Хальбгот: Дорога в огонь

На общей площадке найти охранника не сложно: громоздкие бронированные люди возвышаются над всеми. Еще из тени светят визорами. Отчасти играет на руку, что в Зверинце нет окон. Шрамированная снизу пялилась на красного клеврета. Он не обращал на нее никакого внимания. Томительное ожидание прервалось легким ударом по металлу, здоровень насторожился. — Притащи меня в Бруд, хочу вступить, — громко поведала меченая. — Ищи грязные цвета, — проскрипел работник комплекса. — Грязные цвета? Ты о чем, дядя? В ответ было лишь ловкое молчание. Когда произошло осознание происходящего, девчонка плюнула под ноги клеврету. Отскочив в сторону площадки от дубинки, которой ну очень хотели огреть, белокожая отправилась искать тех, кто мог помочь. Толпа отдыхающих цветастых брудовцев оживленно перебрасывалась репликами и яростно жестикулировала. Клином пробившись в заляпанные пшеничные поля пятном красной саранчи, игрок первой роли вызвала тревогу. Малолетки уцепились за друг дружку, а толстобровка гордо подняла голову к верху. Старший среди всех парень осмотрел всех. — Что-то не так? — неуверенно протянул он. — Как вступить в вашу фракцию? Восторг, смешанный с крайней степенью ошеломления. Бруд напоминал курочек, видящих только других курочек. — Точно хочешь? — подалась вперед девчушка, схватив шрамированную за футболку. — Внатуре, — похлопав глазами и отойдя на шаг, сказала меченая. — Ура! — почти синхронно воскликнули брудовцы. Схватили за кисти, за плечи. Паника ударила мурашками и грозными криками. Носители бежевого верха и коричневого низа игриво и резво вертелись вокруг, моментами подталкивая, куда нужно идти. Подход кихенбанского отребья и свинофермы Бруда различался: первые в открытую тебя за мясо для еды считают, вторые производили впечатление, что крысы могут медведя загрызть. Голубоглазая представила, как ей ломают каждую косточку, вылечивают, снова ломают, и так пока она не скажет, как любит эту фракцию. Громадные стальные ворота, охраняемые клевретами пустынной расцветки, встретили восторженную толпу враждебно. — Что? — низкий женский голос вырвался из трубок шлема. — Новая кровь! Новая кровь! — громкость этих взвизгов могла сравниться с масштабом Зверинца. — Открывай! — махнула, развернувшись, клеврет. Ворота отворились не сразу, грузно скрепя, в открывшуюся щель тут же ломанулись неприкаянные дети. Бетонированная жизнь здесь окрашивалась картинками, где из цветов – фракционные. Коридор был оживлен людьми, не похожими на клевретов, но и не похожими на меченых. Держали бумажки, свитки толщиной с колонну. Сеть освещенных бренд-камнями коридоров привела к просторному залу, где было место дереву. С потолка свисали скромные люстры, углубления в стенках служили шкафчиками для важных-бумажных излишеств. Одетые в черные комбинезоны работники не вдавались в подробности, зачем вообще прибежали игроки жатвы. Толпучка активных детей тыкалась в друг друга, махала всем руками, а еще кто-то старательно изучал пальцем щеку красного пятна. Изобилие дверей в Бруде поражал скукоженный до состояния бесконечного бледного туннеля мозг шрамированной. Из кабинета вышла женщина, лет тридцати, с синяками под глазами, но не такими большими как у всех кихенбанцев. Собранные в хвост рыжие волосы смешно болтались с каждым шагом. Интенсивное привлечение внимания сработало, и дама приблизилась к своре пострелов. Игрок первой роли хлопала глазами и открыла рот уже как много минут назад. — Скажи свой номер, — окружающие расступились перед ней, и запрос дошел до адресата. — Пятьсот восемьдесят второй, — выпрямившись, сказала девчонка из Кихенбана. — Дети, разбежались, — сурово приказала женщина. Все убежали к дедушке, сидящему в бумагах. Четко развернувшись, позвав за собой, главная казалась представителем военной касты. Шрамированная осматривала интерьер, будто ничего красивее в жизни не видела. Бряцанье шкафчиков комода прекратилось, когда зашуршала папка. — Почему решила прийти в Бруд? В Кихенбане три игры и все на отлично, — подняв глаза с не самых первых страниц, она нахмурилась. Пятьсот восемьдесят вторая смотрела в глаза важному человеку, а затем хихикнула и весело оскалилась. — Хочу посмотреть, как у вас тут помои жрут, — выстрелила колко шрамированная. Женщина в ответ хмыкнула и закрыла папку с данными. Остроумный выпад устроил, и девчонку повели через приятно освещенные стены. От них было бессознательно теплее. Разговоры с клевретами о делах насущных интересовали пятьсот восемьдесят вторую меньше, чем неравносильное визуальное пиршество фракции. Подписи между персоналом тихим ветром пролетели мимо. Опомнилась девчушка, когда ей выдали сумку цвета сосны. Изумленно выпучившись на новое, она посмотрела на взрослого. — Первое правило фракции Бруд: уважай