот. — Еще не затоптали, как я вижу. — Что за отдельная группа, вдали от всех? — задала вопрос хихикающему старшему новая кровь. – Координаторы и вышибалы, Пятерки и Шестерки, – после глубокого вдоха, на одном дыхании, проговаривает козлячья бородка. Тяжело смеяться, особенно после такой беготни. — Что они делают? — Пятерки носители информации для остальных ролей, на них строится вся стратегия, Шестерки защищают, их больше всего по правилам, оно и понятно почему, я надеюсь, — усмехнувшись, он посмотрел на ребенка, что хмурился грознее любого взрослого в Зверинце. — Я хочу попробовать быть первым, — говорит она, вытянув губы в ровную полоску. — Перед тобой первый, — нахмурился парень в ответ, сжимая кулак. — А ты будешь пасующим, раз на месте не сидится, малыш. Тяжелые взгляды вот-вот готовы смениться на разгоряченный оскал. У обоих сжимаются кулаки до белых пятен. Неожиданно девчонка усмехается. — А ты, видимо, любишь рот открыть, чтобы выебнуться. В нос, как кувалдой, до тупого хруста. Кровь пошла чуть позже, а на правой стороне от переносицы, кажется, что-то останется, потому что песок, пребывавший на костяшках старшего, оставил маленький след. — На место, — рычит козлобородый. Дзынь. Дзынь. Девятьсот девяносто четвертая понимает, что ей не стоит лишний раз вякать. Кулаки всегда дают то, что заставляет соперников замолчать. Она чихает, распыляя кровь по себе и земле, и мирно падает на колени, прикрывая нос ладонями. — Вот так. Пока стоит подчиниться. Тренировка с пасами, у нее хорошо получается направить силу в мяч, чтобы он полетел куда надо и далеко. Пока не очень хорошо получается бегать. Но время натренировать выносливость еще есть. Пищевая цепочка имеет правила. По роли самая выгодная позиция – первая. По правилам самая выгодная позиция – консумент четвертого порядка. Стать четверкой тяжело, но выполнимо. Если натренировать свое тело. Нужно не показывать, что под ржавым металлом угли хотят разгореться. Маленькие ножки не могут перебирать так же быстро, как взрослые, но нужно себя заставлять, иначе не получится влиться. Она однажды увидела, как команда красных билась против команды белых, это был конец санхейма, была битва за первое место. Никаких мест кроме первого в санхейме не существует. Двухмесячная ожесточенная борьба. Любимец публики может исчезнуть навсегда с экранов устройств, название которых ей так и не сказали. Она все равно не могла их включать, да и ее бы забрали, зачем ей привязываться к миру, который не для нее. Сейчас она понимает, что тогда победил Кихенбан, а ребят, что проиграли, отправили на реинкарнацию. Двадцать семь человек игроков, на тренировках более. А в замене сколько людей? Явно больше. Здесь все дохнут как мухи. Подумаешь, собрать из колодцев энергию с помощью специально созданного для меченых мяча, закинуть заряженный мяч в гигантский финальный колодец. Кто закинул полностью заряженный мяч в колодец тот и победил. Это же не трудно. А мест в Зверинце не заканчивается, и в Имолк приходит еще детей. Забирают шрамированых со всех уголков и свозят, эта процедура происходит каждый год. Целых четыре дня люди не работают, праздновать не принято. Всеобщее молчание и молитвы богам, чтобы еще живые были в здравии и боролись, а мертвые нашли место в мире в новом обличии. Что вообще можно делать в санхейме, что нельзя? Тут нет никаких бумажек, которые можно прочитать. Хорошо, что она научилась считать, хотя бы в курсе, сколько людей в команде может быть вообще. А будет ли кто-то молиться за нее? Девятьсот девяносто четвертая застыла на месте на пару мгновений, борясь с неожиданным чувством паники и отчаяния. Она судорожно вдохнула, на лице пробежали судороги, рот приоткрылся, все стало мыльным от поступивших слез. Перед глазами стояла чернота, в которой билось пламя как в самых страшных снах. Необыкновенное красное пламя. И зачем, ради чего? Прилетевший в голову снаряд с энергией мгновенно вырубил девчонку. Очнулась сидя у стенки. — О, Косичка, ты очнулась, — протараторила девчушка, с которой пришлось тренироваться. — Мы уже решали, кто тебя в лазарет отведет, а ты у нас кремень! Люди рядом просто махнули рукой в приветствии, кто-то даже еле улыбнулся, кто-то хмыкнул, кто-то все же решил быть истинным уродом из Кихенбана и не стал ничего делать, кроме как презрительно смотря. Надо бы набить ему морду. Худощавая старшая осматривала новенькую, задерживая взгляд в глазах, и так по новой. — Ты то чего такая радостная? — на выдохе сказала девятьсот девяносто четвертая. — У тебя столько времени на тренировку, всех пальцев не пересчитать. Бошка как? — не то чтобы она искренне переживала, но, похоже, хоть как-то о ближних своих заботиться нужно. Или она действительно переживает, но это какой-то дикий вариант. Сейчас бы заботиться о какой-то новенькой с косичкой. — Будто поспала, — помотала головой, избавляясь от непонятного ощущения девятьсот девяносто четвертая. — Ноги только болят. — А ты растягивайся, полегче будет. Заскакивай иногда в лазарет и проверяйся, с травмой не потренируешься. — Чего ты со мной так радостно всем делишься, больная? — недоверчиво буркнула малютка. Искренний смех обескуражил. Козел с бородкой о чем-то переговаривался со всеми, кого-то даже ударил по рукам, но не кричал. Люди разбились в какие-то мелкие кучки. Видимо, у этой, что пристала, совсем никого нет поговорить. Самая младшая из всех присутствующих нахмурилась и глянула на собеседницу, что закончила хохотать. Видимо, совсем на нервах все, смеются на ровном месте. — Если мы будем в одной команде, то, скорее всего так и останемся. В санхейме команда набирается в первую очередь из старого состава, если та осталась. А не осталась, ну, надеюсь, мы все будем кошками, лениться весь день с хозяином, регулярно есть, и не тужить. Пожала плечами и улыбнулась. У меченой, что шрамов на руках не пересчитать, глаза еле прищурились и губы исказились в неискренней улыбке, граничащей рядом с фразой «что ты только что сказала?». Косичка поспешила уйти, да и все равно ее никто насильно на тренировочной площадке не держит. Кроме настойчивого гласа в голове, вынуждающем пойти тренироваться дальше. Встав на месте, она оглянулась, пара ребят смотрели на нее абсолютно нечитаемо. Наверное, смешно со стороны она выглядела, когда соскочила с земли и грузно зашагала к выходу. Новая кровь лишь тяжело вздохнула. Тихо, но не настолько, чтобы слышать звон. То и дело кто-то кричит приглушенно, группа переговаривается, кто-нибудь неожиданно цокнет или шаркнет своей подошвой. Девчушка снова села у стены. Осматривая свои колени, кожа которых смешалась с песком, она пришла к неутешительному выводу: ей нужно набивать не только руки, но и ноги. Она этим занималась не так часто и регулярно, ей было интересно избивать что-нибудь руками, а не ногами. В то же время порой легче ударить ногой, чем выжидать момента, дабы хук мог пройти. Спросить у кого-нибудь, где можно набивать себе ноги без какого-либо тяжелого ущерба? К черту, лучше самому поискать или из чего-нибудь сделать. Пока колонны каменные не подойдут – ломать себе все кости неудачная идея. Маленькие ручки, знающие годы тренировок, помнят, как настаивали о существовании каких-то нервов, как они важны, и чтобы быть энергией бренд-камня, их нужно не поощрять, а умерщвлять. О чем говорил старший брат, умник, ходящий в школу? Что-то там о том, что тверже кость не сделать, а вот снизить боль можно. Каждый раз все упирается в потолок болевого порога, как бы не омрачалось лицо, а терпеть надо. Надо значит надо. В какой-то промежуток времени в своих раздумьях меченая осталась одна, а судя по тому, как сжигался желудок собственными соками, скоро время еды. Ноги болели постоянно, сколько времени не проходило. Посреди ночи она просыпалась от того, как ныли мышцы. Малышка не поспевает за быстрым темпом игроков, гонящих на тренировках, а ведь это даже не сам санхейм. Изводя себя каждодневными тренировками, ломало каждое волокно под кожей, стоит ли остановиться на пару дней? Старшие позволяют себе день-два не ходить на площадку. И, если вспомнить, то ранее ее порывы без перерыва лезть заниматься душили вниманием к восстановлению сил. Устав у группы семнадцатого прост до безобразия: победи старшего, ночью будешь спать с остальной стаей. Стайность в Кихенбане не то чтобы диковинка, но переврали знатно. Дни уходили на то, чтобы избежать все поле, забить свои кулаки, поразгильдяйничать, а так же ради того, чтобы со сворой семнадцатого сцепиться парой фраз. Был там один мальчик, худенький, а носится