Хальбгот: Дорога в огонь

После санхейма каждого игрока осматривают в лазарете. Новая кровь загремела на койку, пыхтела и дулась, но не пыталась уйти от очередной процедуры заживления. От нее попросту все внутри ходуном, зато действенна. Лучше потерпеть лечение фокусами родом из Востокса, чем щеголять с переломами и трещинами. Удивительно, как в таком состоянии вообще можно продолжать забег? Тем же вопросом задаются последователи бога Айр, пытливо осматривая меченых. В мыслях пробегала тень ужаса перед разговором с учителем. Охранник кихенбана, держа в руках пачку бумаг, нечитаемыми красными визорами выискивал игроков. Оглушенная грядущим, кроха не сразу поняла, что около ее койки стоит клеврет. Вскочила она чуть ли не на стенку, сжимаясь. Эти бронированные машины обычно никого не трогают, и подходят к меченым в трех случаях: убийство другого меченого, неадекватное поведение, смерть. Все же, меченым категорически запрещается устранять себе подобных вне санхейма. Несмотря на это есть рукодельники, создающие заточки и другие вещи для летального назначения. Использовать готовое оружие, даже в период игр, нельзя, а те все равно делают всякое. Клеврет неловко перебирал бумаги, поглядывая то на них, то на четырнадцатилетку, что-то бурча себе самому. — Не бойся, я не обижу тебя, — судя по голосу, недавний курсант попытался облегчить чужой нервоз, но это только усугубило ситуацию. Хотя по интонации он улыбался. Регулярно говорят, что не обидят, но почему-то это делают. Люди – твари. Клеврет удивленно окнул. — Кхм-кхм, — рефлекторно прикрыв рот, хотя в этом не было смысла из-за противогаза, он выпрямился. Похоже, что подготовку этот работник проходил в Централе. Манеры те же. — Вследствие ежегодной игры девятьсот девяносто четвертому номеру назначается шестьсот девяносто седьмой порядковый номер. Исходя из событий последнего матча санхейма и опираясь на кодекс роли санхейма, девятьсот девяносто четвертому номеру, ныне шестьсот девяносто седьмой номер, присуждается роль первого игрока. В соответствии кодексу роли санхейма, роль первого игрока вступает в действие, как только шестьсот девяносто седьмой номер достигнет возраста шестнадцати лет, до этого присуждается роль второго игрока. Официально-деловой стиль речи прервался, а перепуганный ребенок смотрел на окуляры в искреннем недоумении. — Ох, извини, я уже с привычки, — растерялся охранник, виновато опустив руки с бюрократическими заморочками и голову следом. — Ты поняла меня? Шестьсот девяносто седьмая сильно закивала. — Тебе очень плохо дается лечение, все уже давно вышли. Как тебя зовут? — Косичка, — робко выдавила девочка. Клеврет тяжело вздохнул и осмотрел всю палату. Бронированный сжал в пальцах папку, затем вернул взор на ребенка. Тихо заговорил. — Косичка, твои… успехи, они помогут тебе продвинуться дальше. Спроси у своих. А лучше переходи в другую фракцию. Я скажу лекарям, чтобы тебе принесли пищевой концентрат. Фюер им хецзен. Последнюю фразу девочка проговорила, так же чисто, как и сам охранник, когда тот сделал пару шагов к выходу. Оглянувшись, кивнул, и вновь грузно отчеканил, скрывшись за поворотом. Покалеченная душа и тело посмотрела на свои руки, затем грохнулась на койку. Ее воспоминания были четки в ощущениях и отзывались мурашками. Возвращаться в прошлое приятно, жаль только лиц не видно. Незнакомый потолок изменялся в иное, образы носились наяву. Мозговая активность смаковала каждый всплеск чувств, заглушая их, выдавая отголоски и нарастающую безвременную грусть. Порочная динамика хлестала и острила, пока не заблестел красный. Вытянутые перед собой руки трепетали и покрылись сеткой вен, а набат двигателя бренной оболочки влился в оторопь. Ожоги на секунду заболели. Сколько меченая так пролежала? Похоже, ветер в голове попутным никогда не бывает. — Как, Брендова борода, она смогла прогрызть шею? — один из работников возмутился где-то в коридоре. — Учитывая особенности любых детей Централя, я не удивлена, — намного спокойнее ответила дама главнее. — Острые зубы ведь страшилка времен черного снега! — Ты действительно думаешь, что поговорка «Голубоглаза задобрить – травы не давать» была придумана просто так, мой южный друг? Взрослая женщина и юный травник показались, шестьсот девяносто седьмая села на койку и чуть наклонила голову в бок. — Ох, по ней и не скажешь, что она это сделала, — обескураженно выдавил из себя лекарь. — Моя хорошая, я проверю твои зубы, ничего страшного делать не буду, — по-бабулечьи сказала пришедшая. Толстобровка поморгала несколько раз и еле кивнула и разинула пасть, как только могла. — Видишь, Кипатли, зубы совершенно другие? — вдумчиво осматривала тетка, используя нечто магичное, чтоб указательные пальцы светились. — Тетушка, так они ведь похожи на обычные. — Присмотрись, болван, чему ты вообще учился? — Ну, передние зубы точно ведь как у обычного человека… — Пара передних? Остальное тебя не смущает? Созданы же рвать, очень специфичные зубы. — Получается, что это аномалия, ведь с такими зубьями тяжело? Хотя и не прямо