Хальбгот: Дорога в огонь

Отдирая кулак, девчонка всматривалась в несколько собственных отражений. Отсчет, который давно закончился, снова пошел своим чередом. Два клеврета влетели в помещение, увидели истекающую кровью шестьсот двадцать вторую. Ей рассекли лоб. Какой-то умный парень умудрился сделать заточку и догадался с этим пойти на площадку. Случайный ренессанс разбавлялся непринужденным капаньем багрового цвета и разбитым зеркалом. Волшебная картинка ожила, стоило белокожей хмыкнуть и растянуть губы в отторгающей улыбке. — А вы долго, — ехидно вытащила меченая. — Опять разбито? — с негодованием побряцал железяка, заметно расслабившись. — Звон приятнее стонов в тишине, господин охранник, — она открыла кран, чтобы смыть хоть какую-то грязь и быстро отправилась на выход. Недоумевающие клевреты начали открывать хлипкие дверцы. Лазарет принял с распростертыми ругательствами. Шрамированная стала образом каждодневного утомительного действа, хоть в этом и есть доля лжи: она приходит сюда не каждый раз. Вошедшие в кожу осколки были оперативно вытащены, а оставшиеся зияющие раны залечены. После санхейма набежало маленьких ребят, которых тут же подобрали слепые и тупые дикие стаи. Исходя из настроения Кихенбана, прошло около двух дланей. За это время около тридцати раз не было еды в желудке. Выявлено пятнадцать случаев приставаний старших к друг другу. Семнадцать поражений из двухста столкновений на арене были утоплены в злобе от горя. Около шестидесяти парнишек и девчонок раздавились об бескомпромиссную и агрессивную шестьсот двадцать вторую. Точно в цель – сразу в лоб, где подобие мазута не отлипает, все равно остается точкой. Кто-то ведь пачкает трудяг. Какие-то недоумки свято верят, что Король червей сам к ним придет. Сам король никогда не спустится к какой-то челяди, будет пировать у себя и смотреть на скоморохов. Лучший способ вытащить секача из его гнездышка – вдарить по самые яйца его поросят. Неотъемлемым атрибутом секача являются: фундаментальная уверенность, опорная сила, непробиваемое самомнение. А еще, конечно же, страшная таинственность. На самом деле, найти некого крышующего всех черномазого не такая основная задача. Просто найти угол стало значительно сложнее: тут и там дети, коих стало больше, так еще и все стайные. Проклятые эластичные бинты всегда надо охранять от парней, которым так и надо их отобрать. От бега им, видите ли, соски натирает. С приходом какого-то излишне глупого биологического процесса, происходящего чуть ли не каждый месяц, шестьсот двадцать вторая тратила больше времени на заморочки, чтобы ничего не протекло на одежду. Лекари дали еще дополнительную вещь, которую пришлось вернуть из-за неимения таких форм грудей. Как была плоская, так и осталась. Впрочем, по словам травников, выпуклая грудь рано или поздно появится. Случайные разговоры девушек подтверждают опасения: неудобно с трясущимися желешками совершать любые действия. Плоскость превосходит любые иные варианты. Да и вообще-то у мальчиков тоже есть грудь, но почему-то им не выдают ткань под футболку. Порой такие мышцы умудряются нарастить, больше кулака. Хороший вопрос, конечно, как возможен такой рост. Наверное, мерзкая жижа не такая уж и плохая, раз в таких условиях идет рост организма. Смотря на некоторых волосатых ребят из Востокса, девчонка благодарит всех богов, что она почти не мешаный центральский ребенок. Страдают дальние родственники ее рода из-за еще большей потливости, да и воняют хуже бочки с очистителем. В душе было забавно наблюдать за пацаном, который по итогу резанул себе подмышечную ткань. Орал хлеще, чем дитя, которому ногу придавило поездом. А потом он орал еще больше, потому что резанул подбородок, затем грудь, а еще не мог достать участков на спине. По итогу бедолагу побили, ведь приставал ко всем. И так неловко мыться, так еще какой-то не прикрывшийся паренек пытается договориться, чтоб ты ему спину побрил. Наверное, такого рода торгашей каждый бы запинал в сливную дырку. Почему-то чем больше находишься в этом первородном бульоне, тем больше обращаешь внимания на такие мелочи. У твоего организма есть недостатки, у кого-то их еще больше. Меченая отметила, что в целом она выглядит крупной, но почему-то низкорослой. Когда-то бы ее забраковали в центральскую армию, а еще на выдачу замуж. В армию по причине низкого роста. Замуж потому что не по-женски это быть грознее мужа, эта традиция до сих пор существует. В любом случае, это какой-то там внешний мир, не касающийся проклятых отроду. Может, все-таки, она вырастит, и ее макушка далеко внизу это временное явление? Одно точно ясно – себя шрамированная видит хуже, чем остальные. Да и осматриваясь, пришла к тому, что стоит отрастить мышцы, раз слажена штанги тягать да людей убивать. Процесс стремительными шагами давно начался, но путь простирается далеко и надолго. Отходняк опосля арены ноюще клекотал в скуле. Неприятно, когда хватают голову и стегают об пол. Шестьсот двадцать вторая чесала затылок, шипя то ли на снующие туда-сюда мысли, то ли на выплескивающиеся в непонятном экстазе выкрики аренщиков. Наверное, лучше приходить биться, зная, что нужно. А то в итоге останешься с тем, чего крайне не хочется. Проглатывая свою же кровь и задевая пальцами в хлам разбитую губу, малышка заулыбалась. Зная завсегдатая, клевреты грозились отнести в единственный островок адекватности, но увидев отстраненность и заслышав через харканье чистую речь, решили не трогать. Суть этих бойцовских выкрутасов не в конечном результате. Итог это ничтожество перед великим пустым звуком, коим являются истерики на иных языках бытия. Послевкусие победы или поражения не приносило каких-то эмоций, не убирало насущные проблемы. Иногда белокожая вытаскивает из себя очередной резонный вопрос, и в очередной раз не дает себе ответа. Иногда эго визжит ради хоть какого-то тонуса и скользит среди потных обывателей Кихенбана. Одноразовые друзья в порыве безупречного крышесноса втемяшивают, что страх сломать себе что-нибудь нужно преодолеть. Ценность жизни – боль. Боль – ощущение жизни. Заглушать побоищем зудящую душу занозу – тупейшая история. Шестьсот двадцать вторая, как маленькая девочка, жалеет, мол, сделала что-то неправильно. Отбилась от стаи. Перфоманс инфантильности, не более. Столько прожила, а метод подстраивания под других работает через пятую точку. Каждый