дольше всех, ростом с нее, да и чуть младше, может быть на год: тюфяк обыкновенный. Девятьсот девяносто четвертой палец в рот не клади – дай избить кого-нибудь из сверстников, просто из-за того, что нравится, и, конечно же, получить по нездорово бледному лицу от старшего, ибо вовремя закрыть рот и молчать для нее сродни нормальной жизни. В стае ее не очень любили, частенько били все же ее, а не она кого-то. Между делом она разглядывала каждого, у того же главаря лицо вытянутое, похож на крысу. Новая кровь храбрится до последнего, но четверо огромных старших ребят, помимо самого семнадцатого, откровенно плевавшего на любые разборки, против ослабленной двенадцатилетней девчонки – слишком неравный бой. Даже отвратительно острые зубы, вечно оставляющие раны и режущие чужую плоть не спасают. Гвалт, кровь и боль оглушают ее; слышится хруст собственных костей, во рту становится солоно. Потому что она просто пыталась поговорить с кем-нибудь, и просто достала. А не потому, что она на ровном месте решила устроить словесный поединок. В них она обычно выигрывает, конечно, но получает. И, можно подумать, что ей не привыкать, но как-то слишком горько и обидно, когда ни за что все так же ударяют с колена в переносицу, будто она действительно в чем-то провинилась. Небытие очень славное состояние – ты нигде. В тьме нет желаний организма, нет тоски по глупым социальным вещам по типу разговоров, нет настойчивого чувства, что вот-вот что-то внутри лопнет, и терпение выльется в сосуд с горечью, от которой тошнит и хочется пускать слезы. В такие тяжелые моменты гигант, сверкающий лысиной, опустивший себе зачем-то бороду, из-за чего напоминает архиколдуна из культа бога Ори, хватает ее одной рукой за шею и тащит в лазарет. В его руках шея – просто веточка, которую можно сломать малейшим давлением. Но он просто относит ее к лекарям, лечащим особо тяжкие травмы. Косичка даже не знает благодаря кому она оказывается на койке. Лазарет самый удобный, отзывчивый и приятный из всего, что есть в Кихенбане. Но это место для слабых. Каждый раз новенькая бросается на младшего лекаря, в попытке задушить, и с приступом колкой боли, отдающей по всему телу, особенно в голову, та вновь проваливается в сон, где ничего нет. Приходя в себя окончательно, и осознавая, где она, белокожая с горячей головой искренне извиняется: ей действительно стыдно, что она так поступает, славные, ни в чем не повинные люди, просто хотят вылечить, а ей кажется, что она до сих пор в бою. Часто стоя под кипятком в общей душевой, девятьсот девяносто четвертая уже не замечает существование кого-либо еще, она сосредоточена на своих изъянах. Плитка, схожая с простыней койки, помоев, поглощаемых каждый день по нескольку раз, и одновременно с перчатками сестер и братьев бога Айр, старающихся залечить все переломы и внутренние кровотечения, в отражении давала нечеткое очертание тела. Тонкие руки в синяках и ссадинах, спелые вишневые шрамы на правом плече, видимо от чьих-то когтей, стыдная худоба. Ей всего двенадцать, откуда взяться телу человека, что мог бы сразиться с великим боровом и одолеть его? Маленькая девочка растирает ладонями грязь, пот, кровь, чьи-то слюни, выплеснувшиеся после доброй затрещины. На крючке висят постиранная кое-как одежда и полотенце. В прозрачном коробке, прикрепленном к стенке, лежат убогие банные принадлежности: мыло, жесткая мочалка, которой можно содрать, наверное, бетон со стен, щетка для зубов. Твердый минимум, для существования. Рядом лежит пустая бутыль, пахнущая чем-то резким, металлически-сладковатым. Малышка посмотрела на внутреннюю сторону длани, глаза зацепились за шрам: там сорвали кожу, очень грубо и неумело, прямо где начинается кисть. Это уже стало одним большим рубцом, иногда, право, зудит. Красные огоньки мечутся перед глазами, вспыхивают красными искорками, будто взрываются. Девятьсот девяносто четвертая приоткрыла рот и издала невнятный звук, почему-то вода из сточной трубы стала такой соленой, что сводило челюсть. Из тихого наблюдения за стаей дурная с косичкой узнает, что существует календарная система в Зверинце. Одна неделя это палец, их пять, один месяц это длань, их десять, санхейм это сезон, приезд маленьких меченых это усыновление. Санхейм точка невозврата, ты не знаешь, увидишь ты еще эти десять дланей, или сгниешь в почве километрового леса. Все это – сыграть в ящик. Попытки что-то разузнать оканчивались кровью. Осознание тщетных попыток и последующий за ним вывод, своеобразная травма после сотни попыток поговорить хоть о чем-нибудь. Никому не интересно, чтобы ты хоть как-то шевелил губами, простая истина в Кихенбане. Косичка старается всегда держаться ближе к стене спиной, порой это искривляет ее походку, открывать рот только чтобы огрызнуться, все равно ей придется терпеть удары по лицу, раз дело ближе к унижению. Семнадцатый разок бил ее у всех на виду, в самом центре побоищ, куда приходят просто посмотреть на насилие или воссоздать его. Избиение взрослыми малолеток практика ходовая. Напрасно обижаться на козлобородого, но гнев со стыдом с каждым чужим кулаком и коленом мутили сознание, создавая бурление чувства, которого новая кровь не могла охарактеризовать. Соленые дорожки шли сами, а губы кривились и скалились. Ори одарил ее буйством, которое требует огня действий и льда мышлений. Только спустя год наступает полное понимание, что в Кихенбане нет никаких слов, что были бы лучше кулаков. Длани прошли, наступил санхейм. Девчонка до сих пор не знает всех особенностей этой игры. Кихенбан вдруг опустел, многие стражники отправлялись куда-то, переговариваясь еле слышно. Девятьсот девяносто четвертая смогла подслушать их, получив взамен дубинку по шее. Они убирали трупы. С каждым днем было просторнее, становилось легче дышать. Семнадцатый сильно нервничал и часто психовал, поэтому косичка не хотела лишний раз с кем-либо видеться. Одиноко занималась на площадке, иногда под совсем далекий любимый звон, порой приходила в лазарет, переборщив с качеством набивания рук и ног. Силовики проходились с гигантскими баллонами по коридорам, распыляя с завидным напором жидкость, запах которой ощущается на чистой одежде и в душевой. Кто не хотел сходить с места получал этим по себе, вплоть до того, что кожа слезала и сушилось все тело до ящерного вида. Затем красноглазые делали чудные вещи взмахами рук и различных стоек, будто вот-вот будут драться, и излишне теплый воздух расходился по всем помещениям, оставляя после себя стерильные стены, пол, потолок. У них дома, скорее всего, есть семья, любящие дети, достойные использовать магию и ходить в школу как обыкновенные личинки человека. Меченая искренне завидовала тому, как охранники пользовались брендом, избавляясь от влаги. Ей очень хотелось ходить в школу, знать больше о том, как устроен мир, углубиться в механизмы и как элементальная энергия в кристаллах и камнях может на них влиять. Дефектным нельзя жить, им можно лишь либо умирать в утробе, либо тешить тех, кто вершина эволюции. Колесо бытия шрамированного никогда не меняется. Меченой хочется жить, а не существовать. Любимое место девятьсот девяносто четвертой – слабо выделенные деления стенками, труба в потолке, с текущей водой, треснувшие слегка отражающие бледные, как она, плитки, дыра в полу. Порой кажется, что это пар идет от нее самой, а не от того, что на нее без перерыва льется. В душевой не часто появляются. Там мерзкая влага становится лучшим другом, поток ванда напоминает течение реки, скопление у стока схоже с картинками из книг про море. Единственная нежность, просящая отдать все, что накопилось, из раза в раз. Малышка всегда срывается в агонию чувств, непонимание, что она сделала не так, ударяло сильнее, чем кто-либо еще в Зверинце. Всегда и везде только голод и мрак. Она не хочет выживать. А ее никто не спрашивал, чего она хочет. От команды старших осталось лишь два человека, девчонка, которая достаточно много болтала обо всем и ни о чем, не вернулась, а еще мерзкие уроды, что толпой спокойно бьют. Здоровяк был со слезами на глазах, смотрел на семнадцатого. Они умерли, умерли за считанные минуты перед выигрышным финалом. Семнадцатый тяжело вздохнул, но ни один его мускул не дрогнул, как у гиганта. Оставшиеся игроки санхейма вышли в межфракционную территорию, чтобы увидеть, как волшебные часы обнулились, затем искрящийся импульс ударил по нитям, и появились дни, часы, минуты и секунды. Отсчет дланей начинается. Кого не отправили в команды на игры выглядели, как пережеванное и обратно выплюнутое рагу. Да и кто