как у хищника… — Как видишь, щеки всегда повреждаются, губы часто кровят… Зато таким детям удобно есть мясную продукцию. Челюсть не всегда подходит для сыроедства, тем не менее, ашханы уж сколько с этим живут, — диалог был продолжительный, но хотя бы ото рта девчонки отстали. Она сжала его и в непонимании стала смотреть то на одного горе-ученого, то на другого, слегка приподняв одну бровь. – Красавица, мы не будем пилить тебе зубы, тебе они все равно пригодятся. Последнее милосердная сестра проговорила расстроенно. — У нас почти нет растительности, — тихо вставила свое мнение шрамированная. Она уставилась в пол, будто действительно в чем-то провинилась. — Да, в отличие от этих снобов цвета шишки, — хмыкнула дама. — Вообще-то благородный обсидиановый, тетушка, — обиделся юный представитель Югса. Недолгое молчание было ради подачи, как говорил клеврет, пищевого концентрата. Глубокая деревянная тарелка была выхвачена и зубья вцепились в нее, словно та часть рациона. Южанин отшатнулся. Ошарашенный он почувствовал, как рука мудрой тетушки была мягко положена ему на плечо. — Со временем ты привыкнешь. Меченая пыталась проглотить все залпом, но давилась и выходило обратно все, что не влезало. Торопливость сопровождалась рычанием, спазмическими рукоплесканиями, где сухожилия ладоней были натянуты, как струны чудесных инструментов. Несмотря на всю свою мощь, это все еще маленький ребенок, у которого забирают еду время от времени. Это, конечно, не голодовка длинной в недели, но несколько дней без еды – обыкновенная история кихенбанского чада. Не всегда удается дать отпор старшим меченым. Тарелка была выхвачена, стоило маленькому зверю начать вылизывать деревяшку. Умелый щелбан от тетки заставил девчонку понуриться. — Твои переломы восстановлены, голубоглазка, чуть-чуть посидишь еще, и можешь гулять. Помрачнела Косичка. Почему-то ей было не так страшно идти на игры, как идти к Мише. Гремучей скрипкой ей играло по внутренностям, стоило ей подумать, что она оплошала и виновата перед ним. И, все же, ей есть что сказать. Прорабатывая диалог, она высчитала все варианты, запомнить правда удалось не все, хотя на языке они вертелись. Первым же делом все пошло не по плану, когда бородатый наставник выгнал всех из комнаты стаи. Озноб хватанул за пятки и прошелся по всему тельцу, малютка с выпученными глазами смотрела на возвышающуюся фигуру, вытянувшую руку перед собой. Гигант до дрожи сжимал знакомую цепочку, загрязненную от недавних игр. Похоже, ее уже никто не почистит. Взгляд пробегался по каждой незамеченной детали, тем более по маленькому кружочку с кнопкой. Кажется, такие вещи любили дарить родители детям, дабы те помнили о них, где бы те ни были. Шестьсот девяносто седьмая проглотила в себя все в горле начала, извинения и особо драматичные обороты. — Я тебе, блять, что говорил? — его безучастность в тоне дернула ухо девчонке. — Да я… — хотела взять себя в руки, да дернулась. — Я тебе, блять, что говорил!? — крикнул он свирепым медведем. — Мстительность полная дрянь, ты вообще меня не слышала? Пусть он был полным пидором, но он этого не заслуживал! Ты почувствовала себя хоть на капельку счастливей после этого? А!? Хули ты встала как вкопанная, когда пригвоздили язык в жопу засунула!? Каждый раз… Почему-то когда есть возможность выговориться она просто стояла и сознанием летала аэропланом в пространстве за облаками. Оглушило, будто в ухо ударило. Наедине с молчанием ягнят, как-то само собой слезы стали катиться. — …я знаю что вы дружили, но он чего только со мной сделать не хотел когда я вырасту, лапы свои ко мне даже щас тянул, — всхлипывая, когда появились мысли, шрамированная истерично поделилась. — Он тебя только бил, идиотка! Ей мало лет. Понять, что для доверия нужна вечность, а для разочарования мига, ей удалось несколько раз. Это уже правило, даже не совпадение. Дзынь. Дзынь. Острое из себя можно вытащить, а обидных слов не достанешь. Миша может много знать, но не все. А малютка явно больше про себя знает. Воротило сильнее любого водоворота. По мозгам чувства бьют всегда мощнее. Крошка не отметила, что при выходе дзыньканье было самым четким за все время. Стоять под кипятком и согнуться ракушкой к самому полу казалось лучшей идеей заполнить пытливый до оскорблений и самокопаний ум. Косичка как-то спрашивала у брата, каково чувство обиды. Такое лютое, что даже синонимов не найдется. Тогда ответов никто не дал. Шестьсот девяносто седьмая ответила бы сама себе. Это как сердце вырывают и дарят крапивным кустам. Прокалывается иглами, тонкими, крепкими, колкими. А то дышит без возможности вдохнуть, бесперебойно стуча в пыли от земли и неспешно останавливается. Влетевшие в бессознательном слова рыли туннели, вызывали вспышки фундаментально разных эмоций. Меченая сжимала волосы, пытаясь вытянуть себя из порочного круга возращений назад. Саможорство – глубоко впитываемый яд, каждый раз еще и еще, еще и еще, при воздействии которого теряешь гнев, утрачиваешь контроль. Путь в никуда, бездумность, тотальное моральное