день всаживать кулак меж глаз. Бежать, пока мышцы не станут состоять из раскаленных коренных пород, а в жилах не останется ничего, кроме кислоты, и после этого бежать дальше. Хотелось дышать дымом фабрик, где совокупляются люди, механизмы и магия, затем рожающие технику ради некого прогресса. Хотелось еще пойти и разрушить все чудеса света, засунуть в рот все энерго-камни очевидцам. А еще выбить мозги тем, кто сходится ради спасения своего вида. Ведь из-за такого союза родилась она. На самом деле, после драки все звучит слишком тихо. Кто-то по головам ходит? Да и плевать. Кто-то поедающе на тебя смотрит? Да и плевать. Можно справиться со всем. Ведь слышно дзыньканье. Нет правил, учителей, примеров для подражания. Варишься в собственном соку. Забил на все и играй. Забей и играй. Забей. Играй. Забей. Играй. Мировоззрение шестьсот двадцать второй состоит в любых моментах, где можно сдохнуть бешеной собакой или безразличным ленивцем. Незаживающая трагедия в том, что этого никогда не происходит. Это напоминает абсурдное колесо сансары. В общем целом, девочка, у которой нет имени, свою жизнь страшно презирает. Мутный сон был сборищем кошмаров, беседой с бошкой, мимолетной пробежкой по воспоминаниям. Можно ли проснуться в другом месте? Иногда приятно думать, как засыпаешь, и просыпаешься совершенно другим человеком. Но можно говорить спасибо богам хотя бы за то, что имеется возможность просыпаться. Впрочем, о каком сне идет речь, если существует бессонница? Самое лучшее состояние - ни бодрый, ни вялый. Нормально спать только для нормальных людей. Душевно-физично больным спать не положено. Из ящика, где транслируется санхейм, в свое время вещали о том, как однажды можно стать великим: актером, инженером, ученым. Но это не светит, если ты не такой. Ты не такой, поэтому должен сдохнуть. Идеология, что непохожих надо резать – феноменально бесящая дрянь. Сколько таких гениальных, сильнейших, совершенных, так же сидящих около стенки с открытым ртом от исступления солевого эфекта, ожидающих стать испражнениями червей? Это жизнь, одна такая, другой не будет. С каждой минутой она становится короче. Встань и сделай что-нибудь. Развяжи язык и затей драку. Прекращай от страха онанировать, не важно, физически свою фасолину или морально свой маленький мозг. Бросай думать о том, чем не надо думать. Получи боль, докажи, что жив. Пока есть возможность жить – беги сломя голову, получай шрамы. Потом будет поздно. Лучше захлебываться слезами и быть с красными глазами весь оставшийся день, чем прийти к забвению: хоть что-то лучше, чем ничего. Отдубасив очередного ребенка, шестьсот двадцать вторая скатилась по стенке. Правда, через какое-то время ее повели за ухо в неизвестную сторону. Казалось бы, куда тут идти? Отбрыкиваясь от незнакомца, девчонка хотела возмутиться громче любой грозы, но накинувшаяся армада заставила погрузиться в принудительный сон. Пелена тьмы отступила, сознание посетило светлый ум в темной комнате, маленький сгусток света был в углу и освещал не все. Тело ощущало холодный ровный бетон, а вот щеки нет. Касаясь своей щеки, девчонка ощутила касание только пальцами. Странная атрофия, нервы стали кашей. Открывая рот, пытаясь почувствовать мышцы, отозвалась только часть лица. Неспешно переваливаясь с бока на бок, меченая старалась сесть на не отбитые ягодицы. Вытянутые вертикально ведра с накапавшей на них смолой окружали человека, широта плеч которого могла уместить двух мужчин. Туча мышц и повышенное оволосение болдыря, взявшего больше от степей, напоминали о вепрях. Центральские люди, видимо, были большими младенцами, настолько гладкие, что аж сверкают. — У вас, взрослых, прикол такой слабаков защищать? Вы забываете, где мы находимся? — на удивление, четко рычала шестьсот двадцать вторая, щупая одубевшею щеку. Хряк развернулся: из Пустыря, смешанный с вонючками Востокса. Щурился на один глаз, с легкой щетиной, а сам на морду не такой уж и страшный. Как-то излишне за собой ухаживает, прическа короткая, зато пафосная: шевелюра не больше сантиметра, вниз уходит, чуть ли не выпиливаясь под ноль. Резковато, агрессивно, доброе лицо иллюзией одной гребаной прически становится острее. Явно себя любит. Заляпанная чернотой красная футболка не сильно скрывала шрам от проклятия, этот, на вскидку, двадцати с чем-то летний мужик, являлся обыкновенным проклятым: получил метку позже среднестатистического значения. Степнятский кабан обворожительно давил лыбу. Удивительно, что такой бугай в Кихенбане. — Прости, я немного нервничаю, — переминал себе огромные ладони черноволосый. — Мне сказали, что ты сильно брыкалась, поэтому тебя на время отключили. К сожалению, тебя потрепали… Заляпанный мазутом говорил теплым ветром под кожу, мягкость его тона не сочеталась с оболочкой. — Дедуль, мне похуй, я в который раз спихиваю мелкаша поспать хотя бы пару часов, и на меня налетает стадо баранов выносить меня своими рогами! — злобно делилась белоснежная, вставая на ноги. — Понимаю, мои ученики попадали в лазарет на удивительно долгие сроки, в течение многих пальцев. Мне было не до этого, пока ситуация не стала угрожать моему положению. Мы можем договориться, чтоб ты не трогала моих малышей, у коих черный нос или лоб? — Меня ваще не парит, какие там положения, не положения, ты вообще кто и что за черные носы, лбы, почему мне нужно с тобой договариваться? Меня отхуярили, а щас договариваться? — бурлила шестьсот двадцать вторая. — Когда ты доходишь до ступенек выше, тебе не нужно драться и адаптироваться. Социализация играет важнейшую роль: договоры, сотрудничество, уступки. Начинаешь думать не только о своей шкуре. Тебе решать, будешь ты что-то делать или нет, — чуть понизил голос неизвестный громила, растирая ладони. Девчонка приподняла бровь, начиная от момента с социализацией. Бред такой. В Кихенбане. Еле мотая головой, голубоглазая закрыла лицо дланью и громко вздохнула. Впрочем, а что она теряет? Ну не будет она бить конкретных, зато столько остального мяса. — В пень, не буду я их трогать, — опустила резко конечность шрамированная, еле покачиваясь. Собеседник вышел из своей маленькой обители. Слишком высокий для степняка, гены Востокса дали о себе знать. Он протянул руку, рефлекторно подросток схватил предплечье, готовясь ответить силой. Ее просто похлопали по плечу пару раз. Незнакомец улыбался, пытливо смотря