выжил на играх внешне радости не прибавляли: вырванные руки, всклоченные волосы, в глазах сушь бесконечных пустынь. Боги поставили над мечеными многоточия, надежда – маленький ребенок с огромными слезливыми глазами, умирающий где-то перед шрамированными. Не платиновые ребята, явно знающие больше, чем дети, с которых только что сняли привилегии новеньких, падали и в отчаянии цеплялись за землю и выли. Такого траура на прячущихся лицах от неба малышка никогда не видела. Это был ритуал, элементарный. Сложить дважды два может даже самый безграмотный идиот. Всех меченых, неважно, из какой фракции, объединяло одно. Надежды здесь нет – плач и иди. Что бы девчушка ни выучила, было что-то, вызывающее тревогу до появлявшегося на губах соленого привкуса. Часы тикали, колесо вновь стало крутиться, в Кихенбане скоро появятся новенькие. Почему-то сложилось так, что она все так же остается девятьсот девяносто четвертой. Проклятие, не иначе. Находясь на тренировочной площадке, тринадцатилетка не могла нормально бегать сама с собой, ибо всегда чувствовала на себе чужой взгляд. Найти виновника оказалось неожиданно сложно, но, все же, тот встретился с ней взглядом. Знакомый, из стаи семнадцатого. — Эй, чувырло, — стараясь казаться угрожающей своим детским голоском, она сразу привлекла внимание нескольких парней и девчонок. А прикован взгляд был не к мальчишке, которого она любила избить, все шныряющий рядом, а к старшему, тот пялился чуть ли не без перерыва все это время. — Фильтруй базар, мелочь, — зарычал он. Ничтожно крошечная. — А ты не заглядывайся. Мне и четырнадцати нет, — она совершенно не знает, что ее фраза двусмысленна. Столпотворение медленно начало переводить свое внимание на колкую пару. — Давай ногами драться, а? — Задирайся на мелких, — фыркает он, поспешно отворачиваясь от девчонки. — На мелких не вырастишь, чувырло, — хмыкнула девятьсот девяносто четвертая. Здоровяк хмыкнул. В целом он был похож на медведя. Надо тоже стать медведем. — Твой номер? — А ты не из мелких хищников, а? — старший снова развернулся, чтобы смотреть в лицо агрессивной новенькой. — Триста восьмой. Он смотрел на нее сверху, но почему-то стал выглядеть угрюмым пуще прежнего. Ухмылка тринадцатилетки, длящаяся непозволительно долго, вынуждала его сжать челюсть так сильно, что под кожей все пошло ходом и напряглось. Невидимая борьба где-то в центре их гляделок не была чем-то из ряда вон выходящим, посему большая часть зевак занялась своими делами. — Я медведь, — сказал он неожиданно, очень грозно и одновременно вызывающе, что у девятьсот девяносто четвертой язык готов вылететь сквозь зубы брякнуть что-нибудь в отместку. Но она сдерживается и приподнимает брови, ожидая, когда старший шрамированый скажет что-то еще. Он вобрал в легкие весь воздух вокруг, а потом оглушительно его выпалил из ноздрей, что те расширились чуть ли не в два раза. Затем он продолжил. — А чей ты детеныш? Косичка по щелчку пальца вытянула свое лицо и большими глупыми глазами смотрела на здоровяка, словно он рассказал что-то удивительное, в духе существования лекарства для меченых. Она хлопала глазами, уголки губ слегка опущены вниз, внутренние уголки бровей приподняты. Гигант явно не хотел отступаться, все стоял и чего-то ожидал. — Я… — У тебя было имя? — попытка что-то сказать была отрезана очередью слов. Девятьсот девяносто четвертая смотрела по сторонам, сейчас существует только она и этот бородатый. Просто помотала головой и опустила. — Я не сразу стал медведем. Ты не сразу станешь медведицей. У девятьсот девяносто четвертой плечи широкие, лицо точно огрубеет и будет не таким детским, округлым; гневность в обыкновенном состоянии даже сейчас предупреждает об опасности, не всех, но, как говорят игроки, потенциал есть; ее руки покрыты шрамами и ожогами, которых не увидишь ни у одного действующего игрока; она себя изводит тренировками, дабы не плакать от очередного приступа; когда открывает рот, чтобы съязвить в особых моментах, рычит, это часть ее говора. Здоровень то и дело терпеливо взирал, пока его ноги бесконечно лупили маленькие голени малышки. Каждый удар, будь то по этому лысому бородатому мужику, будь то стена, будь то кто-то еще, будь то, что она сама себя избивает во сне в подсознательной ненависти, каждый раз отдаются эхом слова тысяч игроков, встреченных в Кихенбане. Кодекс духа, кодекс роли, кодекс воли и кодекс крови, кодекс правды, кодекс силы, кодекс чести и кодекс боли. Проследить всю историю Зверинца в этих изречениях труда не просит: вклинься в местное безумие, догадаешься. Понять что в кодексах тяжелее – нет информации. Нигде. Даже старшие игроки не в курсе всех правил санхейма. То, что делать можно и нельзя определяется методом тыка и передается от бывалых к приезжим. Удивить вседержителей Зверинца – продлить себе жизнь еще на год. Но делать это надо умело, или лучше в целом не делать. Выйти с заточкой на главное поле равноценно смерти. Первый человек, догадавшийся до этого, видел не лучшее стечение обстоятельств. Лысый объяснил, что нижняя сетка – смерть. Была команда, стал один. Эквивалентно забою скота после окончания пастбищного сезона. Кровник делился теориями, похожими на правду: боги не видят меченых. Тяжело, когда главные существа мироздания плевать на тебя хотели, а если все не так? Кто-то ведь ведет непрерывно беседу во снах, кто-то следит неустанно, будто ожидает ответа. Борода стал приходить с черной полосой через все лицо, начиная от брови и обрываясь на подбородке. Во время очередной забивки на поле, девятьсот девяносто четвертая решила поинтересоваться, чего же это за уголь, и почему от этого у семнадцатого сдают нервы. — Миша, почему у тебя эта штука на всю рожу? — не обращая внимание на нарастающую боль, выхлопами произносила свои слова косичка. — Договор с Королем червей, — буркнул он. — Кто это? Семнадцатый упоминал, — уклонившись от чужого кулака, крошечная зверюга нанесла серию ударов в ноги и в довесок под дых. Титан даже не отреагировал. — На ком держится человечность в Кихенбане, — медведь устал пытаться хоть как-то ответить проворной девчонке, оттого и встал как вкопанный. Сердитая сосредоточенность в мгновение ока сменилась недоверчивым непониманием. Стук стал вклиниваться в ухо, а девчонка сама не замечала, как с каждым тактом было острее в голенях. Время от времени встречались люди с черными пятнами, полосами, да и чего только нет на лице с этой сажей, но кто такой червивый до сих пор оставалось неизвестным и все ответы были расплывчаты, как и познания о санхейме. Рассудок зациклился на этой проклятой игре. Стая семнадцатого в какой-то удивительный день пошла по швам и все разбежались кто куда, а сама крошка осталась со здоровяком, у которого внезапно появились спиногрызы. Мало чем девятьсот девяносто четвертая от них отличалась, ибо ни разу не проходила через портал. Конструкция из тяжко выточенных скал, обвитая цепями и трубами, вбитая в фундамент, что как чума хаотично расползся по почве. Эти перенасыщенные энергией продукты гениев инженерии позволяют перемещаться между точками мира, реагируют только на меченых. Их можно увидеть только в общем крыле. Шанс схлопотать выше, чем увидеть солнце и луну, но все же единственная нитка из фантастической выдумки с воздухом, яко зараженным, ядовитым и вездесущим до мигрени – пояс нытья головы докучает и запрещает фокусироваться на противниках. Надо просто привыкнуть. Бордовые люди-машины с яркими алыми фарами в виде глаз принесли доски. Дерево было вбито в огромную информационную штуку, непонятно из чего сделанной, она была какой-то живой: могла восстанавливать повреждения. Девятьсот девяносто четвертая хихикала над малышами, когда народ столпился около охранников. Никто не кричал, молча уходили и супились, либо начинали бить стены и колонны, а потом оказывались в лазарете. Толстобровка с маленькими кулаками не нашла идеи лучше, чем проскочить вперед по чужим плечам и головам. План был удачный, не считая визгов неожиданностей и собственной впечатанной головы из-за падения. Впрочем, разбитый нос был не так уж и ужасен, по сравнению с рунами на досках. Косичка умела читать, поэтому тут же стала бледней сияния от морск-камня. Напоминание, что скоро первый санхейм, в общем-то, больнее камня в висок. Двадцать семь человек основного состава десятой группы Кихенбана, девятьсот девяносто четвертый номер и семнадцатый в его составе. Резерв из пятидесяти трех человек. Этап калибровки самый насыщенный в течение целой длани, сорок восемь команд. После калибровки уже не попасть даже