изнасилование себя самого. «Тебе нужно играть», вырвалось из череды неясных логических цепочек фраза. Четкий удар в плитку, та треснула точно так же, как и костяшка. Эта фраза звучала не как у кровника. Только язык силы. Только животные повадки. Только дом Кихенбан. Пройти свой трип от рая до ада, от боли до чуда. Тренировки стали ежедневны, ночи еще холоднее и непонятливее, ведь более никакой стаи. Зеваки чесали затылок, стоило малорослой центральской девчушке взять камни и тягать их по-всякому. Посещение круга позора для самых маленьких и самых инфантильных тоже было частой практикой, как и хождение в лазарет после томительной мордобойни. Разговаривать в Кихенбане бесполезно. Тут одни собаки, бешеные своры, не пересчитать. Кулаки дают удивительную силу заткнуть кого-нибудь. Сухие звуки выбитых суставов, опухшие ткани лица, стиснутые крики, тлеющие угли на костяшках. Хочешь – платишь. Проигрывать часто – позорище, редко удается сохранить капельку достоинства и ухмыляться. После такого остается только стирать с себя кровь одеждой, пытаясь снять корки усохшей жизненной силы, смешанной со злыми слезами, и идти дальше. Это такое увлечение – колотить что попадется: стены, редкие двери, землю, свой мозг, чужие туши. С победами радость стирается, превращается в тяжелую клячу, которую двигать – заезженная рутина. Зарядить кому-нибудь в глаз и подбить его, выбить из статичной позиции челюсть, выдернуть волосы, вдарить что есть силы промеж ног, заставить жевать собственные же зубы – это ничто. Как доказать, что ты не в самом низу пищевой цепочки? Перекати-поле на саванне разума крутится быстрее, когда вмешиваются багровые рыцари, сдавливая горло дубиной. Иногда кажется, что это выдуманная картинка, но все чаще это становилось все реальнее: тонкие и плотные орудия, голая сталь или орудия обтянуты кожей, или встречается нарукавник, ткань которого не прокусывалась, как бы сильно челюсть не сжимала и не пыталась распилить. Зализав раны, Косичка вдруг поняла одну важную вещь: ты становишься сильнее в мгновения, когда что-то пытается сломать тебя еще больше. Красная нефть это признак победы, это нужно добывать, чтобы быть сильнее. Сильнее – ветвистые напоминания в виде шрамов. Ненависть – жизненная позиция, постоянно изматывающая и закаляющая. Сильнее – однотонные цвета. Ненависть – забыть лица. Сильнее. Ненависть. Все смешалось в рвущую крышу мигрень. Ненависть должна быть сильнее, чтобы не было так по-настоящему больно. Какая должна быть причина для ненависти? Н – вечно гуляющие глаза клевретов, дери их за все конечности, надзор. Е – цикличность бытия, еще. Н – зудящая заноза в виске, одиночество пребывания в Зверинце, никто. А – торжество разума, первенство над всем, агрессия. В – образ жизни, то, чего требует бесноватая душа, война. И – посещающие ночью видения и голоса, образы прошлого, накладывающиеся на настоящее, иллюзия. С – регулярное событие, обыкновение, ради чего вообще созданы игры меченых, смерть. Т – рукотворное безобразие, бетонное чудо света, апогей любых режимов, тюрьма. Ь – извращенный санхеймом наркотик, к которому все так тянутся, радость. Когда шрамированная лежала на полу и ей пнули в лоб, показался едва уловимый облик, у которого вместо лица было пятно, стираемое то закрывающимися глазами, то очередными выпадами противника, то возвращением в реальность. Эта тварь приходит в боях, снах, темноте. «Вспомни, чему я тебя учил, Пеплушка», говорит он мягко, гладя по голове когтями и утыкаясь в плечо. «Вспомни, о чем я тебе рассказывал, Пеплушка», продолжал он, поднимая за подбородок, куда в очередной раз влетало чем-нибудь тупым. Забыть человека, который учил выживанию, это то еще одиозное мышление. Естественно, это тульпа, ведь когда больно Косичке, то и фигура купалась в луже грязи, крови и пота. Когда крошку знобит от ужаса, он хрустит костяшками и злобно мычит, пытаясь что-то найти. Когда от сквозняка не спится – это явление встает и бьет что-нибудь руками и ногами, и орет, что есть мочи. Когда что-то обидело, то недочеловек обнимает со спины и гладит по голове. «Помни, о чем я тебя просил, Пеплушка», – часто проговаривает в приход нечто. Пеплушка, забытое прозвище, старается ответить на все это, но голова пустела с каждыми тяжелыми стычками с другими мечеными и охранниками. Протухший зноем воздух опоясывал голову и мешал сохранять фокус на врагах. Вокруг враги, холод и духота, зверье и ни одной души, что не была проколота. Очухиваться от кошмара из-за липкой ладони и бояться закрыть глаза из-за бессонницы противное и бестолковое занятие, поэтому легче бить в ответ на любое проявление уродства. На самом деле, очень просто причинять боль. А еще скучно выигрывать у заранее проигравших. Такое частое явление: драться не жалея себя, метко целя в самые желанные места. Нижние верхними, верхние нижними, всеми, друг другом, сами собой. Обкаченные пылью мешки, забитые во все щели корпуса Кихенбана. Проведя здесь почти два года, в шестьсот девяносто седьмой каждая батарлыга отросла заново. Когда ей в который