ближнего своего. Второе правило фракции Бруд: соблюдать все, что говорят Укротители. Третье правило фракции Бруд: защищать свободу и независимость ближнего своего. Четвертое правило фракции Бруд: никаких массовых драк. Утренник каждый день. Еда три раза в день. Схемы, где обозначены важные точки, находятся в каждом помещении. Твоя комната три тысячи пятьсот одиннадцать. С остальным тебя ознакомят твои ближние. Добро пожаловать во фракцию Бруд. Ах, да, на адаптацию времени не будет. — Понятно. Чего я еще не знаю? — буркнула, сморщившись, пятьсот восемьдесят вторая. — Дисциплины, — хмыкнула женщина. — Это вы что-то сложное сказали, давайте я вам про уравнения расскажу, — съехидничала меченая. Рассмеявшись в хлам, инструктор давить свои чувства не пыталась. Девчушка довольно улыбалась. Когда над твоими шутками смеются, самооценка поднимается в облака. — Все, иди, там есть проход справа после выхода. Тебя отведет Укротитель. Фюер им хецзен. — Фюер им хецзен, — кивнула шрамированная. По указанному пути действительно стоял бронированный человек. Клеврет класса «Укротитель», обыкновенные охранники. Только сейчас стало ясно, как их называют. Молчаливый экскурсовод водил по всему Бруду новенькую. Он подходил к каждой карте-путеводителю, с привычки чесал затылок, и с рыком уходил дальше. Потерянное блуждание позволяло взглянуть на игроков со стороны. Одиночек почти нет, ходят группами и всегда о чем-то разговаривают. Шум от всего резонировал, барабанные перепонки уставали, голова наполнялась тяжестью. Протяжный периметр битком набитый дверями был переходом между зоной общего назначения и некой комнатой. На каждой двери цифры. Клеврет покинул новичка, но в самом коридоре были углубления, где статуями обитали силовики. Комната с номером три тысячи пятьсот одиннадцать. Цифры. Люди жить без цифр не могут. Порядковые номера, порядок комнат. Иллюзия порядка. Всегда спрашивают: сколько лет, сколько весит, сколько рост, сколько в Зверинце. И после этого, с безмятежными лицами, как у коров в Степи, мнят, что все о человеке узнали. За дверьми была странная кладовка, где уместились две двухэтажные кровати, одна обычная, встающая в угол, три тумбочки. Вновь цифры. Идеально сложенное постельное белье. Частота, как в казарме. Пятьсот восемьдесят вторая кинула сумку на отдельную кровать. Кровать, на самом деле, была койкой, но все лучше, чем холодный пол. Около занятого места стояла тумба, в которую можно запихать все лишнее. Меченая переоделась в бежевую футболку, коричневые шорты и такого же цвета обувь. Опосля чесала макушку, гадая, куда девать старое шмотье. Из нового была майка, пшенично-блевотного оттенка. И вся одежда дублировалась. Скромная, едва видная дверца хранила за собой сан-узел с банными принадлежностями. Осев на свое новое место, пятьсот восемьдесят вторая давила громкие вздохи, была готова разреветься. Странный день, когда положено радоваться конуре. Комната – маленький мир, крошечная вселенная. Именно в ней есть скромный уголок, лично твой, таящий о внутрянке хозяина бесчисленные тайны. Это именно те четыре стены, олицетворяющие тебя как не абстрактный фактор жизни, а как незаменимую ее часть. Прежде чем отправляться вершить немыслимое, всегда нужно навести порядок в своей коморке. Благоговение перед вещами не спадало. Еле касаясь простыни и неприбранного тонкого одеяла, белокожая трепала, щупала и сжимала мягкую ткань. По самые стопы уйдя в пододеяльник, по наитию в него впихивалось само одеяло. Пятьсот восемьдесят вторая громко рычала и фыркала. Провозилась, но застелила свое место. Смятая через зад и кинутая ночная обертка испускала дух, пока хозяйка убирала вещи, комкая каждую. Некоторые остались на кровати. Шкафчик продолжал иметь свойство закрывания, поэтому, с гордостью, меченая хлопнула дверцей и отправилась покорять отдельную душевую. Роскошь условий проживания в Бруде облизывала со всех сторон, но подвох где-то был. Однако, лестно не созерцать кучу голых себе подобных. Вода была не сдирающей заживо кожу, но пара набралось. Рассматривая себя через маленькое зеркальце, где видно только лицо, зацикливаясь на волосах, пятьсот восемьдесят вторая выхватила у раковины лезвие. Зарезать медитативно локоны, давшие челку, стоило, по ощущениям, пару минут. Старательные потуги сделать четко и ровно, как это и бывает в мире, быстрыми не бывают. Отвратительно длинные остатки втолкнулись в мусорку. Части тела ниже пояса обмотались длиннейшим нежным полотенцем. Вытолкнув себя из комнатки в комнате, меченая наткнулась на высокого парня, подпрыгнувшего от дерзости. Отшатнулся, а спина встретилась с дверью, издав тупой брязг. Вытянутый, худощавый, будто Зяблика в коричневый окунули и промыли, и лицо подправили. Симпатичный. — Ты кто? — приподняла бровь пятьсот