в нижнюю сетку, проиграл – умер. Почему семнадцатый участник? Он же как-то до этого не принимал участие. А почему нет Бороды? Страх жертвы тут же запачкал вязким холодом и обнял девятьсот девяносто четвертую и заставил уйти подальше от столпотворения. Дети облепили шрамированную, но ей было не до них. Два пальца как об камень – сломались и уже в прошлом. Перед тем как выйти на самую главную для санхейма площадку каждому выдали устройство, которая втыкалась в ухо и закреплялась на его внешней части. Наушники нужны были для того, чтобы координатор передавал информацию, в обыденное время пятерки не пользуются этими сложными продуктами технологий. Все координаторы в команде опытные, что не скажешь о вышибалах и пасующих. В большей степени расклад все равно был на опытных, поэтому не так страшно. Хотя кому врать. Раскаты подачи жидкости и искры с потолка постепенно питали все закоулки арены, полностью пустой. Горизонтальный гигантский портал, сбитые в группы игроки, смотрящие друг на друга то ли с отчаянной злобой, то ли с всепоглощающим страхом. Девятьсот девяносто четвертая пыталась проглотить ком, но не могла себе этого позволить – будто горло разорвется. Судьбы похожи на игральные кости, мертвая тишина громоздких колонок у свисающей канделябры из тысяч проводов, механики и жидких мониторов, на которых стремительно проносились цифры. Они знают, кто против кого будет сейчас играть. Зрители не в курсе. Фракция Бруд выглядит как напуганное стадо травоядок, хотя по уровню агрессии и сбиванием в стаи мало чем отличаются от красных команд. Анаким в большей степени скрывают свои чувства и с яростью смотрят на носителей красного, меньше всего команд у белых горделивых проходимцев. По словам Бороды, эта фракция достаточно тихая, дерутся в позициях защитников, даже не стараются убивать. Они не хотят этого делать. Ненормальные. Кихенбан с каждой секундой дышали тяжелее и скалились на всех, кого видят, даже друг на друга. Горн. — Обновление правила в кодексе духа: игроки пятой роли должны найти кооркарту, с этого дня на кооркарте не отображаются порядковые номера и мяч, — диктор с бархатным голосом проговорил это сразу после сигнала. — Нет! — яростный вопль раздался по арене, кто-то из Бруда не выдержал. — Нас и так обобрали в предыдущий раз, нет! Суета тут же перескочила на каждого, только красные не паниковали, так, занервничали. Малютка стояла около семнадцатого и смотрела то на него, то на парня, подбежавшего к ним. — Придется менять стратегию, нам нужно первым делом выхватить кооркарту, — с дрожью в речи парень высказался. Новенькая с непониманием смотрела на взрослых. — Если мы разделимся это хуево? — Лучше отдать преимущество мяча, чем отдать зону с картой, — парнишка в роли пятого был настроен очень решительно, хотя, конечно, все решения принимает игрок первой роли. — Я уверен, эти истерички ломанутся на нашу позицию. Мы сможем долбануть их кооркарту? — семнадцатый сжал руки в кулаки. Малышка в недоумении нахмурилась и поджала губу. — Мы не знаем, где будет наша карта, нам хотя бы ее найти, ты совсем ничего не расслышал? — резкий выпад со стороны пятерки вынудил на глаз слепого отвести взгляд.         Каждый раз объявляют о новых правилах или их корректировок. Не привыкать к тяжелым последствиям. Семнадцатый собрал всех, кто играл в его команде.                  — Мы должны прочесывать все, чтобы найти кооркарту, Бруд хороши но мы пизже, поняли?         — Чего с мелкими делать?         — Хуй с ними, опытные с резерва придут.         Собрание самовлюбленных закончилось, а у новенького игрока санхейма обида и испуг трансформировались в обжигающую решительность. С резерва придут вместо новеньких. Может убрать стареньких?         — Десятая группа Кихенбана против третей команды Бруда! — торжественное напоминание со стороны диктора.         Семнадцатый громко вдохнул и задержал дыхание. Только потом соизволил пойти ближе к порталу. Вся остальная команда встала позади него, так было принято. Девчонка из вражеской команды плюнула в сторону красных игроков, козлобородый прохрустел костяшками.         — Первому игроку, приготовиться! — донесся глас из говорителя.         Если кто-то из игроков первой роли приготовился к бегу раньше, то именно его команда первая попадает на поле. Реакция семнадцатого была быстрее. «Пошел ты» - единственное, что еле слышно дошло до носителей красного.         — Санхейм начинается! — церемониальный возглас тут же заставил бежать каждого, девятьсот девяносто четвертая растерялась, но побежала с остальными.         Водоворот из неизвестной материи, созданной чистой концентрацией магии с потоками внезапных перемен в виде тел. Каждый прыгал вслед за другим. Реальность будто бы оторвалась и отставала, невесомость падения, тяжесть сознания. Собственная спина была чем-то чужим и инородным, вокруг ничего кроме серых воспоминаний и обрывков фраз. Эхом тянется чужое торжество: «Слава играм меченых!». Суперпозиция закончилась столкновением с холодной, приятно пахнущей землей. Новый кислород ударил в мозг и ободок тяжести тут же нацепился на голову. Девятьсот девяносто четвертая ухватилась за голову и открыла глаза, помутнение и белые точки, разбегающиеся в разные стороны, скрылись, и реальность стала ясной. Толстые стволы деревьев, еле просвечиваемое солнце из листвы, приятный холод ласкает спину, руки еле оцарапались из-за шишек. Рядом было несколько сокомандников, один из них молча махнул рукой и побежал в одну ему известную сторону. Неровная местность, большое количество камней под ногами, корней и чего вообще там только не лежит! Благодать, мир, который дает на себя взглянуть только с помощью ключа. Дорога вилась змеей, напряжение давила виски и сковывало движения. Большая часть игроков была вместе, когда троица прибежала на знакомые красные пятна. Малышка очень желала отвлечься на природу, но ей не давало покоя, что рядом может быть кто-то враждебный. Кто прибегал, был из Кихенбана, очевидно, что всех закинуло рядом друг с другом. — Прочесываем местность, идите, чтоб могли видеть, кто идет по бокам, кричать только если нашли что-то, выдвигаемся! Из-за старта первыми у команды есть преимущество, за десять минут можно пробежать достаточно, чтобы занять позиции и порой выхватить мяч. Основная проблема нового правила – незнание, насколько далеко находится предмет, который так нужен координаторам. Девятьсот девяносто четвертая не видела эту чудо-карту. Легким бегом все двадцать семь человек проходили через лес, а выйдя к полю, посреди которого расположился возвышающийся портал, вся группа застопорилась. Игрок первой роли должен принимать решения. Наверное, было бы хорошо отправить туда пару человек. — Пятерки без кооркарты! Пробегаем мимо! Приказ отчетливый, игроки сорвались с места и двигались только вперед, не обращая внимания на величественный объект. Новенькая цокнула. Похоже, с первой игрой она много нового узнает, если только не помрет по счастливой случайности. Приоритет найти какую-то штуку, она нужна пятеркам. Видимо, без этой штуки все функции координаторов не активны, оттого сейчас они бесполезные. Насколько большие эти территории? Кто-то пытался сбежать? Очень высокий писк, цепкий и излишне надоедливый, уловили уши косички. Ее уши стали реагировать на раздражитель как у животного: двигаться. Этот звук тихий, нужно идти по нему. — Я слышу писк! — крикнула малышка, остановившись. Голову повернула в сторону, где должен быть источник этого непрерывного шума. Все игроки остановились, стали переглядываться. Всеобщее замешательство. — Тебе кажется, мелкая, нет никакого звука, — рядом стоящая девчонка сказала это, и тут же схлопотала по лицу кулаком. — Сука, я, блять, думаешь, буду в санхейме пиздеть, а?! — разъяренная кроха вызвала ступор у всех, кто видел эту сценку. — Я тоже слышу, я тоже слышу! — точно такой же мелкий мальчишка прибежал к разгоряченной девятьсот девяносто четвертой, а за ним и сосредоточенный козлобородый. Семнадцатый хмуро посмотрел на ребятню, а шрамированная с двигающимися ушами мотнула головой в сторону, откуда доносится помеха. Короткий приказ направляться туда, и вновь команда продолжила путь. Чем ближе, тем отчетливее. Вновь лес. Очень высокий холм, на верхушке которого красовалось нечто, похожее на очень тонкую вытянутую палку, был тем самым источником. Взобравшись с остальными, девятьсот девяносто четвертая увидела большой стол, больше похожий на очень толстую длинную плиту. На нем стояла коробка, из которой и была та самая антенна. Семнадцатый подошел к