раз бьют дубиной в спину, даже когда она уже упала, она видит перед собой образ со знакомым голосом, вопрошающий все то же самое. Отходняк честный на минуту. После унижающих действий в сторону парня, что на два года старше меченой, она все же вспоминает, что ей вклинивали в принципиальную бошку. Милосердие, доброта, любовь. Забивая до полусмерти несчастного, ее оттягивают зрители арены, пытающиеся успокоить. После такого зверства можно на минуту себя представить честным, представить чистым, представить искрой. На минуту всего. Но для чего? Она ничего не выучила. Да и чего учить, если такие качества совсем не предназначены для хорошей жизни в Зверинце? Это трагедия, когда ты действительно можешь вспомнить, что ты без подноготной, а потом сам себе стучишь несколько раз со дна. Или вообще выбиваешь все люки накопившейся желчью. Надо ведь ее куда-то выплескивать. Кто строил это место – гениальный извращенец: догадаться построить ад в раю… заслуживает уважения. Что такое уважение? — Эй, Косичка, — позвал кто-то слетевшего с катушек потенциального чемпиона игр. Дзыньканье, на которое так сосредоточилась на износ работающая шрамированная, исчезло и эхом окликалось в закромках. Рассиживалась она у стенки, залипая на временное состояние эмоциональной тупости. Глянув на окликнувшего, та наклонила голову в бок. Это какой-то знакомый, только вспомнить не может, откуда он. — Спорим, я тебя повалю? Она хмыкнула. — Мальчики всегда любят валить кого-нибудь, а? — отвернулась от собеседника. — Мне кажется тебе к парню какому, но не ко мне. — Ээ, я просто помахаться хочу! — покраснел очередной меченый. — Я не хочу, иди, гуляй, — махнула игрок, выразив в интонации откровенное неодобрение. И так камни тягала, выкрала пищевой концентрат по сговору, а теперь опять на арену? — Зассала? — Ну, если у тебя рот открывается, видимо, тебе уринотерапии не хватило, — ухмыльнулась меченая. Паренек сначала ничего не понял, потом начал кричать, когда от язвы уже и след простыл. Дать кому-нибудь по яйцам или выкинуть за грудки в общий зал, а потом сесть на его место рефлекторное до той степени, что мелкая просыпается в ужасе, думая, что она где-то, но не в коридоре у стенки сопит. Счастливое событие, когда удается отжать уголок и смаковать свое пребывание в проклятом мире, который создали какие-то совсем отбитые существа. Иногда можно договориться с клевретами и спать около них, это если у их величественных задниц настроение выше крыши клуба безымянных живых мертвецов. Проходя мимо стаи, отмеченной черной штуковиной чуть ли не на все лицо, шестьсот девяносто седьмая услышала диковинный вопрос: «у тебя какая мечта?». Поднимая килограммы на общей площадке, которых там навалом, чем в пустынной территории Кихенбана, остроухая думала, что бы она ответила, задай ей такой вопрос. Наверное, она бы не соврала, сказав, что все эти низшие хотелки полная ересь, и ее мечта – управлять поездом. Однако, однозначно сомкнуть свои мысли в единую структуру, которая и была эквивалентна ответу, голубоглазка не могла. И почему-то не думать о таких сложных вопросах тоже не могла себе позволить. Видимо, она из категории личностей, составная часть которых – мазохизм не физического, а умственного характера. Если вспомнить, то со всех бумаг в городах мелькали фразы: «Мечты есть двигатель прогресса», «Если у вас есть цели, то все возможно». В последнем, правда, было что-то еще, но иссохшие нейроны не восстанавливались. Тем более, именно туда каждый день кто-нибудь бьет. На самом деле, зачем вообще задавать вопросы? Живи себе спокойно, в исступлении смотри на мир, зачем эти вездесущие попытки понять как, что, зачем? Выкинув камень куда подальше, девчушка помотала головой, вытирая лоб тыльной стороной кисти. Сомневаться – признак ума. Сомневаться – обязательно. Ведь если не сомневаться, не ставить все ребрами, рассматривая со всех сторон, то не останется места развитию. В Зверинце развиваться в темпе тождественно успеху: никому не хочется остаться в таком быстром мире ничем. Если нет отзывчиво скорченных рож в твою сторону, то, кажется, с тобой что-то не так. Обыкновенные центральские дети, скорее всего, не думают ни о каких мечтах и целях всерьез. Гадюшник лопает все, что связано с нормальной жизнью и заставляет вырастать в образину с мозгом двадцатилетки, пока тело все еще в районе от четырнадцати до пятнадцати лет. Тем не менее, детская игра «отдубась или беги» работает лучше, чем выработка котелком варева из мыслей. Звон неизвестного предмета всегда от всего отвлекает, как и от глубоких размышлений. Самое странное – услышать его на общей площадке. Право, найти источник было не очень интересно. Скорее всего, шестьсот девяносто седьмой втащили б по самое не балуй, а потом выкинули на арену, стащив шорты. Общая площадка это местный аналог чего-то светлого: можно в некоторые дни попасть на аттракцион невиданной щедрости – появляется доступ к строго ограниченному лесному массиву. Где-то в предгорьях, с гектарами леса, можно увидеть солнце. Солнце, право, казалось большой