восемьдесят вторая. — У меня такой же вопрос, — уводя глаза куда угодно, лишь бы не вниз, растерялся гость. — Меня сюда распределили. Ты кто? — вновь повторила вопрос, чуть приподняв подбородок и наклонив голову в бок. — Да я, э, сосед?! — Ты у меня спрашиваешь? Ты тупой? — Нет, нет, я сосед, просто, ты можешь надеть что-нибудь? — выпалил паренек, хлопая глазами и смотря ровно в глаза собеседницы. — Я и так полотенцем накрылась, — в замешательстве, поделилась девчонка. — Ты девочка, грудь, все такое, ха-ха, — нервно хихикая, сосед постарался минимизировать зрительный контакт, и утекал по стенке ближе к свободной койке, волоча свою сумку. — Грудь? — она глянула вниз, затем хмуро вернула внимание на собеседника. — У меня грудь меньше твоей, мне можно назвать тебя девочкой? — Э-это немного не так работает! — Хорошо, тогда ты тоже всегда носишь что-нибудь на своих сиськах, — усмехнулась пятьсот восемьдесят вторая, топая к своему углу. — Нет, просто, даже так у тебя строение другое, нет, ладно, я не буду ничего дальше говорить, — тараторил меченый, невнимательно распаковывая личные вещи. Воспитанница дьвольской фракции одевала на себя хоть какую-то одежду, лениво перебираясь на спальное место. Мальчишка то и дело оглядывался и судорожно одергивался к своей кровати. Пятьсот восемьдесят вторая оценивала нового человека в своей биографии, вальяжно опершись о стену и свешивая ногу. В Кихенбане одна из непрописанных истин гласит: куда меньше волнует, что там люди о тебе прекрасном думают, если пораскинул мозгами по всем углам, как изредка они это делают. Голая грудная клетка так кружит голову соседу. Одна из основных потребностей социальной скотины: установление, сохранение, упрочнение эмоционально положительных связей. Дружба, товарищество, приятельские отношения. Через такого рода системы можно выяснить, что не является любовью и какое отношение к себе не стоит допускать. — А какое у тебя имя? — нежно дотронувшись до угла комка нервов словами, сосед плюхнулся на место и вытянулся как столб с фонарем. — Лучше свое скажи, — рыкнула хмуро меченая. — Я Алех, буду вот твоим соседом, — скромная улыбка дополняла. Тут же в его лицо прилетела кучка красного пятна. Потупил взгляд. — Это куда? — поднялась с места пятьсот восемьдесят вторая. — Просто на тумбе оставь, — потерянно ответил одногодка. — Нам это, скоро в столовую. — Столовая? — Ну, да, мы идем туда есть… — Сколько там людей? — Весь Бруд, наверное… — Сколько места? Там хватит отбиваться? — Стоп-стоп! — замахал руками парень. — Мы не деремся, только если очередь кто-то хочет отобрать! Толстобровка сжала кулаки и задымила, сдерживая судороги физиономии. — В Кихенбане дерутся за еду? — осторожно протянул Алех. — Если поел два раза за день, то можно праздник устроить, — угрюмо глянув на собеседника, шрамированная фыркнула. — Точно не врешь? — Я похож на лжеца? Наклонив голову то в одну, то в другую сторону, голубоглазая нагло сократила дистанцию, чтоб осмотреть визави. Грубо хватая чужие части лика, выискивая изъяны, попутно отмечала, что сосед, скорее всего, чистокровный представитель Централя. Остолбеневший терпила метался глазами по разным углам чужих стекол. — Отчасти, — подытожила пятьсот восемьдесят вторая, саркастично натянув лыбу. Она схватила шмотки из Кихенбана и кинула на тумбу. Филигранное приземление скомканных кусков ткани. Почесав ключицу, диковатая новенькая догадалась нарядиться к скорому выходу из обители, проветриваемом боги знают каким образом. — Ты, блин, зверь, — рассердился парень. — В смысле? — легко спросила она. — Животное паршивое ты говорю! — рявкнул светловолосый. — Спасибо, — без напряжения поблагодарила пятьсот восемьдесят вторая, натянув футболку поверх голого тела. — Ты хоть лифак надень! — жестикулируя, будто бы с каждым словом, он стервенел. — Не хочу, чтоб отобрали, — беспрепятственно ответила на возмущение белокожая, поправляя недавно образовавшуюся челку. Злоба Алеха с переменным ветром соскочила в густой лесной массив оторопи. Тяжело вобрав воздух, осев на кровать, он грузно выдохнул. Шрамированная разлеглась в своем уголке точно так же, как ранее. Извести своего соседа – еще один способ умереть. Пятьсот восемьдесят вторая за эти годы в Кихенбане превратилась в зловредную дрянь, годную только для того, чтоб толочь пустое место ступы. Искривленные в едкости губы иногда подрагивали. Все что имеешь ты – имеет тебя. — Извини, — рассеяно произнес сожитель. Словно изо рта нечаянно слетело. — Как там было? Усмехнулась. — Народ, который никогда не будет счастлив, зная, что кто-то лучше их величества поживает. Злоба и фрустрация – душевное состояние, постоянное, у каждого красного мудака. Там никто не спешит кроме самоубийц, а очереди границ нет. Теснее, чем рачкам в ведре. — Вы спали