ней и осмотрел, после этого писк прекратился. Мальчик быстро уведомил об этом. Ринувшиеся к кооркарте тут же прикрыли лицо, когда энергия высвободилась в виде пыльного облака. Яркие краски заиграли, появились желтые точки, серые, самая выделяющаяся жирная белая, еще кучка таких же, но поменьше, в разных частях. Все было разделено на квадраты зеленоватого оттенка со всеми вытекающими ландшафта. До чего дошел прогресс. — Разделяемся, нам нужен мяч! — выпалил слепой на глаз. Спорить никто не стал, отсиживаться не получится. Встать в позиции, как на тренировках, когда говорят, быть со всеми, чтобы не прибили как позорную псину. Похоже, отдавать мяч не лучшая идея по той простой причине, что найти противников очень тяжело: на карте не показывается, где они. Формация для того, чтобы координаторам было легче ориентироваться, где кто. — Это координатор троек, напоминаю, чтобы со мной разговаривать, нужно зажать на впадину наушника. Портал ведет в леса Югса, там переход в портал который ведет в пустошь с мячом. Остальное по ходу дела. Тчк. Пока ничего не происходило, а нервы рвет. Стук сердца был по всему телу, и с каждым ударом проекцию реальности вводило в замыленное состояние. Девятьсот девяносто четвертая помнит, что похожие пейзажи она видела, когда ее водил за руку брат. Объяснял о том, что такое Централь, о важности лесов, о том, что в Централе находятся смешанные леса хвойного и лиственного происхождения. Централь, Востокс, Югс, Степь – великие регионы Коллегии Магов. Все ненавидят Централь. Все ненавидят тебя за то, что ты из этих: белых, голубоглазых, светловолосых, в основном очень высоких. Когда-то этот народ забыл о милосердии, доброте и любви. Ей всегда напоминали об этом. О важности этих слов. Об этих качествах и чувствах. Впрочем, почти чистокровного человека из Централя в косичке выдает не только ее внешний вид, но и поведение. Прыгнув в портал, команда Кихенбана оказалась в густых лесах Югса: стволы деревьев с гладкой коркой, обвитые разнообразными вьющимися растениями. Листья деревьев крупные, плотные. Духота напоминала коридоры фракции, уровень тепла был схож с кипятком душевой. Свет еле доходит до земли, а самой почвы почти не видно, ибо плотно растелилась зелень. Тревожность вдарила по вискам. Клекот фауны сбивал с мыслей, координаторы молчали. Шорохи от отодвигания зарослей отзывались судорогами. Семнадцатый показывал направление, туда все и шли. Родственные леса вызывали приятные и не очень воспоминания, а эти напоминали о настоящем. Ничего не видно, темно, сыро. Мерзко. Здесь не побегаешь. Протяжный свист застопорил всю формацию. Вопли и резкие прерывания криков ввергли в гипервентиляцию, девятьсот девяносто четвертая смотрела по сторонам, а потом посмотрела наверх. Прямо на нее падал скалой брудовец, выставив наспех заточенную палку. — Деревья! Деревья! — рев поднял с земли птиц. Отскочив в сторону, малышка побежала прочь от места, куда приземлился враг, но поняла, что тут больше чем пара смертников. Кихенбан решили застопорить атакой. В темноте не разберешь: кулак на тебя летит, ветка, плотный отросток куста или нога. «На нас напали!», предупреждение пятеркам, и так понятно, что напали. Косичка бежала, не оглядываясь, страх атрофировал здравый смысл, ей просто хотелось уйти подальше от всего, что увидела краем глаза. Неожиданно ее схватили за шиворот и кинули назад. — Дерись! — разъяренный семнадцатый, отбивающийся от троих каким-то образом успел подхватить паникующую. Перевернутая морда вражеского игрока появилась вместе с замахом варварски созданного копья. Опереться и откатиться в бок, чтобы не закололи. Когда острие вошло в землю, по чужому предплечью ударили собранными вместе кулаками. Следом в голову. От безумного порыва девчонка вцепилась в чужое ухо, повалив его владельца. Отгрызть и с силой ударить по переносице, и еще раз. Глухие звуки сзади, присесть и сделать контр-удар в живот, схватить за голову и ударить с колена туда же. — К цели! — одна из помощников сказала это, тихо, видимо от легкой дезориентации, впечатав нападающего в дерево. — К цели! К цели! — козлобородый орал как можно громче, чтобы все услышали сквозь драку. Его слепой глаз играет с ним злую шутку, ибо он не может заметить, когда на него будут нападать с той самой стороны. Девятьсот девяносто четвертая ударила со всей силы самодельным копьем чужаку в грудь и ринулась за семнадцатым, не падая, но поскальзываясь то ли на теле, то ли на мокрой земле. Сколько лет косичке? Кажется, должно быть четырнадцать. Стук сердца как ритм, вдохи как его дополнение. Полет при каждом толчке от земли обыкновенный способ забыться на время, понять, что ты настоящая тварь, преследующая кого-то. С окровавленным ртом девчонка смотрела пустыми глазами в спину человека, что ее завербовал. Бруд – существа из особого теста, их не нужно выкидывать из игры насовсем, к ним нужен особый, деликатный подход. Побег от бойни и несколько потерь. Передать информацию о положении противника координатору, делиться командами вслед мчащимся, озираться по сторонам, ничего не забыть. Это по-центральски. Правильно – идеально. За чем им бежать вообще? «Раз, два, солнце – свет», заиграла в голове считалочка, которую все попевал брат. Вспышка резанула по глазам, отчего пришлось их прикрыть ладонями. Не высокий обрыв, в который нужно прыгнуть, дабы оторваться от погони. «В такт, молись, добывай», плашмя упасть не так страшно, как не увидеть завтрашний день. Несколько ребят пропало в потасовке, ничего, прибегут из резерва. Проблема лишь в том, чтобы те добежали. Если слишком много потерь, то стоит перегруппироваться, но пара человек это ничто по сравнению с желанием завладеть мячом первым. «Три, четыре, мой майор!», краем глаза девятьсот девяносто четвертая увидела знакомого противника, но тому она проткнула грудь, и он бы не мог так бежать и скалиться. Человек выглядит как милый маленький щенок, пока он не начинает показывать зубы и исходить слюнями. «Работа выполнена, превосходно сделано!», приближение озлобленного кандидата на потенциальную кончину совершенно не останавливало крохотного участника команды от поставленной высоко цели. Кажется, дырка на одежде у этого парня не вместе с дырой. Удобно, когда жизней несколько. — Ты за добавкой? — прикрикнула косичка, перед тем как нырнуть вперед и через кувырок продолжить движение, пока угроза миновала. Так бы ее схватили. Долго не пробежала, пришлось снова катиться по земле, ибо дальше был крутой спуск. Избивать себя о кочки дело не самое приятное, но кроме как сжать плотно челюсть и не вопить - ничего не оставалось. Плечо встретило острые камни и тормозило тело, образуя дорожку крови. Косичка, шатаясь, встала и стала разгоняться. Только тут же остановилась, поняв, что потеряла семнадцатого из виду. Озираясь по сторонам, затем подняв голову, наступило понимание, что она от всех отделилась. — Это третий третьего номера, отстала от группы, вижу реку и продолжение леса, позади был крутой спуск, — стараясь не паниковать, обратившись по наушнику к координатору, новая кровь отбежала к реке. — Куда вода течет? — Влево, — в ступоре выдала косичка. — Против течения, тебя встретят, тчк, — координатор внушал спокойствие, хотя слышно, что кто-то пытается до них добраться. Видимо, она нечаянно прокатилась, хотя не нужно было. Основная группа была недалеко, поэтому нужно пробежать около обрыва и реки. Стук и шарканье привлекли внимание, взяв паузу, она отскочила в сторону, и прилетевший сверху воскресший тут же был откинут ближе к воде. Похоже, придется его калечить, да так, чтобы кровью не истекал. — Любите вы напрыгивать, — сквозь зубы выдавила девчонка, хватая камень около себя. Чужой замах был прерван успешным прилетом подобранного предмета меж ног, судорожное тонкое кряхтение и рефлекторное прикрытие самого больнючего места. Удар в колено – эффективный способ убедить кого-то в том, что лучше больше не бежать. Это казалось достаточным, поэтому девятьсот девяносто четвертая хотела убежать, но в ответ ей в голову прилетает не самый легкий булыжник. Да и тем более ощущение чужого тела, давящего в воду, не самое приятное времяпровождение. Хаотичные попытки выбраться были тщетны, а шанс утопиться высок. Ощущая у губ чужой палец, девчушка тут же вцепилась в него зубами. Этого хватило, чтобы вырваться и скинуть обидчика. Приподняв ему еще цельную ногу, локоть обрушился на коленный сустав несколько раз, а футболка содралась при попытках схватить. Убегая куда подальше, ощущая легкий холодок при беге, меченая сплюнула