лампой накаливания. Внутривенно лучи были не хуже самой легкой дури, которую гении кихенбанского мастерства превращают в нечто, похожее на сигару, особо любимую в мире за стенами санхейма. Такой косяк, конечно, девчонка не потребляла, но видела, как в эйфории высиживают свои задницы другие. Подпирать землю, дышать чудным свежим новообразованием и чихать от колкого хвойного намека, обожраться ягодами. Можно просто набивать себе рот пока совсем желудок болеть не будет. Эти мелкие шарики такие кислые, порой горькие и жгучие. Намного лучше, чем строить фабрику санхеймовых мемориалов, а потом с непониманием успокаивать работников, детей которых отправляют либо в одну, либо в другую сторону. В Зверинце весну встречают так, что кроны ампутируют. Лето встречают, вырезая каждого, кто приблизится к границам. За это время великая агрессия на все живое не спала, но хотя бы стала контролироваться. Хоть как-то. Основной плюс портального перехода не только сногсшибательная природа, которую видишь три пальца за год, но и существование там кооркарты. Короткий миг возможного обучения, а ведь его нужно с боем отбирать от таких же умников. Координаторы это гении, не понимаемые обществом. В общем, кратко таких называют просто: конченные. Страшное дело проходить мимо столпотворения вышибал – зашибут и глазом не моргнут. Приметив знакомого светловолосого парня, Косичка крутилась-вертелась, пытаясь пролезть сквозь непреодолимую стену. Координатор с заумным видом оглянулся, а завидев шестьсот девяносто седьмую засиял ярче любого магического всплеска. Он стал махать руками и толкать вышибал, давая тем самым проход мелкой. Оказавшись внутри круга, клуб особенных меченых со скептическим настроем смотрели, как повеселевший старшой с хихиканьем хлопал по плечу пока еще не выросшую язву. То по плечу стучал, то по спине, то вообще макушку ворошил. Невероятная улыбка озадачила так сильно, что засмущавшаяся меченая спрятала шею. — Заслуженный игрок первой роли, в рот мне ноги! — хохоча вдруг выдал координатор. — Ты чего заскочила? Видел твои успехи на арене, ничего, мы, центральские дети, опытом наученные: больше шишек – больше сил! — …А ты координатор для каких ролей? — Ах ты, хитрее любого нашей фракции! Я схавал все, что можно, поэтому я великолепный универсал, — похвастался паренек с взъерошенными волосами. — А кличут как? — недоверчиво уставилась прямо в глаза шестьсот девяносто седьмая. — Да так… ну… некоторые меня Зябликом зовут, ну типа, ящерка такая у нас же есть, смешная и светленькая, вот в честь нее, короче! — Ты буквально только что это придумал? — Не! Я похож на вруна? — Еще бы. Светловолосый кихенбанец увел глаза в сторону, а следом похлопал собеседницу по плечу. — Ладно, я знаю к чему это все идет, не зря мы все из красной фракции. Чего хочешь, Косичка? — Да так, расскажи про работу координаторов, — улыбнувшись уголками губ, проговорила спокойно шрамированная. Похлопав глазками, Зяблик вдруг заулыбался. — Точно, ты же теперь первый игрок, — улыбка пропала, и вместо шалопая во главе личности встал вдумчивый стратег санхейма. — Я, конечно, нагло наврал, что я великолепный универсал. Лучше всего я курирую игроков четвертой роли, чем обычно и занимаюсь, наверное, уже год эдак четвертый. Или пятый. Да хрен знает, я уже не считаю. Я тебе про азы свои объясню, но с кураторством игроков вторых и первых я тебе уже мало чем помогу. Говорливый напрягся и нахмурился, перестал что-либо говорить. Позже и вовсе перешел на шепот. — Лучше к Серчи сходить. Она у нас баба волевая, вы там сконтачитесь, наверное. Кароче, свои понты на нее по-умному примени, и будет тебе потенциальная информация, — он тыкнул на мгновение в сторону, где стояла коренная степная девица, возрастом не старше поясняющего. — Мне, если что, просто хочется не сдохнуть на этих играх, а ты живешь и не тужишь. Вместе отправят. Такое шоу выдала, тебя никогда не скинут хотя б в резервы. Зяблик хмыкнул и выпрямился, снова хлопнув по плечу, на этот раз сильнее всех предыдущих разов. — Кстати, ради чего тут так потеешь? А то все мелкаши обычно у стенки мнутся. — Да я просто жрать хочу, — буркнула мимолетно адреналиновая наркоманка. Хохот разошелся по всей глуши, вызвав интерес у пребывавших совсем неподалеку людей. Светловолосый смеялся так, что звякало в барабанных перепонках. Шестьсот девяносто седьмая лицо свое скукурузила до такой степени, что губа нижняя задрожала от напряжения. Учитывая условия питания, за каждый шматок жижи тут приходится драться, а это вызывает еще больше желания просто объесться и валяться ящерицей под лампой накаливания. — Это ты смешно выдала, — до слез просмеявшийся молодой человек вытер лицо. Зяблик производил впечатление забавного добряка, способного якшаться с тобой, но за этой милой личиной скрывался прагматичный и вечно думающий меченый. Грустно понимать, что человеку ты интересен только с точки зрения союзника, а не друга, к примеру. Винить за это его незачем. Шестьсот девяносто седьмой он нужен только чтобы принять знания, возможно умения