друг на друге? — У нас не было даже кроватей, вы тут умасленные все, — ядовито отрезала пятьсот восемьдесят вторая. Алех замялся, обрушился на свои колени и переваривал сказанное в пол. Святая тишина оставляла мир без словесного насилия. Безымянная язва прокручивала в голове возможные вопросы, и пришла к тому, что у нее обязательно спросят, почему отправилась в Бруд. После разрушительного остается пустота. Выскобленные туннели хранили проклятые воспоминания, и что зудит, обволакивалось нечестивой чистой ненавистью к меченым, Зверинцу, Хальбготу, себе. Ей нравилось, что сосуд заполнялся само собой: пустота стала уравновешенностью. По самую голову выжжена стремными нотами. Разговоры, как меха, раздували потухшие угольки, и желчь превращалась во взрывчатую смесь. В Кихенбане, смотря за стекла надзоров, не увидишь ни одного, с кем есть возможность поговорить. Какофония звяканья напрягла пятьсот восемьдесят вторую. — Это в столовую зовут, — тяжело выдавил сосед. — Укротители ходят, стуча палкой по броне. А еще с ними можно иногда договориться. Это, конечно, если получится. Часто там, за этой грудой металла, сидят забитые злые дядьки, плачущие, что их зарплата очень маленькая, и что у них мозоли натираются, будто хуже жить нельзя. — Будешь приставать – буду ломать каждую твою батарлыгу, каждый раз, как только нога твоя ступит из лазарета, — будто не слушая, мрачно произнесла меченая. — Ты из Айнца? Давно таких слов не слышал, — постарался смягчить агрессию Алех. — Из Грата. Жрать куда? — Пойдем… А так, ну, почти угадал, вторая столица же, — загордился сожитель. Пятьсот восемьдесят вторая демонстративно фыркнула и выскочила из коморки. Холодок прошелся по коже. Поедающий сам себя живот вынуждал двигаться дергано. Задача пищевого центра – формирование пищевого поведения, обеспечивать заботу о постоянной сытости. Субъект из Кихенбана готов сожрать себя заживо, лишь бы перестать регулярно испытывать потребность в еде. Пятьсот восемьдесят вторую контузило: не слышала, что говорит сосед, идущий чуть спереди. Болезненное ощущение заворота желудка и ноющих костяшек не покидали новенькую фракции. Места обитания выглядели вычурно после предыдущего дома: тренировочные поля, присутствуют скамейки, на которых всегда кто-то есть. В бетонное естество Зверинца вплетаются трубы, металл и темное дерево. Местами из штукатурки вылезали светильники, их яркость выжигала сетчатку. С непривычки армейская аскетичность представляется выдающейся. Зал, в котором краев не видно, заполнен столами, за которыми уже рассиживали меченые. Подносы с едой, в которой был комбикорм, три куска хлеба, темная жидкость в стакане. Пятьсот восемьдесят вторая чуть было не набросилась на мимо проходящего, вовремя сосед вмешался. Ему пришлось заткнуть голодный рот кистью, и стоит отдать должное: у этого парня было героическое терпение острых зубов плотоядного центральского ребенка. — Боги, мне рассказывали о подобных зубах, но какого хрена? — едва слышно прошипел он, осматривая глубокий след от зубов, источающий красные дорожки. — Обычно их пилят, но раз мы узники санхейма, то мне их оставили, — облизываясь, проговорила меченая. Лаконичное «Жесть» ознаменовало смену темы: когда не о чем разговаривать, а очень хочется, прибегаешь к паразитным словам. Очередь за едой была длинная, посему добрый Алех попросил поискать стол, а то, по его словам, иногда места на всех не хватает. Пятьсот восемьдесят вторая заняла там, где было пусто в округе, но время шло, люди приходили. Будучи в окружении, она уставилась в деревянную поверхность, сжимая края. Чуть улавливаемый треск объединялся с непрекращающимся шумом. Землю подпирали кубические основания столиков и она с ними. Такая толпа – по спине шныряют взгляды. Надо делать то, чего страшишься: сделаешь – страх мучительно иссохнет и отвалится. Для меченого страх лишь рудимент. Что делать, если боишься толпы? Сидеть на пятой точке ровно, как можно спокойнее дышать, и не подавать виду, что все именно так. Грохот об древесину заставил вздрогнуть, пятьсот восемьдесят вторая подняла глаза и пересеклась с соседской улыбкой. — Я щас, со знакомым поздороваюсь, ты пока ешь, — шелковисто проговорил Алех, после отправился к другому столу. Шрамированная проделывала дырки в тарелке, неизвестном питье, столовых приборах. Еще на подносе чуть подальше. Дыхание участилось, и новенькая сорвалась с цепи: агрессивно рыкнув и ударив по столу, подхватив тарелку с пищевым концентратом, толкала в глотку как можно больше, не задумываясь, как со стороны выглядит. Дикость привлекла всех близ сидящих, часть указывала в ее сторону. Порции пищевого концентрата уходили со скоростью поезда, но не прекращались. Одна, вторая, пятая порция – брудовцы несли свои, возвращались в компании и ждали