кровь, скопившуюся во рту. Множество синяков стали проявляться на бледном теле, но это обычная история, главное, чтобы они не означали перелом. — Дралась с воскресшим, бегу к группе, — на выдохе проговорила игрок. — Наискось, будешь у них, все в том же направлении, тчк. Эти умники с кооркартой. Наискось, говорит. Шрамированная то ли от непонимания, то ли от неожиданной боли в плече, нахмурилась и прошипела. В любом случае, снова пересекать заросли, а это прикрываться от острых листьев и хлестких веток. Красные пятна выделялись во флоре, но есть вероятность, что удачливую примут как за чужака. Но координаторы шевелят мозгами быстрее, чем все бегущие перебирают ноги. — Даже не блюешь, подружка! — один из охранников радостно скалится и поднимает кулак кверху. — То-то слышу, что Косичка долбит нормально! Хохоча, четвертый по роли пропускает в строй пасующую, успев хлопнуть ее по спине. Абстрагируясь от излишне радостного сокомандника, девятьсот девяносто четвертую беспокоил фактор мяча. Неужели так сложно отбирать уже пойманный? Обросший различной растительностью, еле видный портал, громыхнул энергией, и тут же вобрал в себя всех, кто в него прыгнул. На статичной, потрескавшейся от засухи земле, царила мерзкая прохлада, и ко всему сгущенные тучи, не дающие солнцу выглянуть. Заевшее начало считалочки не уходило из головы. Стадо меченых стремительно приближалось к пьедесталу с пустым сосудом для энергии, никого не было кроме них. Лидерство по времени играет роль. Разрозненность в действиях игроков Бруда без особых проблем позволила группе передвигаться и весь матч держать мяч. Он был большим для ее маленьких ладоней, что приходилось ловить, кидать, держать только своими двумя, иначе падал. Мяч для тренировок в разы больше, его все двумя руками держат. А это… Когда увидели, что крошечный игрок не справляется с перекидыванием одной рукой упрощенного варианта тренировочного чуда, больше кричать не стали. И так нормально кидает, капать на нервы из-за физиологических особенностей нет смысла. Удивительно, что у таких зверей мозгов хватает до таких умозаключений. Забив в последний колодец и последующий низкий гул закончили первую игру в эти две длани. Всего один матч, а впереди еще. Четырнадцатилетка упала на землю, смотря наверх. Надо вернуться, но пока должны сказать, где эвакуационный портал. Эвакуационный. Если быть точнее, портал обратно в ад, а не спасительная операция. А пока можно посидеть. И по возможности снова драться, если кто-то из проигравших захочет забрать с собой. Когда придут ликвидаторы убирать трупы, они так же уберут еще живых. Когда ты одной ногой в могиле, хочется утянуть в небытие кого-нибудь еще, чтобы не так обидно было. В каждом новом матче было что-то новенькое, но с каждым разом количество открытий стремилось к нулю, и полное понимание происходящего крепко держалось во всех закоулках сознания. В стычке с такими же, с Кихенбана, появился ответ, что это у них просто стратегия такая рабочая: первым мяч забрать. Стратегия уже как-то не особо работает против тех же с фракции, и это перерастает в бойню. Но, это, видимо, гордость такая. В любом случае, спорить с плесенью смысла нет – размножается спорами. Тут уже дело колеса фортуны. Бруд любят уловки, но уловки можно перехитрить. Почему-то они боятся открытой конфронтации, ищут как бы извести. Анаким настолько нечитабельные машины, что около них страшно: сражаются как загнанные в угол звери, но не хотят убивать. Единственная фракция, основная стратегия которой заслать одного или двух человек, и они будут эффективнее любой другой группы. Удивительная работа, как в механизмах. Несмотря на эффективность, им чего-то не хватает. От этой нехватки, обычно, жалко проигрывают. Зато все эти недостатки являются плюсами Кихенбана. Стратегия, несомненно, важная составляющая победы в играх меченых, но большая часть все равно на плечах играющих. Забытье в санхейме отступило при слове финального матча. При остальных не было так нервно, как сейчас. Отчаянная злоба в глазах смотрящих бело-синих ребят водила ножом по мышцам, отчего те вздрагивали. Стрельнувшая в ухе помеха от царь-динамика осталась там, информации не было, был только непрерывный высокий протяжный ужас. Расползающийся под кожей холод стал не просто следствием невроза, а действительно настоящим морозом: первая же территория – далекий север. Неуемные мышцы сковало при первом же ледяном дуновении. Белая пустыня была потаенным страхом любого меченого: пропасть легче, чем в пекле. — Блять! — лаконично выкрикнул один из координаторов, задыхаясь от резкой смены температуры. — Мы же тут замерзнем как псы последние! — Можешь хоть потрахаться с кем-нибудь, нельзя умирать! — схватил его за шиворот один из защитников. — Ты первый на очереди! — Расходимся и хватаем с собой мелких, нам нужно найти кооркарту, мы и так проебались по времени, быстро, быстро! Охватившая всех паника казалась очень родной. В лучшем случае это лишь крохотная часть от всей карты. В худшем случае вся карта – ледяной гроб. Во всех началах отслеживается закономерность: кооркарты находятся в той же локации, в которую и закинуло команду. Ни одна из них не появляется в одном и том же месте. Поиск казался долгим, хотя на деле таковым не являлся. Одна из групп нашла нужное, но обогревателей там не было. Кодекс роли требует от вышибал защищать пятерок, поэтому им придется делать все, чтобы их согревать. — Центральские ублюдки, видимо, под жопой у богов сидят, им никогда не холодно, — говорит один из координаторов, судя по его черной коже, похоже, что он с Югса. — В Централе учат: всегда иди, иногда останавливайся, чтоб сделать пару приседаний. Дышать только через нос, лучше бы закрыть шею и голову, жрать снег нельзя, потеть значит умереть, руки греть об пузо. Без огня нихрена не будет. Если указательную тыкалку и мизинец соединяешь, значит все хорошо, в ином случае надо бы погреться, — коллега по делу высказался. Внешне был высокий, с квадратной рожей, худой только, да и по глазам явно какой-то болдырь со степняком. — Ты самый умный что ли? — Я из Централя. Уже в начальную школу ходил, а потом меня в проклятых записали. Малютка, ты тоже оттуда? — повернув голову, светловолосый бледный парнишка приподнял одну бровь, еще раз рассмотрев ребенка. — Болдырь, мама чистокровная, отец из Востокса, — посмотрев в ответ, ответила девятьсот девяносто четвертая. — А рот открывать это часть выживания? — гаркнул южанин. — Ты не поверишь, — хмыкнул проклятый меченый. — Пустырник? — Мои родители приезжие в Степь, а там меня забрали в детдом, потом я тут оказался. — Понятно, малыш, чего-нибудь услышишь, говори, — на выдохе проговорил болтун. Впрочем, долго плутать до окоченения не пришлось, в наушнике зазвучали заветные слова, и нужно было сходиться. Обнимающие друг друга игроки, ни одного совсем замерзшего, встречали группы. Стало понятно, что большая часть карты состоит изо льда, где-то есть сосновые леса, пустыня. Семнадцатый стал объяснять, что нужно найти бревна, дабы тут никто не сдох. Большая часть просто не понимала, как им развести огонь в этот дубак, даже если будут бревна. Бежать в снегу не самое лучшее решение, придется много и долго просто идти по белым полям. Будучи пасующим крошку Кихенбана отправляют в теплые края, а как будут выживать остальные ее волновало мало, лишь бы дело свое выполняли. Покалывающая теплота оборачивалась в красноту, пальцы надувались и было сложно сжимать ладони. Пыль, свет, тишина. Проверяя смыкание частей по заветам одного из координаторов, девчонка была готова сорваться и просто упасть от осточертения. Острые частички снега бились о кожу и проходили сквозь тело, задерживаясь и прогуливаясь по черепной коробке. Они уже три портала прошли, но ничего не поменялось. — Э, Косичка, — пробормотал семнадцатый, спрятав руки под футболку. — В отличие от остальных мелкашей ты ни разу не заистерила. Мы тут калечим, убиваем, а тебе хоть бы хны. Это даже пугает. — Что тебе от меня надо? — ощетинилась меченая. — Да просто понять пытаюсь, ты хоть как-то на это реагируешь, или ты маньяк. — Я просто делаю что должно, — пожала плечами она, опустив взгляд в снег. Оплакивать мертвецов – человеческий поступок. Огромное горе, обрушающееся на плечи, это нормально, когда хочется плакать, рвать волосы на голове, решетить когтями кожу, потом отпускает. А ей нельзя. Это горе глубже любой впадины океана, в этом можно утонуть, если заглянуть туда, лишиться себя, если это выпустить наружу. Ничего не чувствовать, замкнуться, оцепить сердце, не давать