и навыки, а потом забыть до самого санхейма. В лучшем случае, конечно, вообще с концами забыть, но это удовольствие из ряда вон выходящее. Парень педантично рассказывал о всех нюансах работы координатором. По сравнению с беготней санхейма стоять у кооркарты – особый вид извращения, где ты руководишь серыми, потными, влажными массами, что неистово отмирают от каких-либо событий во время матча. Учитывать природный рельеф, ловить всю информацию с полей, рассчитать скорость бега, и другие сложные вещи. За один день усвоить все, было равным сказать, что полярный медведь – это прямоугольный медведь после преобразования координат. Координаторы нелюди с той точки зрения, что им приходится учить самостоятельно всю подкорку кооркарты, ведь с помощью этого самые умелые могут подхватить вещание другой команды. Обычно этим занимается координатор всех координаторов. Это он так звучит важно, на деле просто сам по себе там что-то пытается вытащить. Получится – небывалый успех, можно сказать, автоматическая победа. Не получится – обычным способом всегда можно победить. Правда, нужно вовремя выхватить мяч, запинать до половины состава резервистов, а еще не умереть от нехватки кислорода или болевого шока от изнеможения ног. Гении картографии знают стратегий больше, чем голов в комплексе. Не всегда про все помнят, но кому это нужно, если есть обкатанные, стабильно работающие идеи? Стратегия Кихенбана – бей, беги, снова бей, по возможности беги. Принципиальное уничтожение противника самое лучшее, что могли придумать эти неотесанные болваны, которые порой двух слов связать не могут. В любом случае, зло – маленькое развлечение в выходные, а во время санхейма это обыкновенная часть программы, без которой никак. Добавкой к забитому мясу становится брусничный соус из сокомандников, а вишенкой на ложном торте – колкие ругательства координаторов, какие они замечательные, а без них никакой бы победы не было. Умники всегда бесят. Вариантов избить все живое в игре великое множество, и, самое главное, все рабочие. Если учитывать все нюансы. Из поколения в поколения передаются знания о правилах и возможностях во время тех или иных событий. Конечно, все до начала остросюжетного сериала, для жителей вне стен Зверинца, выучить можно максимум азы, но в целом с этим жить проще. Собраться с духом сложнее, чем залить сухую черепушку галлонами полезной информации. Надо поговорить вообще с совершенно неизвестным меченым, и добиться от него того, что тебе нужно. Немыслимо! — Эм, — неловко начала шестьсот девяносто седьмая, смотря на возвышающуюся фигуру девушки, грудь у которой была больше, чем ее голова. Пытаться рассмотреть ее настоящие глаза затруднительно ввиду такого чудесного препятствия. — Это ты Серчи? — А ты кто? — неприветливо гаркнула степнячка. — Косичка, — игнорируя явное нежелание разговора, голубоглазая хотела сказать что-то еще, но ее заткнули выпадом. — Мне неинтересно с мелкими возиться, — подытожила Серчи, плюнув себе под ноги. Удивительно, что слюна прилетела на землю, а не ей на торчащие выпуклости тела. — Ты, блять, хавальник свой подуспокой и меня выслушай, — удивительно спокойно прорычала девчонка, вызвав крайнюю степень оксюморона чувств у человека, который ей нужен больше, чем спокойный сон. — Ты что сказала? — Хавальник завали, вот что. Я буду долбить тебе мозг, пока мы не договоримся, либо буду тебя пиздить, ты не хочешь пойти на компромисс? — самоуверенности шестьсот девяносто седьмой не занимать. — Настолько выебистого малыша я еще не видела… — Ты в шары долбишься что ли? Я уже на второй санхейм пойду, пока ты, гнида черножопая, в резерве сидишь уже который год. — Э, Самсан, выплюй отсюда эту козявку, больно надоедливая. Самсан был колоритен своим опухшим телосложением. Видимо, ему скармливают все пищевые концентраты, которые были выблеваны после выяснений отношений. Дело пахло керосином. Кихенбанская разборка всегда заканчивалось одним и тем же: избиением младенца постарше или помладше. К большому счастью, шестьсот девяносто седьмую впечатали в землю несколько раз, да так, чтоб ее и поела. Впрочем, если найти там червей, то неплохая закуска получается. Самсан был удивительно стойкий своим наплывом. Жир вокруг органов настолько крут, что выдерживает любой удар в голову. Высиживая с набитым лицом и парой вывихов, которые приходилось вправлять самостоятельно, хотя бы чтоб дойти до лекаря, толстобровка дергала ушами на любое хмыканье, предполагая, что это в ее сторону. Долбиться лбом об стену в течение недели было принципиальным решением: сломается стенка или все-таки лоб? Чужие насмешки придавали еще больше злости кулакам, дабы вывести огромный дерущийся мешок до состояния взбитых сливок. Возможно, был вариант, до которого смутная душонка догадаться не могла ввиду своей узколобости. Но кулаки это же так просто. Когда Зяблик хотел дать наводку и похлопать по плечу в очередной раз, то был послан куда подальше и еще чуть культяпку не вывихнули. Страшное это дело – к малолеткам подрастающим подходить. Самсан упал