результата. — Новая кровь! — на подъеме крикнул один из них. Меченые подхватили, кричали, стучали по столу ладонями, кулаками и ложками. В безумстве голода девчонка не могла видеть дальше своих рук. Тарелки летели на пол и бились, долетая осколками до спешно очутившихся рядом клевретов. Сами игроки попросили их не вмешиваться. — Эй! Новая кровь и так здоровая, щас будет еще здоровее! Ребята, дайте порций! — поднялась на стол южанка, громким голосом привлекая внимание спокойно кушающих людей. Испорченный голодовками живот будто бы хранил в себе бесконечное ничего, куда и заливалась пища. Сосед аккуратно поднес тарелку и успел одернуть руку, когда летела чужая. Эта стала последней, которую смогла съесть пятьсот восемьдесят вторая, несмотря на то, что было еще много. В отупении она смотрела на стол, затем на во все зубы улыбающегося Алеха. Через несколько секунд ее вырвало. Все не влезшее в желудок летело под стол. Восторг окружающих и подпрыгивания от радости вызвали в кихенбанском ребенке смутные амбивалентные ощущения. Противный привкус во рту принуждал глотать лишний раз слюну. Пятьсот восемьдесят вторая растерянно смотрела на происходящее вокруг нее. Силовики хлопали с мечеными. Иррациональное состояние носителей грязного проходили все этапы, вплоть до принятия. Милый сосед делился со всем творящимся в Бруде, показывал и рассказывал как нужно жить. Правил здесь побольше. Надо утром вставать, идти на построение и делать странные задания. Крутиться-вертеться на месте, потом слушать длинную нудную речь. Девчонка себе не втемяшивала текст с бумажки – надо и надо. После событий первого дня еда воспринимается спокойнее: стоишь себе невозмутимым камнем в очереди, забираешь, никто не отбирает, поглощаешь вкусное. Хлеб казался вкуснее сладчайшего зефира, а чай обжигающей терпкостью дополнял трапезу. Чай хочется каждые несколько минут. Каждые несколько минут чай никто не дает. Чай такой же горький, как поражение, но манит, чертовка. Алех бесперебойно нянчился и держался рядом. Будучи излишне самостоятельным существом, пятьсот восемьдесят вторая решила, что он родился здоровым, а она зачата больной, и уже которые дни одиноко бегала на общих площадках. Ясность сознания сфокусировалась в группы. Внутри пружинки сжались, из каждой микро стаи облизывались засады. Высматривают, выслеживают. Загнать девчонку, которая и так не отходит от стен, в угол, не так уж и тяжело. От чужого прикосновения по плечу ей сносит крышу и здравый смысл улетает аэропланом в небосвод. Забить от страшных бед подальше очередного человека – превосходная защита. Кихенбан – обитель крупных одиночных тварей. Бруд – обитель стайных псов, загрызущих потехи ради. Быть одному ранее было проще. Паче чаяния, ранее все такими были. Неважно насколько ты силен, если окружен. Быть начеку – постулат. Пятьсот восемьдесят вторая скалилась и била первой, не дожидаясь, пока ей влетит с кулака или ноги. Била, пока не подходили клевреты. Била, пока не заорут «хватит». Била, пока не пропала мотающая головой тульпа. Капли с костяшек глухими хлопками забивали скользящие обрывки жизни. Обитать в дырявой голове пятьсот восемьдесят второй не в новинку. Ад – особая форма человеконенавистничества в черепной коробке. Полная безнравственность и неимение духовности. Принцип работы – уничтожение, выжигание земли, всего, что на ней. Понятие справедливости вывернуто наизнанку. Чудовищное моральное уродство. В вшивом стаде, ждущего десертов, пятьсот восемьдесят вторая чувствует себя уязвимой как никогда. Хочет быть лидером, жаждет, чтобы ее боялись. И не видит, как странно все глазеют на нее. Бруд смотрит ни с ужасом, ни с вожделением, ни с презрением, в звериных глазах фракции – неистощимая жалость. Порочную динамику прервала сильная рука, остановившая следующую стадию замаха. Меченая подняла голову и увидела Алеха, мрачно оценивающего группу визави. — Ты к своим иди, не мешайся, — рявкнул один из задир. — Это и есть свой, — низко ответил Алех. — Коротышка? Алех, ты с какого этажа упал? — Человек свой, что тебе не понятно? Рык и скорый удар. Сосед медленно отпустил руку пятьсот восемьдесят второй. Даже не пискнул. Исполином он стоял, возвышался над группой сорванцов. Из ноздрей потекли дорожки. Вспыливший прижал к себе ноющий кулак и виновато устремил взгляд к полу. — Извини, Алех, я не хотел… — Я думаю, мы на этом закончили? — Прости обалдуя, мы скажем, что Коротышка с тобой в группе, — поделился один из объединения. — Мизинчик, — сурово сказал светловолосый парнишка. Остальные переглянулись. — Она Мизинец. Поправил он себя, но менее странной ситуация становиться не стала. Почесав затылки, конфликт рассосался сам собой. Алех спешно взглянул на пятьсот восемьдесят вторую, спрятавшую шею и чуть открывшую рот. Воронки глазниц