своей воли, держать все под контролем. — Перейдем через портал и там будет тепло, давайте, надо дойти до мяча! — одноглазый старался держать всех в курсе и осматривался, чтоб никто не отбился. За порталом ожидала пустошь: выжженная земля, где давно не было дождей. Скорее всего, это место – напоминание о горючей мести, засаженной в болоны и выпускаемой искрой камня с энергией Бренда. Ни одного подобия зелени. Блевотные бежевые оттенки цеплялись с бетонным небом, а теплая атмосфера раздражала носоглотку. Перепад температур прошелся колкими спазмами, успокаивающим обволакиванием дыхательных путей с последующей расплатой. Каждый закашлял, особенно додумавшиеся глотнуть желаемое. Потеря времени на пересечение зимы, неизвестный статус мяча. Несколько групп выдвинулись следом, но скосили, ибо нужно найти бревна, дабы мозг всей игры не погиб так глупо. А судя по обеспокоенному виду козлобородого, новости на грани взрыва. Отбить кружок с рук дело не хитрое, а вот найти где бегуны вражеской команды будет сложно. Сосновый бор самый отдаленный сектор, а они уже там. Сколько они прошли? Да и прошло не так много, чтоб можно было насобирать все колодцы теплых земель. — Это третий третьего номера, в мерзлоте есть колодцы? — пережив временный недуг, новая кровь обратилась к своему информатору. — Ща, — лаконично сказал тот, протягивая междометие следом. — Три колодца. — Поняла, — оборвав связь, шрамированная подошла к главному игроку, растиравшему себе руки. — Ты что думаешь? — Где мяч? Я думаю, добивать щас будут зимние колодцы, – спокойно ответив, семнадцатый посмотрел на девчонку, приподняв брови и вздохнул. — Времени мало прошло, а они уже у сосен, они же тупо бегут в зиму. — А ты че, академию при Рахстаге окончила, умная самая? — сардонически спросил семнадцатый. — У меня брат оттуда, — парировала девятьсот девяносто четвертая. Скорчивший рожу меченый связался со своим личным работником кооркарты. Если догадка верная, то их можно поймать на теплой земле, не мерзнуть. Это будет преимуществом. Недооценивать анакимских засранцев сродни выстрелить в ногу пару раз, но изнеможенных бить легче. — Если моя догадка верна, то тогда нужно всех отправить по точкам. Ага. Косичка фыркнула и сжала кулаки, вдавливая зубы в друг друга, нижняя губа повредилась о жвала. Цокнув, свежая краснота распылилась, оставив часть на подбородке. Классный парень, избивающий маленьких детей и присваивающий их умные догадки себе. Настоящая крыса. Оторваться от источника раздражения ей удалось только когда одернула обыкновенная мелочь. В резерве была. В отупленном режиме информация в уши не лезла, переспрашивать у ребенка вариант не плохой, да и он какой-то спокойный. Это пока не убьют кого-нибудь при нем. Ударив по руке, девятьсот девяносто четвертая, озлобленная, совершенно не понимающая, куда им бежать, рявкнула на дитя, что где-то на два года младше. Другой портал ради перехвата. И еще надо соединиться с другой группой. Добрый на вид мальчишка не мог бежать так быстро. — Шевели своей задницей, тебя не тренировали совсем? — через плечо прикрикнула шрамированная. — Это мои первые игры, — потерянно звякнул пухленький мальчик, ускорив себя. — А мои прям тридцатые. — У меня в отличие от тебя не сложилось тренировок с родителями, – обиделся бочкообразный. — Ты че, бля! — со всей силы дав кулака в бровь, Косичка зарычала. Подняв пыль жирными ягодицами при падении, выдумщик закрыл лицо руками. Слюна вперемешку с бордовым соком шматком прилетела на него. – Я надеюсь, ты, свинопас-воображала, при виде чужих внутренностей сблюешь своим же салом. Хрюкало свое ты открывать научился, а бегать за два года нихрена? Больше бы булками тер, может, меньше щековина была, а? — Прости-прости! — Если вдруг выживешь, я тебя жрать заживо буду, — выцедив это, она усмехнулась по-особому. — В Централе байка ходит, что у степняков мозг вкусный. У тебя еще жиром заплыло, аж желудок сводит. Сплюнув еще раз, меченая на месте стоять не осталась. — Человечина явно вкуснее, чем помои! От однотипного пейзажа тревога возрастала: а точно ли туда вообще направляешься? Может, все происходящее это сон? Уже который портал… Несмотря на чувство, что тело не собственное, да и жизнь тоже, трое человек махали и кричали на всю пустошь. Девчонка остановилась, а дышать стало, будто бы тошнит в обратную сторону. Полного вдоха было недостаточно, в глазах темень отходила. Откидываться раньше времени радикально нельзя, поэтому собратья по несчастью забеспокоились о бледном виде и отдышке крохи. На четыре счета вдох, на четыре счета выдох. На четыре счета вдох, на восемь счетов выдох. Повторить три подхода. Вспыхнувший жар из обернутой немотой грудины вынудил стоять на ногах увереннее. Испуганные меченые переглянулись, но по итогу просто похлопали коротышку по плечу. «Связные балакают типа к нам бегут, придется встречать. Ток перед ними стоять не надо, а то нас собьют и все, финиш», - именно так передали обстановку дел. Со временем и толстопуз добежал до места. Собирающий пылинки ветер был единственным, кто издавал звуки. В кумполе крутилась считалочка, пальцы вцепились в давно заживший рубец на кисти правой руки. В предыдущих играх были точь в точь события, почему нет воспоминаний, или хотя бы дежавю? Порой мышцы от движений сводит судорогой. Интересно, ладони так трясутся, потому что нервно, или из-за перенапряжения? У Бруда есть особенность – возрождение. А какие особенности есть тогда у фракции Анаким и, собственно, той фракции, в которой и состоит девятьсот девяносто четвертая? Сгущающийся поток пыли свертывался в комки и разрывался всполохами неизвестной силы. Это обыкновенная ситуация, когда происходит переход из одного мира в другой. За мгновение материализовавшиеся бело-синие пятна перекидывали мяч друг другу. Он еле мерцал, уже пропитанный силой колодцев. Между прочим, четыре колодца из восьми нужных. Отобрать мяч, двигаться дальше, забить. На словах, как всегда, все легко. Учащенное дыхание, рвущееся сердце. В воздухе мгновения тишины бесследно тают. Возбужденно ликующие союзники бегут на смерть. Ее можно спокойно обойти, если любимчик фортуны. Фортуна она такая: храбрецов с глупцами любит, от смерти тех и охраняет. Похоже на весь Кихенбан. Шрамированная вовремя схватила пару ребят за бока. Кости громко бьются о тела, поверженными становятся те, кто ощутил на мгновение страх. Больше внимательную кроху интересовали пасующие и ведущий, пытающиеся побежать вперед. Когда лежишь на земле вдали тебя хуже видно. Молниеносные багровые носители шли на перехват. Анакимцы умело перекидывают пасы на огромные расстояния, но какой от этого смысл, если можно вынести хотя бы одного в строю, и все эти передачи канут к лету? Горячая густая кровь стекает с предплечий, удары в голову возобновляют отсчет смертельной игры. Оппонент молодой парнишка, отчаянно защищающий мяч. Подкидывает вверх, отвечает на удары, подхватывает, и вновь все то же самое. Когда ты на равных, единственный выход – добыть в сражении секунды жизни, стать лучшим. Избежать смерти в случае санхейма похоже на свободу. Ритм жатвы – когда нет сил держаться, смех и горький рев, жжение и ломка внутренностей. Наверное, меченая совершенно ничего не помнит, потому что ее маленький мозг не может переварить одно и то же перекати-поле. Упасть в транс, чтобы сохранить хоть что-нибудь, даже не человеческое, хотя бы животное. Почему табуированная вещь, как насилие, так полюбилась? В совершенно разных формах: можно вывихнуть сустав, раздробить костяк, вырвать мясо, чем попало в руку ударить по виску, чтоб мозг не знал где выход, можно даже выпотрошить чем острее. А ведь это только один вид физического насилия. Искусствоведы алой фракции предлагают взглянуть на насилие с другой стороны. Эстетически прекрасное. Воспринимается не как что-то аморальное, противоестественное. Это танец, с обворожительной хореографией. Эта жестокость завораживает даже самых миролюбивых. Насилие – как вид искусства. Схватив мяч, тут же впечатавшись в землю, отбившись от избитого до полусмерти врага, Косичка, преодолев судороги, побежала вперед. Уведя мяч под бок, она связалась с координатором. — Это третий третьего номера, у меня мяч, — быстро посмотрев в стороны, продолжила говорить. — Со мной еще двое, куда нам? — В бор вам не надо, ибо там уже побывали, поэтому дальше в песках. Ща соображу как, — бодрее, чем прежде, отозвалась нужная голова. Помехи отдают знакомыми тресками дерева. Похоже, дрова принесли. Жестикуляция краем глаза была поймана, и выкинутый снаряд попал