замертво, не устояв перед обворожительной одиозностью. Наступив ему на голову, медленно втаптывая в грязь, Косичка чуть приподняв голову смотрела на Серчи. Серчи, в свою очередь, точно так же смотрела на Косичку, только с тем отличием, что напряглась она больше всех присутствующих координаторов. Неприятная черта самого отбитого кихенбанца – долго смотреть в глаза. Что, интересно, видят люди, когда смотрят так в глаза шестьсот девяносто седьмой? Может, сильную личность? Или просто видят в них голубое нечто? Степнячка почесала шею и отвела взгляд, затем нервно хмыкнула. — Ладно, ты упертее любой скотины. Чего ты хочешь? — Как насчет заняться делом, которое ты будешь ненавидеть всю оставшуюся жизнь? — Я тебе понравилась что ли? — смутившаяся желтокожая девчонка похлопала глазами несколько раз. — Понятно, с маленькими ты уже пробовала. Ты будешь учить меня, пока от словесного поноса и попыток прояснить мне самое главное жопа не отвалится, — тихо говорила шрамированная, улыбаясь шире с каждым словом. — По бумажкам я уже игрок первой роли. А ты сделаешь из меня по фактам первым. Договорились, Серчи? Толстобровка демонстративно жестко гладила ногой голову павшего здоровяка после слов о договоре. Серчи – очередная крыса, которая много думает, но ничего не делает, чтобы чего-то из себя представлять. Конечно, она согласится. Такие боятся любого чиха от тех, кто хоть на миллиметрик шире или выше их мерзкохвостого величества. Доводы и советы резервистки вытягивались кулаками и вопросами, заданными с точностью хирурга. Ежечасная ругань была полезной с точки зрения выплеска стресса и эквивалентна лучшему объяснению, как вообще работает первый игрок. Почему-то в этот момент головы работают лучше. Информацию подают и усваивают, а не только бесятся, к примеру. Быть первым – выстрелить себе в ногу: нужно следить за всеми, самому не подводить при этом, и со всем рядом нужно держать мысли о стратегии вражеских команд. Старшая по поводу и без подтрунивает шестьсот девяносто седьмую: не хочет ли она передумать и сменить роль? И, честно говоря, здравый вопрос. И чем больше он прогоняется, тем больше выпячивается твердый и четкий ответ: «Нет, патлатая крыса». Почему-то именно в момент обучения по наитию пришел важный факт: с силой приходит высочайшая ответственность. И эти две переменные тождественны друг другу, неразрывны. Этакая константа мироздания. Ответственность звучит страшно буквально самим словом. Уметь взвалить на себя непосильную ношу и тащить ее, не падать духом, а еще рожу держать важную – серьезное искусство. Да и вообще, какие сомнения, если уж захотелось стать величайшим консументом? Близится пятнадцатилетие, но ощущение времени пропало. Синдром вечно бегающего хомяка, сбивающий желание всматриваться в лишнее. Плевать уже, сколько там осталось. У доброго клеврета удалось узнать, когда закроют портал. Зяблик подкинул на сосну и с визгливым смехом убежал. От особого желания шлепнуться с высоты шестьсот девяносто седьмая залезла на самую верхушку кроны, и испугалась не хуже самого санхейма: ветер дул, стараясь скосить весь лес. Могла, в принципе, догадаться, что не стоило так делать. Но принимать заведомо худшие решения очень весело! Воздух вдали от основной территории Централя не обогащен пеплом и смрадом разложения пород, идущих в эксплуатацию. Аж задыхаешься. Вообще на вершине страшно: ты такой неокрепший, смотришь на всех, муравьишек. А на тебе столько глаз, жрут тебя заживо. Тяжело дышишь, смотришь в ответ, а хочется как-то убежать, или же стать таким же маленьким, незаметным. Но есть одна большая разница: ты видишь вершины гор, моря, куда все несутся. А они видят в тебе только угрозу и взрываются от злости, стараясь прогрызть толстую кожу. Твой шаг вправо, шаг влево, автоматически расценивается, вызывает бешеную реакцию. Оступишься – кожа слезет, глаза с языком вырвут, мышцы по лоскутам заберут себе. Чем больше высота – тем больнее падать. Нужна ли такая ответственность? Вдаль взирать ощущения совершенно не те, как в фантазиях. Земля под девчонкой была очень далеко, ветер старался сбить. Странное ощущение беспомощности ударило в череп и сводило челюсть. В санхейме ты хоть как-то влияешь на всю историю матча. Это был последний день открытого портала. После такого стресса острая сухость расползалась по горлу, а выпить кристально чистой воды можно только из крана туалета или душа. Душ обломался само собой: какие-то технические работы. Краны меняют, наверное. Шестьсот девяносто седьмая тяжело смотрела на дверь туалета достаточно долго, по крайней мере, это можно понять по количеству прошедших людей. Туалет в Кихенбане место проклятое. Открыть дверь, не обращать внимания на мокрые звуки и стоны, идти спокойно и пить из первого попавшегося краника, убежать и забыть. Кому-то надо просто утолить жажду. Кто повзрослее, тот нуждается сбавить градус напряжения друг с другом. Противно. Когда меченая зашла, то увидела парня, лежащего в крови на полу у стенки визави. Челюсть отвисла, тело приняло неестественный кукольный вид, а