в глаза. Ненавязчивая великодушность встретилась с непокорной злобой. Дуэль одними глазами. Тягучая пауза. Улыбка стала еще шире, чему-то обрадовался. Первым моргнул самый говорливый из всех встреченных кихенбанцев, затем тот чуть отошел. — Как тебя зовут? — Шестьсот двадцать вторая. — Это не имя. Как тебя зовут? В недоумении меченая посмотрела по сторонам. Такой тупой вопрос, а не вылезает из коробки ответа. Шарманка как-то не работает. — Косичка, — робко выдавила она. — Безымянная, — подытожил мужчина. Это впервые. Спрашивают имя. А ведь у нее действительно нет имени. Почему-то от этого простейшего диалога у девчонки все внутри в пятки свалилось. — Я Кудрат ыйн Хаш, первенец Сайны. Порядковый номер тринадцатый, — ни капли гордости в словах. — Ты Король червей? — Нравится твоя догадливость, — мягко произнес степняк. — Ты помнишь из чьего ты клана? — Клан? — В Централе, если мне не изменяет память, это фамилии. Какая твоя фамилия? Неожиданное мерзлое чувство пробежалось мурашками. — Я помню, помню, — затараторила вдруг девчонка. — Кольрауш. Кольрауш, да. Себе не веря, она делилась тем, что осталось от того времени, когда у нее была семья. Визави еле кивал головой. — Мне известен этот клан, — подкинул дров в разговор кабан. — Раз так, ты в курсе про математику? В висках грохотало хлеще труб с энергией. Нервоз встал комом в горле. — Я знаю вплоть до уравнения с двумя переменными, — дрожащий голос выдавал смешанные чувства ребенка. — Но кому это теперь надо… — Люди с диагональю на лице помогут тебе найти место, попроси их, и тебе предоставят его, — оборвал червивый, не жестоко, но все-таки оборвал. Серьезность пропала, и в неком воодушевлении Король червей хлопнул в ладоши, напугав собеседницу. Та аж подпрыгнула. — Из тебя бы мог выйти отличный инженер, раз смогла малышкой дойти до таких уравнений. Мне рассказывали о металлических быках без рогов, вмещающих в себя сотни человек. Работали на огромном куске, пропитанном энергией Бренда, выплевывали дым тысячи костров! — Степняки очень странно описывают поезд, — в непонятливости произнесла голубоглазая. — Поезд! Да! Я вспоминал это чудотворное существо, Централь искусны в создании самых смелых мечтаний! — восторженно лепетал здоровяк, садясь на одну из емкостей. В детском состоянии лыбился, обнажая зубы. Негромко шлепнул себя по колену, оставив там же руку. — Я слышал твою фамилию от моих родителей, твой родственник сделал какую-то вещь, ты случаем не знаешь? Толстобровка понурила голову. Взрослый кихенбанец вобрал воздуха и потупил виновато взгляд. — Ах, прости, — тут же засуетился хряк. — Я не хотел тебя задеть. Неловкое молчание. В крови бегала желчь с переменным ветром. Язык тела тринадцатого говорил о многом: к примеру, что он действительно был на взводе. Суетливое почесывание затылка и тяжелые вздохи с его стороны были открытым проявлением эмоций. Эмоции – проявление себя. Нет ничего постыдного в том, чтобы проявлять истинное «Я». Скорее всего, именно такой концепции жизни придерживается этот, по меркам санхейма, дедуля. Как его, такого искреннего, до сих пор земля носит? В противовес тринадцатому стоит шестьсот двадцать вторая: вся зажатая, покалеченная, не реагирующая на очередные капли крови изо рта, и совершенно не воспринимающая часть себя. Каждая мышца, над которой она имеет власть в данный промежуток времени, готова поршнями задвигаться и превратить кусок мяса в машину, выделяющую пот, энергию и чисто сердечную ненависть. Болезненное состояние невесомости, отсутствие реакции на внешние раздражители. Рассудок совокупляется с тревогой, девчонка облеплена восковой фигурой, передающей информацию, что за спиной стоит палач. Когтистый, сдавливающий шрам меченого. Страх парализовал. В какой-то момент она находит в себе силы дернуться и оглянуться, но вместо эфемерного губителя была пустота и тень. В таком маленьком, честном, человеческом диалоге, она нашла факт, сжирающий все щиты, выстраиваемые годами. Ад, это такое место, которое таковым не является. Ад – состояние внутри головы. В аффекте шрамированная сжала кулаки, через какое-то время глянула на рассевшегося Короля червей. — Почему ты вообще решил со мной поговорить? Договориться, услуги такие предложить. Добряк прям? — нуждалась она в диалоге. А еще она была готова поклясться, что позади мужчины промелькнуло что-то. Он поднял голову, почесал часть подбородка, что ближе к уху, чуть отвел взгляд. — Человек за год не набивает себе так руки и ноги. Твои шрамы говорят о нагрузках серьезнее, чем драки за место. Чем драки в стаях. Да и на арене отчасти. Следовательно, ты будешь играть на три головы выше основной массы. Да и уже два санхейма ты отыграла. Два! Будет третий! Сам бог Ори ликует огненному вихрю твоей души!.. У тебя уже был тот, кто взял тебя под крыло, очень жаль, что на площадке не нашел мой человек… — Тьфу, — словами лишь плюнула резко шестьсот двадцать вторая. — Этот мудак тупо вышвырнул и все. — Иногда нужно смириться с личной неприязнью и думать объективно, — его слова звучали так, будто он был обо всем в курсе. Девчонка напряглась. Миг тишины. — Из-за этого вербовщик упустил важный кадр. Кажется, все-таки ничего не знает. Он лисом улыбнулся. — Мне тоже не нравился семнадцатый, — степняк с вечно прищуренным глазом одним предложением заставил зрачки сузиться и выпучиться. С открытым ртом девчонка переживала взор хитреца. Все-таки есть разница между искренней улыбкой и такой, которая была у него сейчас. Давно она такого не видела. До жатвы ей попадались такого рода фигляры, но те не идут ни в какое сравнение с этой плотоядной свиньей с разумом снежной лисы. Каким филигранным умом нужно обладать, чтобы знать настолько мизерный конфликт в масштабах фракции, и заниматься при этом явно более важными вещами? Мимика Короля червей менялась с каждой новой мыслью, он поднялся с места и стал копошиться в тарах с неизвестной черной дурью. — Мне придется замарать тебя, — пребывая в других думах, равномерно пробухтел тринадцатый. — Оно будет держаться какое-то время. Если что ищи тех, кто с черной щекой, сделаешь этот рисунок еще раз. Наш договор в силе, покуда ты в Кихенбане. — Надеюсь, больше не увидимся, дедуля, — тяжело выдавила шестьсот двадцать вторая. Мужчина хмыкнул, затем кашлянул. — Не хотел бы встретить тебя в санхейме. Руку степняка обволакивала вязкая смола. Казалось, что