отблескивали все источники света, да и в них фигура смотрящего была излишне четкой. Чуть повременив, она стала выпрямляться и тянуть губы в робкой улыбке, а затем во все острые зубы. — От тебя и звука не было! Важный-бумажный! — пятьсот восемьдесят вторая не могла скрыть свою радость. Девчонка с мощным телом, сильными кулаками, массивной шеей, неуклюжая в жизни и со странными повадками, изменилась так резко, что Алех отстранился, поджав губу. — Д-да в Бруде важно быть в группе, чтобы были друзья, а то часто это заканчивается плохо, — начал Алех. — Извини, что я за тебя так все сказал, надеюсь, они ничего плохого с тобой не делали. — Я только с ними махалась, а что? — недоуменно брякнула меченая. — Нет, все хорошо, — успокоился он. И снова напрягся, проглотив ком в горле. — Раньше что-то делали с тобой плохое? — Ну… — пятьсот восемьдесят вторая погрузилась в воспоминания и заметно погрустнела. Помотала головой. — Нет, я только дралась. А что? — Я рад, что с тобой ничего не делали такого, — улыбнулся Алех, вытерев нос. — Надо бы в лазарет. — Вы по любому поводу в лазарет бегаете? Это же пустяк. — Да-да, большой первый игрок, — пренебрежительно сказал Алех, да пошел из площадки к лекарям. — Ты откуда узнал, что я в первой роли? — удивленно возмутилась шрамированная, хвостиком отправившись за ним. — За эти пальцы можно было все что угодно про тебя узнать. Я вот из резерва. Координатор, вот. Всегда за основной состав переживаю. Им много перепадает. Мы, в Бруде, резервные ребята, под сто с лишним человек сидим в одной команде. И в конце игр даже на чистку не отправляемся! В этом, пожалуй, есть свой плюс, — спокойно повествовал парень. — У вас есть какая-то способность, благодаря которой вы возрождаетесь, бить вас как дятлу камень, какого фига? — Это дружить с кем-то надо. Тогда у вас обоих есть такая, как ты говоришь, способность. И не бегай от меня больше, ладно? — Че это ты раскомандовался? — Я просто хочу дружить. — А, поняла, тебе от меня надо выбить вот эту хрень способистую… — Нет, мы соседи, нам надо дружить, — отрезал Алех. Пятьсот восемьдесят вторая молча смотрела ему в спину. Громко фыркнула и помотала головой. Лазарет ничем не отличался от предыдущего: серый и белый. Последователи бога Айр точно так же одеты, точно так же кладут вещи, точно так же застилают койки, точно так же к тебе относятся. Легкий приступ дискомфорта, будто все это уже было. Меченая посмотрела на коротковолосого парня, который ее сюда и притащил. — Боги, садись, сейчас, — протараторил юный лекарь, суетливо подорвавшись со своего места и бумаг. Опять бумаги. Алех молча сел, а пятьсот восемьдесят вторая непутево стояла в проеме. Ее сразу же подхватил еще один лекарь. Степняк быстро оглядел гостью, и в недоумении сказал: — У тебя что-то случилось? А, только дорожка с губы, хотя так не видно, что дралась… Девчонка обнажила зубы и открыла рот. Умник в мантии отшатнулся и что-то крикнул на своем языке. — Не надо мне ничего, полечишь, и снова все то же самое, — пробурчала беззлобно игрок первой роли. — Никогда не видел такие зубы у ашханов! — восторженно сказал степняк, нормально сев на свой стул визави. — Да почему ашхан? — Вы же властители пепла, первые дети Чарык-хана, — пятьсот восемьдесят вторая вслушалась в речь травника и поняла, что у него очень сильный акцент. — Ашхан для всех народов Коллегии! Чарык-хан безумец и гений, дал вам голову ворона, пасть волка и дух тигра. Я совсем недавно работаю здесь, впервые увидел хищника, но человека! Один континент, Грандлаг, делят три региона: Востокс, Централь, Степь. У педантов последние всегда ассоциировались со странностями: амбивалентные, эмпатичные, бесконечно эмоциональные. Шрамированная смотрела на старающегося говорить общим языком лекаря. Мимолетно показался Король червей с пугающей аурой, будто в комнате не двое, а множество, заполняющее все пространство. Меченая устремила взгляд в ноги, стараясь дышать ровно. Ссутуленную ее утащил Алех, которому подлечили разбитый нос. Пятьсот восемьдесят вторая всегда уходила от придирчивого и прилипчивого соседа гулять сама по себе. В ее абсолютно скромном понимании Алеху нужно взять нормой своего великого и могучего дружеского языка взять чей-нибудь палец и его обмусоливать и полизывать. От сожителя, все же, толк был: после его вмешательства меньше банд, норовящих дать по личику. Замечая детали в местных обычаях, рассиживая у колонн и стен, пятьсот восемьдесят вторая определяла для себя лучшую стратегию поведения, а еще пыталась собрать ответ на вопрос – что такое дружба? Друг – когда он тебе улыбается, но у него нет времени на тебя. Друг – когда он вспомнит про тебя в самый последний момент, именно в тот, когда ему невмоготу терпеть. Друг – который никогда тебя не упомянет в разговоре. Друг – таящий ледник в поясе экстремально низких температур. Предатель, готовый продать тебя за тридцать монеток, ведь этого хватит ему поесть на следующий день. Шрамированная смотрела то на свои руки, заплесневелые ожогами, то на площадку, где бесновались носители грязных цветов. Такие все довольные, аж глаз дергается. В Бруде большинство – зажравшиеся моральные инвалиды, в Централе таких называют ревхольками. Человеческая единица, которой вместо головы посадили задницу, а на нее нацепили скворечник. Если кратко: дико душный и тупой человек. Находясь в среде, где ты – одиозный прыщ на симметричном лице, хочется лопнуть и размножится. Самосовершенствование через социализацию ничего не значит, если ты не умеешь сражаться. Тут никто не умеет сражаться. — Уже несколько дланей прошло, не хочешь посмотреть, с кем ты в команде? — шелковистый голос Алеха раздался под боком, меченая подпрыгнула. — Блять, напугал, — махнула рукой и вздохнула пятьсот восемьдесят вторая. — Тебя легко напугать. Так будешь смотреть? А то тренировать тебе надо, первый игрок, как никак, — доброжелательной улыбкой сопровождал свои слова сожитель. — Я заметила, что один всех тренирует. Разве вам доступны все списки так рано? — Было бы проще, если бы мы общались нормально, а не когда тебе что-то от меня нужно узнать, — с различимой ноткой обиды проговорил Алех, поставив руки в боки. — Мне вот пришлось объяснять, какого всполоха Бренда ты бьешь стенки. Заделывать они не собираются, раз не перестаешь. — Да и пожалуйста, — процедила меченая, глядя на других игроков и хмуря брови. — Ты когда-нибудь извиняешься вообще? — Зачем? — Тебе совсем в Кихенбане человечность отбило? Обидно, вообще-то! Чисто человечески! — Ты че ко мне пристал, я понять не могу, что тебе надо? — исподлобья посмотрела наверх пятьсот восемьдесят вторая. — Дружить я хочу, идиотка! — Алех был настроен в крайней степени трудно, иррационально. — Головой подумай, мы просто соседи, нам удобно притворяться, что мы друг за друга горой, успокойся и расслабься, — на выдохе сказала девчонка, прислонив спину к стенке и скрестив руки на груди. — Хорошо, когда есть друг, даже если скоро умирать, Мизинец, — рассерженно проговорил паренек. Затем он так же встал, как и собеседница, совсем рядом. Вдвоем злиться на мир веселее, чем одному. Ослом Алех уперся в концепцию дружбы, но при этом ни разу не сказал что-то о себе. Так сложно взять и спросить что-нибудь не про правила, установленные людьми, а про константу жизни – сущность человеческую. Вместо очередного: «Сколько здесь туш?», «Сколько осталось до еды?», «Сколько было до санхейма соседей?», просится узнать «Как ты относишься к остальным?», «Чем бы хотел заняться, если бы не Жатва?», «Как в Бруде оказался?». Мыслить цифрами, материальным, губительное дело. Трудность общения заключается в том, что приходится не в гадалку играть, а в расследователя подноготной. Концепция зависит от переменных: вопроса и ответа объекта, и вопроса с ответом субъекта. Шаги делать нужно обоюдно, а не одному разбиваться об стену высотой до куда глаз не доходит. — Э, а почему я палец? — задала вопрос пятьсот восемьдесят вторая, ожидая очередную аллегорию на ее рост. — Я думаю, что ты очень сильная, как мизинец. Я слышал, что благодаря мизинцу в нашей руке почти вся сила. Решил, что тебе подходит, — спокойно ответил сосед. Вдруг он выпрямился. — Если не нравится, могу как-то другое что-то подобрать, ахах… — Нет, мне нравится, — мягко отозвалась меченая. Ей это льстило. Алех посмотрел на нее и заулыбался. — Я пока в Кихенбане была, уяснила, что обида – когда тебя ударил спереди ножом тот, к кому привязался. Ты говоришь, что тебе обидно, — смотрела пятьсот восемьдесят вторая, вдумчиво чеканя, на решивших подраться друг с другом одногодок поодаль. — Мерзкое чувство. Я в глазах каждого здесь не более чем психованная… — Не стоит осуждать то, что не понимаешь, — вставил свое мнение участник разговора. — Ты умник что-ль такие слова стелить? — Ты много думаешь, много переживаешь. Я пытаюсь понять, как тебе помочь. Не часто в Бруд приходят из другой фракции, раритет! Перекидывание процессами в мозгу обо всем и ни о чем. Странное состояние: мало по ощущениям, много по времени. Пятьсот восемьдесят вторая имеет наглость брать чай Алеха и не отдавать ему. В прекрасный промежуток времени разговор перешел на уровень, не доступный обыкновенному жителю Зверинца. Тот уровень, когда не можешь остановиться, а организм просит спать. Так девчонка закрыла глаза и заснула посреди оживленного времяпровождения, чем расстроила несчастного соседа. Оставшееся время стоит потратить на команду, которую предстоит вводить в курс дела тренировок. Хоть каких-то. Неблагополучный расклад событий привел к неблагополучной реакции: полное