четко в цель. Дают не так быстро шевелить ногами. — Так, слушай внимательно, сейчас вы бежите ровно, перейдете портал, там будете одни. Следующий будет за каньоном, или ущельем, похер, вам надо будет объединиться с группой первого игрока, там уже вместе к колодцу, — несмотря на дрянную связь, быстрая речь была усвоена. — Будут новые данные, сообщу. Тчк. Без разрядов в потных ладонях так же неуютно, как голым стоять посреди толпы. На уровне рефлексов ловить сшитый, тяжело скачущий кусок непонятного, так же его передавать. К группе подтянулись вояки, забившие недругов предыдущей стычки. За порталом была безмятежность, за следующим смятение: ущелье, краев которому не видно. — Он не широкий, если бы чего поставить, чтоб перепрыгнуть, — говорит бугай. — Забей, тут кроме нас никого. Лучше, наверное, спуститься. Беседа думающих оборвалась, стоило девятьсот девяносто четвертой с разбега прыгнуть через пропасть. Содрав кожу о камни, предприимчивая Косичка вцепилась в выступы, и верно поползла наверх. — Тебе че, жить расхотелось?! — доносилось от группы. — Вы то куда?! Рядом прыгнули не все, но какая-то часть. Один ударился о камни рядом, успел схватиться, так бы вниз сорвался. Когда под ногами была привычная пустошь, один из прыгнувших махнул рукой, чтоб дали пас. Мяч, правда, чуть не укатился в обрыв из-за слабой передачи. Сообразив первым, побитый южанин сорвался, да кубарем колесил за ним. — Бля! Как девчонка кидаешь! — прокричал меченый, подобравший у самого уступа мяч. — Эй! – обиженно рявкнула малолетка. — Ты не девочка, ты пиздец, — хихикнул он, отдав ей же мяч, не поднявшись. — Не знаю, че тебя шпыняет семнадцатый. Надеюсь, потом отхерачишь его на арене. Погнали. Почему-то эта глупая фраза застряла в воспаленном чердаке. Миша говорил, что не стоит мстить. Последняя извилина, думающая о плохой идее, оборвалась, стоило с цепочным встретиться. Глаз задергался. Ворвалась группа в бойню, где численным превосходством обладали бегуны в белых майках и футболках. Набег неожиданной подмоги пришелся кстати, отчего союзники загоготали. Увеселительная порция избиений до посинения окончилась временным успехом и воодушевлением, даже ломота пропала из ежесекундного фактора жизни. Ввиду неопытности многие просто лишают дыхания, хотя лучшая тактика оставлять в живых, чтобы не было свеженьких из резерва. Анаким как никто другой использует эту тактику. Пузатый мальчик забился в крике, его за ногу схватил сокомандник, требующий забить его. Он был в гематомах, истекал кровью из-за колотой раны: кто-то из мертвых притащил с собой наспех сделанное копье. Бежать тоже не может - раздробили стопы. Новая кровь доковыляла до мысли, что это тот же парень, который в нее верит. — Давай, — издыхая. — Дорогу осилит идущий, я не могу. — Ты же свой, — всхлипывает свиное рыло. Семнадцатый, оперативно подойдя, медлить не стал: просто свернул шею. Девятьсот девяносто четвертая ничего не почувствовала. Мальчишка немногим младше вывернулся наизнанку, захлебываясь то ли в своей же тошноте, то ли в слезах. Сердце стучало свой ровный такт. Мальчик и до этого уже бледный был, а тут подступил самый сок. Омерзительно, когда перед тобой впервые кого-нибудь убивают, а тем более, когда ты сам кого-то лишил жизни. А потом встречает нравственная кома. Косичка хмыкнула, стоя шатко, опершись о свои же ноги. — Добро пожаловать в санхейм, свининка, — цепочный мрачно выговорил это, а потом посмотрел на девятьсот девяносто четвертую. Тяжело смотрел. Пожала плечами, не сводя с лица ухмылки. Отбиваться от волн, зажатых в угол пацанов и девчонок, удовольствие громоздкое и чернушное. Долга ли, коротка ли дорога? Рубаха липнет к телу от чужой крови, кулаки колюче ноют, будто бы что-то треснуло, костяшки зудят. Дольше сжимаешь – мягкие ткани готовы лопнуть, выдерживай еще чуть-чуть. Это больно так, сложно не закричать, а по итогу притворяешься, что все нормально. Можно ли натренировать болевой порог? Идти на ощупь, пытаясь выжить, стремится не забыть где цель. Глотая дым, не поднимаемый обыкновенным зверем. Ловить искры, избегать медленно прыгающих в твою же тушу людей без имени, грязнеть от фейерверка человеческой руды. Имя это фактор, что кто-то тебя будет помнить. Весь комплекс пищевой цепочки с безымянными скотами, клыкастых, когтистых, бездумных. На языке Централя санхейм – жатва. Замечательная детская игра. Один закон – каждый за себя, все на одного. У последнего колодца столпился такой народ, что можно было считать человек под пятьдесят. Малышку совсем ничего не удивляет. Ощущение цикла плотно влезло в виски. Такт грохота стоп, ритм сердца, фон чужих агонистических гвалтов, напряжение мяча, выдающего залпы и стрекот. Если вам все равно, где вы находитесь, значит, вы не заблудились. Апперцепция на колодце не позволяла увидеть жестикуляцию козлобородого. Сзади подступали противники. Тревога сделала укус в чересчур ответственный момент – ноги переставали слушаться и не хотели передвигаться. Нет больше сил держаться на плаву. Она не знает, ради чего играть. Но знает толк в одной простой вещи. Если перестанет страдать, то на ее трупе будут плясать. Не уймутся никогда враги, пусть подохнут ждать, когда споткнется. Кислороду узнают цену, когда оказываются на дне. Судорожный глубокий вдох вызвал желание передать мяч. Мысли яд – выбросить в помойку, как и любое чувство. Поддаться ритму. Кричать, когда невмоготу – правило. Косичка несется вперед, сжигая жилы в труху. Она понимает, что если забьет, то ей придется стать ведущим игроком, носить первую роль. Нужна ли эта сложная роль ей? Смотрит ли сейчас на нее брат? Пелена растекалась редкими сырыми соленьями. Конечно, Семнадцатый не хочет, чтобы его место забрали себе. Тем более, чтобы это сделала Косичка. Он дотрагивается до ее одежды, но все не может уцепиться, та несется так, будто от этой смертельной пляски ее освободят до конца дней. Когда малышка почувствовала, что свобода закончилась, тут же бросила цветастый сборный мяч. К несчастью, ее интеллекта хватает своевольничать. К счастью, ее меткости могут позавидовать. К большому сожалению – она попала. Все остановилось: ни драк, ни визгов, ни возни. Горн. Последний, кто хотя бы касался мяча, который был забит, является победителем. Кихенбан оглушительно взревел, разрывая на себе что только можно от счастья. — Своевольная сука! — не дав отдышаться чуть счастливой четырнадцатилетке, козлобородый выпалил из себя с крайней степенью неприятия обидную кличку. Семнадцатый ударил камнем в сторону головы. Опьяненный злобой, он даже не доходит умом, что делает. Рассекшаяся бровь опухла, по той же траектории появившаяся рана на верхней губе кололась. Она повернулась, о скулу проскользил все тот же камень, вклинился в нос. Кровь клокотала, меченая мгновенно вскипела. Подраться с Семнадцатым посреди санхейма, скажи ей об этом чуть раньше, она бы не поверила, ведь так убеждена, ибо Борода сказал. И ладно бы просто подраться – старший хочет убить. Агрессия на ненависть. Самозащита. Шрамированная врезалась в вербовщика, воткнула ему в глаза пальцы, и с животным удовольствием наблюдала за своим детищем, не воспринимая, как чужие ногти вцепились в плечи, столь глубоко, что все нервы выпрямлялись. — Когда тысячу раз говорят что ты рожден убивать, на тысячи первый ты показываешь зубы, — процедила новая кровь, а после открыла рот и вцепилась в шею старшего. Сводила челюсти, рвя плоть. Удары в спину и бока остро ощущались, но все исчезнет, стоит потерпеть еще немного. Свежая жизненная сила была такой же, как обыкновенная вода в душевой. Она тяжело выдыхала, плотно удерживая во рту нежнейшее человеческое мясо. Культура терпеть любое дерьмо воздвигнута в абсолют, главное тренировать с самого младенчества, и тогда даже не страшно за тело. В конце концов, перестал дергаться вербовщик с цепочкой. Девчонка просто села. Боль во рту, сладко от жажды и только что прошедшего случайно гневного всплеска. В висках стучало пуще, чем в грудине. Дзынь. Дзынь. Наверное, взглянуть со стороны, то она бы вся содрогалась под эти отзвуки. Вырвался рев, рвавший глотку, стоило меченой посмотреть на союзников. Они стояли в ужасе, а сейчас вновь ликовали. Да, подумаешь, еще один безымянный парень сдох. Девятьсот девяносто четвертая не почувствовала радости от того, что отмстила самым свирепым образом. Но команда выиграла, она еще будет жить, до следующего санхейма точно. Трепет охватил ее, и она улыбнулась уголками губ. Косичка сеяла в себе надежду, что кровник ею гордится. Хотя, даже не помнит, как его зовут.