собой она может поглотить любую материю. Чистой рукой червивый подозвал к себе. С легким недоверием девчонка все же сделала нужные шаги навстречу. Аккуратно ее взяли за подбородок и стали наносить рисунок. Мазки приходились на начало переносицы с правой стороны, на брови сверху вниз, на правой щеке длинную горизонтальную линию, закончили на верхней губе, проведя к ней. По странному стечению обстоятельств, смола находилась точь в точь там, где были шрамы. Когда все закончилось, червивый похлопал ее по плечу несколько раз. — Иди, улу Кольрауш, — вместе с этим кивнул. Без лишних слов, шрамированная вылетела из помещения, как огненный снаряд. Невольно стать пешкой тринадцатого, просто потому что он красиво заштопанный. Да и даже если пешка, то какая? Точки на лбу, носу, диагонали. Вспомнился Миша, но Миша теперь оторву к себе не возьмет. Может, в следующей жизни. К Королю червей ходят ради того, чтобы не лечь на дно деревянной кубышки. У степняков приставки «ыйн» и «улу» сродни «сын» и «дочь» соответственно. Не один в один, конечно. По сравнению с остальными обитателями Хальбгота, степняки самые консервированные и культурные люди. Наверное, из-за этого снобизм жителей вулкана тухнет и расцветает одна большая дружба с людьми, ведущими кочевный образ жизни. Шестьсот двадцать вторая из тех самых людей, коих устраивает играть и не парить мозги себе и другим моральными ухаживаниями. От воспоминаний об этом разговоре передергивает больше, чем от очередной потной ладони ночью. И чего эти психованные ночные гуляки хотят нащупать? Нет ведь ничего, плоскодонка! Закаляла перекованную ржавчину внутри на площадке, на арене, да просто уходя в душ. В Кихенбане стало неожиданно тесно: столько заляпанных чернухой, в голове не укладывается. Эта проклятая сажа даже на воду не реагирует, только если соскребать. Экая дурнота. Нужные люди, когда мазут отвалился с кожи, наносили новый. В какой-то момент девчонка по-шалопайному треснула по затылку одному из них и оттянула как могла шорты, увидела жестяную банку. Жестяная банка! Где они вообще ее взяли? Удивительные открытия каждый день после такого странного события, как разговор. Мир окрасился с градаций серого в восхитительный градиент с черным. Самое интересное, что любители червивого и его мазни дружат друг с другом только в дневное время. Видимо, ночью друзья пропадают. Договор это бесплатно и безопасно, можно убедиться, проходя мимо таких же отмеченных, глупо кивающих. Отмеченные меченые, скорее всего, лидер пищевой цепочки Кихенбана обожает каламбуры. Обычно, первые никогда не слышат, как последние смеются. Этот же, с загадочной физиономией, в курсе происходящего варева. Находясь во всеобщем котле, обладает божественной силой. Но каждый центральский ребенок знает, что божественная сила – произведение божественного ускорения на божественную массу. Всматриваясь в мешанину кихенбанского контингента, на ум приходил обрывками клеврет из лазарета. А куда дальше двигаться? Можно двигаться вверх, вперед, назад, по сторонам и диагонально. Смерть пускала мыльные пузыри, вшивое стадо ждет рвотный десерт несколько раз за день. Все шло своим чередом, а догадаться банально узнать у других, при каких условиях происходит продвижение по карьерной лестнице скотного двора, все как-то мозг не добегал. Тем не менее, фазовый сдвиг по части социального взаимодействия был серьезный: зачастила обращаться за поиском места. Зачем марать себе кулаки и сдирать коросты, если это могут сделать за нее? Всего-то взял, подошел, уверенно открыл рот, и вот перед тобой кланяться, раз такой бог донесения мотивов. К сожалению, человек может все, пока не начинает что-то делать. Трындеть – ремесло не из элементарных. Там косяк, здесь прокол, тут лицо отупело, единственная реакция от других – полный хохотач. Как истинная обиженка, шестьсот двадцать вторая сначала что-нибудь сможет, естественно сможет только сплоховать, затем чистит кому-нибудь физиономию и, скрестив руки на груди, высиживает крайне злобные планы. Абсолютно непробиваемая и сверх удобная позиция: я – величавый спортсмен, а вокруг – откровенные уроды морального и физического характера. Разглядывая Кихенбан с точки зрения плотоядного, открывается занимательная картина маслом: люди-людоеды, люди-овощи, а еще люди-филе. В общем то, все попадает на фаршировку и изысканно подается на стол после варки. В ходе осмотра своего пуза, девчонка так долго щупала бедную кожу. Возможно, ее бы пустили на сало. А как с зеркала глянула, так удивилась брюшной стенке: мышечные пучки, образовавшиеся за счет беспощадной нагрузки, выглядели бодро. Все-таки, не на сало, а на мясо. Зализывая раны и точа зубы об язык, голубоглазая в бесовском нетерпении суетилась по комнатушкам. Раз в таком богами забытом месте есть иерархия, то будет и в других фракциях. Как другие в стране чудес смертников живут? Бруд всегда сидят чуть ли не друг на друге, в отличие от озлобленных на весь мир одиночек из Кихенбана. Анаким настолько редкое явление на общей площадке… Наверное, у них футболки белые, потому что призраки. Кооркарту перенесли на общую площадку, портал убрали. Он больше никогда не откроется. Грустно осознавать, что единственный шанс погреться на огроменной лампе накаливания и пустить свежесть в рот исчез так же быстро, как появился. Ветер и солнце приятно охватывали свободную кожу. Не хватает приятного тепла по коже. А лучше об этом не думать, ибо сразу вспоминаются чужие лапти. Наверное, выстроенная стенка должна оставаться неприступной. Наверное, когда ее по-настоящему обнимут, она разревется, как глупая маленькая девочка. Поведение меченых, в зависимости от фракции, разительно отличалось. Надо рассматривать все исходы, и только тогда решать, каким идти путем. Играть надо все равно, но на каком фундаменте стоять твердыней и панически отбиваться – очень важно. Мускулистые плечи не выдерживали вес грузных дум, поэтому по возвращению возиться с очередной стенкой для сна желания не возникало. Приятно ведь, когда что-то за тебя делают, а тебе и пальцем дергать не надо, стоишь красивый и скромно улыбаешься! Право, разговаривать скрепа мощная, поэтому раз десять стоит подумать, а затем неловко подходить. В этот раз найти диагональных людей не удавалось, оттого у ребенка защемило сердце от краха маленькой мечты. Проходя мимо колонны центра жизни фракции, край