в глазах не было совершенно никакой мозговой активности. Судя по рукам и лежащему лезвию, что как островок расположился среди багряного, человек просто не выдержал. Проходившие мимо клевреты заметили мертвеца и ринулись хватать только зашедшую девчонку и осматривать случившееся. Спустя минуту ее все же отпустили, очевидно, что она слишком чиста для убийства. — Не поперек, не ложный, — сухо выдавил охранник, помотав головой. — Девчонка побелела, — женский голос вырвался из под металла и ткани. — Дай аммиак, — тот же мужчина проговорил это, продолжая осматривать труп. Ватка была мигом преподнесена к носу, резкий запах заставил одернуться и опрокинуть голову, лишь бы не вдыхать эту дрянь еще раз. Шестьсот девяносто седьмая открыла рот и смотрела на эту ватку, как на самое ужасное, что происходило в ее жизни. — Его убили? — вдруг задалась вопросом голубоглазая. — Это преднамеренное прекращение собственной жизни, самоубийство, — женщина убрала аммиак и посмотрела на умершего, а потом снова на девчонку. — Делай что хотела и вали. Механически шрамированная включила воду, пила, пока ей не показалось достаточно, и не смотря на самоубийцу, отправилась на выход. Ей даже в голову не приходило, что можно взять и лишить себя жизни. Добровольно. Чего она вообще не насмотрелась, почему на нее это произвело такое впечатление? Шестьсот девяносто седьмая ночь не спала. А то и не одну. Вертелось все в голове: это парню можно сочувствовать, что он совсем отчаялся, или все же он просто слабак? Наверное, чтобы совсем крыша не сгорела, надо придумать, ради чего вообще происходит борьба. Борьба ради борьбы звучит не так хорошо, как борьба ради чего-то великого. Что может быть великое в жизни? Поедая очередной пищевой концентрат под симфонию тупых ударов о других меченых, мелкая так ничего и не решила. На самом деле, с тягой резины времени, памятования об этом событии стирались центростремительным ускорением, а выводы рефлексии устойчиво обрамили себя кирпичами. Вокруг суета от грядущего санхейма, он совсем не за горами, только руку протянуть и вот, снова игры меченых. Приятная пустая тишина с отзвуком чего-то звякающего. Шестьсот девяносто седьмая снова залипает на эти снующие вокруг тела без лиц. Поцелуи луны под глазами стали чем-то родным за эти два года. Ни пол, ни потолок, ничего не изменилось. Сколько в этом улье людей, мрачно стоящих и устало молчащих, бесславно умрут на этот раз? Жизнь – копия, ничем не запоминающаяся. Последние ночи пролетали за сновидениями. Кто-то разговаривает, тысячи голосов будоражат до самого костного мозга. Кто-то ведет непрерывно беседу, постоянно, неустанно испепеляет душу, ожидая в каждом таком сне ответ. Девчонка всегда подскакивает и начинает бить стену. Среди отголосков болтовни в каждом стуке отлетает один и тот же вопрос: «Зачем?». Он влетает глубже, куда-то в далекую галактику мыслительных процессов и оседает там, заполняя всю пустоту. Голоса после сна тише, но по ощущениям они не уходят. Просто что-то следит, ждет, не более. Отлеживаясь с очередным переломом, шестьсот девяносто седьмая смотрела в белизну палаты, ворочая запомнившееся. Нет пола, нет потолка, ибо крыша взлетела в облака, нет ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Воспоминания простых посиделок посещали мимолетно в дремоте. Раньше все было предельно просто. А теперь вопросы остаются без ответа. В общем то, риторические. Все неясно. Ни белого, ни черного, лишь градации серого. Отщипываются минуты того, что осталось вообще проживать. Когда ты малой и смотришь на странные дома, с горящими по вечерам окнами, думаешь, как же будет выглядеть будущее лет эдак через пять. Кто бы мог подумать, что через пять лет останутся только воспоминания о будущем. Жатва выбивает всю опору из под ног, давит скотским ужасом. В этот раз роль ответственная – вторая. Как первая, только урезанная версия. С доски выяснилось, что в команду с шрамированной попадает, Зяблик, и еще какие-то номера с прошлой игры. Скорее всего, это не те же люди, но выглядит отчасти забавно. На самом деле, хорошее оправдание для нервного хихиканья. Ожидание и неизвестность – гремучая смесь. В этот раз туалет был чист, ни трупаков, ни обжимающихся старших. Шестьсот девяносто седьмая не знает, в какой день недели скончается. Протекающий кран капал на нервы. Когда-нибудь веки закроются, станет темно. Ее, даже не отправляя к танатопрактику, запрут в деревянной братской могиле. Зверинец работает круглые сутки, происходит двадцать четыре часа мясорубки. Раз в год есть очередь в бесконечном количестве людей, оттуда они выходят разлагающимися баронами червей. Можно быть свирепее любого медведя-шатуна, можно быть добрее любой новоиспеченной матери, можно быть белым, черным, желтым, узкоглазым, великим, ничтожным, смелым и далеко не последним. И по итогу стать королем червей. Надо вновь встать пугалом в поле, потому что нужно играть. Нужно играть. Надо. Обязана. Должна. Шестьсот девяносто седьмая ударила зеркало напротив себя, разломав его на крошки разных вариаций.