глаза выцепил особу, стоящую так, будто она одним своим видом третирует всех и каждого. Неожиданный тупняк напал на шестьсот двадцать вторую. Спорадический случай засматривания. Явление и вправду уникальное. Ну, человек и человек. Вертолетные лопасти ковыляли переплетами долго. Степняки, судя по всему, как пальцы на кулаке – когда они вместе, то сила. Кихенбан забит этими жителями пустырей. Но если быть честным, это болдырь всех народов, не считая южан. Когда это чудо глобализации повернула голову в сторону шестьсот двадцать второй, то открылась довольно страшная деталь, которой ранее не было ни на одном меченом: шрам, от одной части в другую, через все лицо. Возможно, кто-то вырезал этот толстый кусок кожи и не давал залечить его у лекарей, но кто знает, что было на самом деле? Под челкой скрывалось начало рубца. Темные глаза на пару мгновений пересеклись с голубыми, и их хозяйка, вздрогнув, отвела внимание. Это, если быть точным, смачный шрам в форме диагонали. Король червей сказал, что обращаться можно к людям с диагональю, значит, можно обратиться к этой деловито стоящей девчонке. Скорее всего, та, с наспех сделанным конским хвостом, не будет в восторге, но не откажет. Не откажет же? — Ээ, — застенчиво вытащила из себя подрастающая, подойдя к метису, вобравшему в себя все самое лучшее от Централя, Востокса и Степи. Старшая общалась с другим Кихенбанцем в крайней степени невозмутимо. Года на три старше, не более. В суть шрамированная не вдавалась, сосредотачивалась на том, что придется языком шевелить. Невроз не заканчивался, как и томительное ожидание. — Чего тебе надо? — без эмоций произнесла старшая с огромным рубцом. — А! — когда застают врасплох, остается говорить только гласными. В некоем благоговении центральский ребенок смотрела на собеседницу. Бестолковый немой театр различных мыслительных процессов не собирался останавливаться. Почему-то шестьсот двадцать вторая не ожидала услышать достаточно низкий голос, и только сейчас она это осознала. Ненапевен, грудной. А еще будто засунули в коптильню на несколько месяцев, потом вытащили и переехали. Болдырь недовольно смотрела на подростка, постукивая пальцами по собственному плечу. Терпеливая и рассерженная, что сыграет первым? — Можешь найти мне место? — будучи очень смущенной, голубоглазая выпалила это достаточно резко. Ее тремор мелькал не только в речи, еще и в руках. Нескрываемое удивление, как первичный ответ: брови вверх поползли, затем губы растянулись в шалопайской улыбке. — Чего-чего? — съехидничала желтокожая, бледная собеседница. — У тебя такая же диагональ на лице, только не черная, о них мне здоровяк, весь в саже такой, говорил, и-и с бровями, как кустарники… — закопошилась шестьсот двадцать вторая, даже ссутулилась. Болдырь изучала объект, стоящий сбоку от нее. Когда решила, что хватит, открылась и встала ровно. Без каких-либо проблем смотрела свысока. Выше чуть ли не на голову с лишним. — Я даже не знаю, мне наградить тебя за смелость, или наказать за дерзость, — протянула та, затем стала перебирать пальцами, будто там что-то было. Хмыкнула. — Так, и что этот замечательный дядя тебе сказал? — Он сказал, м, такие как ты, если я попрошу, найдут мне место. Ловким движением собеседница положила некий предмет, в свой маленький карман, затем потянулась рукой к лицу шрамированной. Та испугалась и сделала шаг назад. В ее мирке это был знак, что хотят шею свернуть. Настойчивая старшая все равно схватила и удерживала чужой подбородок, уводя его то в одну, то в другую сторону. Чуть наклонив голову в бок, метис паче чаяния вставила в собственный рот палец, и им же стала отколупывать мазут на щеке шестьсот двадцать второй. В свою очередь шрамированная широко раскрыла глаза, ума не прикладывая, что происходит. Эти касания были не теплыми, а как у утопленника. Стужа медленно убаюкивала красные щеки. Соскребав совсем немного, взрослая отметила запрятанные шрамы, что-то себе придумала, да как хихикнула. Да как захохотала. — Ладно, пойдем, — легко хлестнула она, отпустив ошарашенного подростка. Большинство как можно скорее избавляются от балласта и выпихивают с ближайшей стенки обывателя. Болдырь долго ведет за собой, поглядывает, не потерялся ли ведомый. Меченая ощущала тысячи глаз, ждущие команды фас. Вместо подставы грубых плеч, игроки жмутся к стенке, опускают гордость и поджимают ноги. Идти за дитем высшего консумента – как смотреть с первого ряда пьесу в театре. Мимолетные птахи, заполонившие пространство, расползались с оборванным стоном. Им поднимать на метиса голову эквивалентно челяди вякать княгине. А ведь внешне девчонка худая, костяшки торчат в некоторых местах. Ноги, право, если ударят, переломят шею и оторвут череп. Вовремя поняла тип тела и использует это. Шестьсот двадцать вторая знает о меченых, чьи данные и дыра в виске позволяют им не драться, а танцевать. Складывалось ощущение, что эта старшая принадлежит касте в край смирившихся с нелегкой жизнью, где цель оправдывает жертвы. Голубоглазая хмурилась и сжимала до бела кулаки. — Да ладно, не очкуй, — легкомысленно вкинула ведущая, махнув рукой, вернув любопытство на коридор. Издали виднелась куча-мала из детей и подростков. На входе в комнату кто-то громко и радушно воскликнул «Мама!». Всполошились все, как муравьи. То разбегались, то падали друг на друга. Сделали вид, будто ничего не менялось. Мягко положив руку за спину, девчонка с рубцом, с вымученной улыбкой, подтолкнула в комнату шестьсот двадцать вторую. Парнишка из верхнего слоя лежащих друг на друге игроков впопыхах вставал. — Мам, это, такое дело… — начал он. — Перекатывайся, на твоем месте сейчас будет Новая кровь. — Это еще почему? — возмущению не было предела. — Червивый через диагональных место находит, — кареглазая посмеялась и положила руку на макушку гостя. Поворошила чуть. — Давай, малыш, ложись там. Добрая девица ушла. Все это время толстобровка следила за обстановкой и правилами, которые объяснять не будут. Совсем дети лежат в самом низу кучи, не заслужили лежать выше. Провинившиеся спят у стен. В стае Миши были другие условия. Один из бывалых, особо говорливый, подскочил и раскинул руки, чуть сутулясь. Вызывает. — Херли ты вообще приперлась? Шестьсот двадцать вторая выпрямилась и исподлобья смотрела на шебутного. Она видела его лицо, но не могла понять, где с ним пересекалась. Понятно, что чем-то глубоко обидела. И хорошо. Шрамированная увидела цепочку. Эту цепочку она ни с чьей не спутает. Грузно подошла ближе, до дрожи напрягая руки. — Ты тоже хочешь цепочку с глотки? Че завелся? — прорычала меченая. — Я с конченными спать не буду, вали в угол! — рявкнул одногодка, делая соответствующее словам движение. Шестьсот двадцать вторая схватила крикуна за нос, тот взвизгнул. Хмыкнув, не меняя грозного вида, она заставила пресмыкаться оппонента. — Может, выйдем, там поговорим на аренке, а то будет неловко, что я тебя при твоих же превращу в отбивную. — Да пошла ты нахуй! — выпалил цепочный, треснув по руке, и уходя тем самым от захвата. — Ооо, а чего одернулся так, или ты только с мамой самый смелый? Окружающие друзья посмеялись. — Смешки выдают, что я правду говорю, — довольно подытожила шестьсот двадцать вторая. Звериное нутро парня вырвалось наружу: зарычал на всю комнату, встал в стойку. Рычал, правда, как мышка-полевка. Шрамированная даже в боевое положение не вошла, крик-рык принудил вздрогнуть не только начавшего весь шум-бор, а еще его стайных товарищей. Рыкнуть позлее и быть великим – регулярное явление у плотоядных людей. Шестьсот двадцать вторая натянула ротовые мышцы, обнажая зубы. Керосинное противостояние закончилось капитуляцией нападающего. — Ладно, ладно, лежи, — подавленно согласился парень. — Спасибо, фаршик, — быстро сменила настроение меченая, довольно ухмыляясь. Восторг аудитории взорвался и резонировал несколько раз. — Еее, Косичка! — совсем юная девочка подняла руки и была удовлетворена больше, чем кто-либо еще. «Идиот, щас бы на нее зубоскалить». «Ха! Тебя Косичка унизила!». Комментарии коршунов ласкали слух, а еще бесили этого парня с цепочкой семнадцатого. Сам виноват, будет пожинать свои плоды. А ведь это просто из-за того, что сам себя запугал. Или пытался быть величавей, по сравнению со всей группой великодушной девушки с челкой и хвостом. Миша в стае всегда был просто Мишей, эта же всем является мамой. Мама, такой многозначный термин. Во многом это символ тепла, нежности, любви, в конце концов. Всемогущая, коварная, суровая, жестокая, управляющая всем, от чего зависишь. Лежа на горе ноющих душ, чьи конечности затекают, оттого вечно ворочаются, шестьсот двадцать вторая судорожно вдохнула, как только вышла из ампутации чувств реального мира. Смотря на бетон, костяшки чесались, ведь ежедневная программа по реабилитации жара в организме прервана: нет смысла. От детских туш передавалось приятное тепло. Это неправильно, но по итогу девчушка расслабилась. Вполне возможно, что взрослые ищут, кабы им разомлеть, и находят это в другом, толпы же ходят. Толпы хотят. Лежать с другими ребятами из стаи, конечно, не тет-а-тет обниматься в туалете. Настолько быстрое погружение в сонное царство могло быть губительным: это не та дремота, к которой привыкла шестьсот двадцать вторая. Вот на нее уже замахивается пацан, которого так разозлило и задело ее существование, аж в крысу захотел сыграть. Летевший кулак остановился резким захватом предплечья. Мальчик подскочил. — Я думала, ты просто пододвинешься, а по итогу заслуживаешь ебаного угла, — безучастно и очень тихо произнесла метис, небрежно кинув из кучи-малы неугодного. За этот день его опозорили с ног до головы. Почетное место в углу было занято, а альфа-самка стаи разлеглась на матрасе из тел. Повернув голову в бок, увидев широкую спину временного члена группы, она чуть приподнялась на локтях. Острые уши шрамированной даже в таком состоянии дергались. Изнеможенный недосыпом вид стал дополняться еле видной лыбой краем губ. — Как вам эта смешная Новая кровь? — после хихиканья задала вопрос болдырь. — Дерзкая! — гаркнул из под низа неспящий ребенок. — Резкая! — поделилось другое дите своим мнением. — Рычит медведем! — брякнул сидящий у стены малыш. — Стелит бойко! — один из немногих старших, но тоже у угла, дополнил ряд выстрелов. — Да, слышала, — на последнее изречение кивнула задавшая вопрос. Трупный зной не напугал спящую шестьсот двадцать вторую, когда та перевернулась. Нахмурилась, положила щеку на предплечье. — Она еще на гоблина похожа. Такая, типа, мелкая, с некоторых сторон уши острые, — лежащий на верхнем слое вбросил свое. — А бошка кажется маленькой, — через нос сказала какая-то кроха снизу. Болдырь внимательно смотрела на девчонку с широкими бровями. Нос прямой, всегда хмурится, голова как коробка. — Гоблины могут быть гадкими утятами: вырастут, и будут красивыми тварями, — беспристрастно сказала метис. Детишки закопошились и забухтели, размышляя и обговаривая данную идею. — Ашханы всегда очень красивы, у нее много черт от них! — Эти жрущие одно мясо вулканистые уроды выгрызают людям шеи, ну да, ебать какой классный гоблин, — агрессивно выдавил из угла наказанный парень с цепочкой. — Так в играх надо быть психом, чтобы выигрывать, идиот. — Э! — Йо! Делаем ставки, сколько игр продержится Косичка! — разбавил обстановку один из старших в куче-мале. — Все, — вкинула болдырь. Недопонимание. — Меньше всех вас пиздит, поэтому будет все санхеймы жить. — Ну мама! — поголовно простонали дети. Постепенно разговоры прекратились. Это была единственная ночь, без кошмаров, спокойная, лишь с темнотой. Тихие голоса беспокоили не так сильно, как в обыкновении. Если бы было больше понимания и знаний о таком понятии, как «выспаться», то первым на ум приходил здоровый сон, а не падающий на землю песок. Пыль. Свет. Тишина. Из глубин вырвался истошный вой, треск. Под ногами пропало дно, из тени тянутся к лицу. Защемило так, что шестьсот двадцать вторая подорвалась. Тело в мурашках. Окружающий мир чужд. Восприятие исказилось: грезы влились в патологическую явь. Мучительные попытки вырваться, хотя бы пошевелить пальцем, оканчивались тикающим помутнением видимого. Ни убежать, ни скрыться. Истории ночных кошмаров, по всей видимости, конца не будет. Когда контроль вернулся, меченая вылетела с места, шатаясь, кружила, осматривая мир, в котором заново родилась. Милая стая сопела, ничего не угрожает. Шестьсот двадцать вторая схватила себя за запястье правой руки, растирая самый большой рубец. Время провести день как обычно: сначала в душ, затем на тренировку, после нее подраться за комбикорм, снова на тренировку, потом выйти на арену. День всегда насыщен. Потянувшись что есть силы, голубоглазая пошла на выход. Раз все спят, то нечего беспокоить. Дзынь-дзынь. Она медленно посмотрела в сторону. Метис подкидывала монетку, издавая тот самый въевшийся по самый костный мозг звук, и пытливо давила лыбу. Обомлела девчонка, таращилась то на неспящую, то на монетку. Похоже, болдырь страдает бессонницей сильнее, чем кто-либо: поцелуи луны под глазами больше, чем ее самооценка. — Куда поперлась? — сдержанно выдала мамочка. — Спасибо, — туго буркнул подросток. — Поперла то куда? — На тренировку, — в отличие от собеседницы, шрамированную надо пытать, чтобы что-либо вытащить. Старшая хмыкнула. — Забавно, обычно все идут есть. Пропускаешь утреннюю еду? — Я не стою твоего внимания, еще раз спасибо, — сразу после вопроса, шестьсот двадцать вторая рявкнула эти слова и поспешила уйти. Метис нахмурилась и поймала монетку, но не стала ничего предпринимать. Подросток неслась по всему кихенбану, позевывая. Чувствует себя бодро до такой степени, что переломит арматуру в каком-нибудь столбе. Славный кипяток освежал, пробежка до площадки тоже. Часто кажется, что она просто притворяется: жизнь в стенах это сон. Набираться сил и сбегать от пустоты в этот странный поток истории. Спотыкаться, не поворачиваться, задерживать дыхание, делать что-нибудь, лишь бы не вспоминать, что придется снова сталкиваться с реалиями, когда глаза замкнуться. Обвалявшись в пыли зала, шестьсот двадцать вторая выцепила шайку пострелов. В свои года давит, что хочется говорить с кем-нибудь, а зачастую не с кем. Ноги выжигались изнутри, значит, тренировка была хорошая, махаться ими желания не было. Начинать взаимодействие с наездов – великолепная тактика каждого Кихенбанца, не считая некоторых личностей. Вы либо остаетесь без физиономии, либо терки скатываются в нейтральное русло, и всем становится хорошо. На этот раз с доброй рани мыслители социального взаимодействия предпочли человеческие повадки. Так, к примеру, чтобы быть чем-то большим во фракции, а не лохушным игроком, шестьсот двадцать второй нужно пройти этап дегенеративного искусства. Все просто: остаешься один из всех, и ты уже не просто член фракции Кихенбан. Ты кто-то повыше. Рамки режима делали голову квадратной вплоть до самого санхейма. Рассматривая списки, меченая прикинула, что своеобразная инициация звучит как нижняя сетка. Там все то же самое: либо убиваешь, либо сдыхаешь. Проще, чем удариться мизинцем об совершенно случайный угол. Время быть игроком первой роли. Сколько ей получается? Клеврета слова давно выбились из податливого мешка. Если она останется в Кихенбане, то точно тронется. Это как с любящими родителями, которые тебя бьют, и эти зверства скидывают на то, что ты по-другому не понимаешь. Первое, что стоит делать, это признавать, что проблема есть. И не в тебе, ребенке, проблема, а в этой семье. Неблагополучная ситуация. И это сделать очень нелегко! Признаться в этом скорбно. А еще, когда вкуриваешь, что проблема крайне важна, можно начать переживать. Колко переживать. Постоянные унижения, еда только из хлеба и подсоленой воды, перманентная ругань и подмена фактов со стороны родителей – это просто потому что по-другому не бывает, не умеют, к примеру, и в этом нет ничего ужасного. И вот внезапно бьешь себя по виску и орешь «А какого?». Что-то ведь надо с этим делать, думать, как переварить всю эту вопиющую несправедливость. Правда сложнее, и по ощущениям как удары молотка по каждой косточке, нежели выводы, что вообще-то все в порядке. А что делать, когда думаешь, что ты заслужил такое отношение к себе? Ты неправильный. Ты не такой. Ты не должен был существовать. Тупой. Неприятный. Виноват всегда тот, кто совершает насилие. И насилие против насилия – бессилие. Агрессия по отношению к другим – преступление. Никакие обстоятельства не оправдывают насилие. Недопустимо, когда ребенок пытается кусать руки родителя, недопустимо, когда родитель вымещает свои проблемы, комплексы и ненависть к миру на своего ребенка. Нельзя отрицать происходящее. Обесценивание ощущений – разрушительное переживание. Если чувствуешь, что происходящее вызывает такое потрясное слово как «плохо», то самое время признаться: так быть не должно. Круговорот боли, ненависти, зла нужно закончить. Шестьсот двадцать вторая с партийным курсом не согласна. Тем, кому нужно, проглотят сажу и накачаются гарью. Пальцы перед санхеймом завалились в кювет. Шрамированная исподлобья смотрела куда-то вперед, время от времени сжимая кулаки и скалясь на невидимую угрозу. Неопределенность, трудноопределимые предчувствия. Ее глотка – бикфордов шнур, сама она – скрученный нерв. Слезы ни к чему – падала тысячи раз, плакала тоже. Плакать неплохо, пока захлебываешься и винишь в чем-либо весь мир. Но рано или поздно слезы закончатся и тогда надо решать, что делать дальше. Меченые – бесполезный мусор под ногами сверхлюдей, способных по щелчку пальца создать воду из воздуха. Единственное, что остается меченым от красоты – сжать кулак и бить. Нечего терять. Лучше чувствовать боль, чем забвение. День жатвы. Разминаясь вместе со всей командой, поле таило пир комментаторов. Зяблик напал со спины с серьезной мордой, за что сразу же получил в торс. — Это ты меня неплохо огрела, самое то перед матчем, — держа за живот, издыхал союзник. — Нехер крысой быть, — прорычала меченая. — Да лан, — легкомысленно отреагировал связист. — Мы с тобой в прямом эфире, ха! У кого-то захрустели кости, сама голубоглазая сухо затрещала пальцами. — Понять не могу, из чего они там нас показывают, — задумчиво протянула она. — Никто, мне кажется, не знает. Может у них какие-то невидимые птички летают, а на них какая-то неведомая хреновина от ученых. Они чего только не придумали ради санхейма. Ну, типа, вон, портал… — Поражена существованию портала, до сих пор не верю, что сделали такую штуку. — Да, типа, раньше мы вообще в заброшках местных развлекались, друг на друге появлялись! Кому-то, помню, арматуриной по лицу заехали, до сих пор у нас гоняет, но играть с того момента перестала. — А че, подохла? — Да эта сука сама кого хочешь оттарабанит, ой-й! Ногой мне как-то заехала, долго у лекарей валялся, даже врагу не посоветую с ней встречаться! Зяблик занимательный собеседник: шутить и иронизировать его стезя. Как-то рассказывал, что хотел бы быть актером. До того, как у него появилась метка, он часто репетировал дома. Стоял перед зеркалом и кривлялся, все надеялся, что когда-нибудь пойдет в театр и будет играть. — Эй, первый, — окликнул кто-то в толпе шрамированную. Озлобленное любопытство не только одного человека насторожило шестьсот двадцать вторую. По рассказам координатора первых номеров, частая история, когда первых слушают скрепя сердцем, ибо они новенькие. Парадокс: хочешь как лучше, получается как всегда. Тяжесть оседала на спину с каждой секундой молчания. — Мы против наших играть будем, а как? — тот же паренек спросил. — Скорее всего, будут ловить мяч из засад. Наша задача держать мяч позади в мелкой группе, основная масса будет принимать удар. — А потом? — еще одна из зевак вякнула. — Вы че, ебанулись? Вы кого-нибудь когда-то спрашивали? Че, раз Косичка, то с нее спрашивать надо? — нахмурилась шестьсот двадцать вторая. — Стелит гладко, — закивал Зяблик. — В первый раз же! — В первый раз не всегда больно. Разминайтесь, а то откинетесь из-за того, что в лодыжке защемило, — громко рявкнула на всех меченая, затем тихо пробубнела — Мне чет подсказывает, что я проебу фору, правда… — Да лан, — шлепнул по спине знакомый. — Срать на вентилятор умеет каждый, а вот убрать догадываются не все. Не ссы нападок, хотя ты и сама в курсе… Но! Лучше все-таки тебе эту фору выбить. Ты же тренировалась? Блин, тупой вопрос. — Реально тупой, — хмыкнула игрок первой роли. — Ладно, мы тут умирать не хотим, тем более у тебя железобетонная позиция, — хохоча, он тут же ойкнул, ибо у него хрустнула нога. — Человек создан для того, чтобы вкусно кушать, — давя улыбку, проговорила шрамированная. В голове было так же темно, как в землянке. Можно разорваться на флаге, завернуться в крест, а еще орать на месяц вперед. Обертон сердца отзвуками мельтешил в глазах. Геноцид меченых с каждым годом обретал новейшие цепи, не снимая старые. Удачно начать – половина дела. Можно начать дважды, но не в случае жатвы. Второго шанса не светит: либо все идеально сразу, либо гонка проиграна. Вобрать в себя все, что есть у Зверинца, стоять у мясных масс, спрессованных друг другом, потерять очертания в тягучей багровой нефти. Получить право дышать можно только через тотальное самоуничтожение. Какова вероятность получить желаемое? Благоприятные событию исходы к общему количеству всех равновозможных исходов – классическое определение вероятности. Практическое применение доказывает: тягучая резина сезонов приравнивает выживание каждого из существующих меченых к нулю. — Обновление правила в кодексе духа: уничтожение всех противников приравнивается к победе, — громкий, звонкий голос пронесся по площадке, вызвав мурашки. В этот раз без серьезных дополнений к кодексам, администрация Кихенбана соизволила опомниться. Оппонентом за привилегию прыгнуть в портал первыми стал худощавый южанин. Виделась с ним шестьсот двадцать вторая на арене. Эти кружащие и истошно орущие животные как-то выплюнули из себя грозного противника. Тощие имеют генетическое преимущество: дерутся до последнего. Меченая не сразу вышла вперед. Хохот врагов вычеркнул толику здравого смысла в подростке. — Косичка! Давай! — кричали позади взвинченные сокомандники. Нервы натянуты стрункой, легкая дрожь в ногах. — Мы в тебя верим! Отпинывание рассудком последнего слова из одного угла в угол вызывало самые светлые чувства, на которые способна искалеченная душонка. Вера. Центральное составляющие самоэффективности. Вера в свои способности справляться с любыми задачами влияет на мотивацию и достижения человечества. Человек, чувствующий веру, способен сравняться с богом. Шестьсот двадцать вторая весело оскалилась. — Первому игроку, приготови… — донеслось из громкоговорителя. Она сделала фальстарт. Недоумение команды. Недоумение противников. — Фальстарт! — обескураженность диктора просачивалось сквозь помехи. — Первому игроку, приготови… — донеслось вновь из громкоговорителя. И снова фальстарт. Беспечность и усмешки, поднимание пыли с земли. Шестьсот двадцать вторая без перерыва смотрела в черные глаза южанина. — Фальстарт! Зяблик принялся хохотать вместе с первым игроком. В считанные секунды площадка заполнилась кихенбанскими гиенами. Кураж новенькой для своей роли повторялся столько, что почти не оставалось пальцев на руках. Испытание команды отмены завершилось успешно. — Первому игроку, приготовиться! — торжественно объявлена команда. Шестьсот двадцать вторая приготовилась к пробежке, южный молодой человек со скудоумием в глазах так и не тронулся. Взорвавшаяся толпа безумно кинулась на первого игрока зажимать в тисках. У нее вместо заведомо правильных решений бараньи мысли с подливой, но всем выходка подняла боевой дух хлеще речей. Их и так ухом приходилось прочищать, а лучше было прогонять через сито, чтобы не испражняться в штаны заведомо. — Санхейм начинается! — счастливые мгновения окончились, топот двадцати семи человек терялся в портале. Выплевавшись из портала, девчонка рухнула на влажный тропический дерн. Тошнота уверенно проглатывалась обратно. Игры были в выжженной лампой пелене: умудрилась посеять половину резерва, принимала решения абсолютно не думая о последствиях, в какие-то моменты до визга испугалась засады, чуть не убили ее и всю группу, несшуюся за ней. Махать рукой и громко говорить недостаточно, чтобы управлять и держать в узде. В одну из ночей шрамированная в оторопи цеплялась за коленки, переживая грозу: пыталась не зареветь от всех неудач. Санхейм каждый матч убивал. После смерти ждала не первородная пустота, а рождение. Воскрешение проклятыми вечерами походило на жуткие грезы. Просыпаться и оказываться нигде. Стадия гнева врастала корнями в лицо параллельно неумолимо идущему времени, ибо выйти хотя бы в торг не удавалось: нет представлений о том, как на рынке ведутся дела. Голову кружили убегающие отрезки существования, горе искало шестьсот двадцать вторую. Шестьсот двадцать вторая пробивала последнюю стену кулаками. Когда объявили о конце жатвы, она колоссом стояла посреди всеобщего торжества. Никакой эйфории. Счастье – лишь малая точка в жизни. Ковать металл нужно дальше. — Эй, Зяблик, — меченая позвала его, когда должен был пойти отсчет заново. — А? — Из тебя бы вышел хороший актер, — мимолетно сказала она в такт искр волшебных часов. Светлый парнишка в изумлении открыл рот, глядя в пустое место. Скрежет сменяющихся цифр. В какой-то момент от родителей важно сепарироваться, иначе есть риск потеряться.