отрицание и непонимание. Единственное, что помогало не бросить все на произвол – полная сосредоточенность и безграничная упертость. Ситуация, когда бьют толпой, а она запрещает как-то ее спасать из этой напасти – не спорадическая. Многие заинтересованы, чтобы сместить ее с поста игрока первой роли. Пытаются заставить ее дрожать. Пытаются заставить ее передумать. Пытаются заставить ее убежать и сдохнуть в углу. Поэтому она находит в себе последние мягкие жилы, перерабатывает их в сталь, не находит оправданий своему противному поведению и значительному проколу, ведь все эти длани команда варилась в собственном соку. Каждый день стоять и смотреть на всех обеими глазами. Пятьсот восемьдесят вторая игрок первой роли. Она не убегает. Не сдается. Будет подниматься столько, сколько нужно. Это проверка на вшивость: встанешь ли ты. Это ловушка: чтобы оправдаться, мы, существа трусливые, нередко убеждаем себя, что не в силах достичь поставленной нами же цели. На самом деле, мы не бессильны, а безвольны. Воля – стержень, который пробьет все, что угодно. Всегда надо подниматься после падения. Чем ты выше, тем мучительнее падать. Место хочет занять один, за которым идут все остальные. Всегда бьет в лицо. Пятьсот восемьдесят вторая лежала, кружа взглядом, выискивая фигуру, за все существование в Зверинце ставшую родной. Хороший знакомый полыхал, молча ожидая, что же будет делать меченая. Шрамированная шатко переваливалась, чтобы поднять тушу, но ей тут же прилетало по лицу. Снова и снова. Пока такой же упертый не устал. Тогда она встала и весело оскалилась, вываливая наружу безостановочно текущую багровую нефть и кинулась на него. Поток смеха, захлебывающегося местами кровью, возвышался над извивающимся оппонентом. Клевреты сбежались, но не вмешивались. Заляпанное лицо задиры тешило кихенбанского выродка. Открыл рот так, что туда влетали капли. Орал и махался так, что бокам было невтерпеж. — Ну и кто сейчас страшный? Это была пиррова победа: испивший чужую кровь брудовец, отползавший от первобытного поведения, и безрассудная дрянь, которую поднимает Алех, ибо она уже не может встать сама. Футболка собирала все сочившиеся с подбородка, пятьсот восемьдесят вторая храпела и что-то хотела сказать своему соседу, но вместо этого просто начала кашлять. Хлопок. Два. Хор ладоней друг о друга эхом раздавался в ушах вместе с лязганьем измученного кумпола. Вяло ухватив руки не лишнего человека, меченая совсем обмякла. Моргнув и увидев перед собой незнакомый потолок, она резко поднялась, но перед тем, как встать, остановил ее сожитель. — Погоди-погоди, — суетливо выпалил он, быстро осматривая хмурую новенькую. Пристальное внимание Алеха бесило пятьсот восемьдесят вторую. Еще льстило. Башка плыла и из нее искрилось. Несмотря на все прелести жизни, Бруд сложно отличать от кихенбана. Вот ты бьешь стену и ломаешь кости в труху. В следующую секунду чья-то морда отлетает, слюнявя тебе кулак. Превратить горошек в кувалду с годами очень легко, особенно, если у тебя нет мягкой постельки и друга из песочницы. С приходом нового управленца горчинка распространялась по всей ротовой полости до самой глотки. Эту тварь ни выхаркать, ни вытащить. Ранее меченая думала, что неважно, кто там стоит наверху, жесткая рука стабилизирует все минусы и всем комфортно и безопасно. Смотря на то, как кнутом до хлестких соплей и кровищи изнуряют первых попавшихся в первом ряду, девчонка ощутила хватку на шее, так как сама стояла там. Нынче можно только сладко петь и плясать под дурацкую ритмику рыжей бестии. Еще одна рыжая, только уродливая. Провинился? Хорошо, тебя отправят делать какую-нибудь задачку. Иногда это объективно полезное дело – красить ограждения или перекладывать плитку. Иногда – переставлять кулаки, стоя два часа в планке, а еще лежать подбородком в пол. Двинулся, упал? Результат обнуляется. И так тебя насилуют, пока ты не сделаешь до конца. А для чего это все? Рыжая скотина просто хочет, чтобы была система мотивации. Мотивация это такая вещь, которая почему-то лупит тебя хлыстом каждое утро, так как ты не мог не поругаться с кем-то из Бруда, штрафует. Тут по любому поводу ты виноват, если не мертв. Сначала ты бьешь извращенца, потому что он пытался погладить тебя по животу. Потом ты стоишь ровно и гордо, дергая мышцами лица, когда кожу рассекает тончайший прут. И причитают. Скрепя зубами, меченая осознавала, что не все управители могут быть одним – лживыми мразями. Кихенбанское дитя не до конца поняло, каково в Бруде, а судьба набадяжила перегрузы. И причитает. Кислой жвачкой застряли в зубах выговоры и притчи о бытие. Любимая поговорка работников фракции – радость, навязанный Востоксом стереотип. Легче закатать губы трубочкой и засунуть их себе в зад, потому что заслуженная еда будет выгоднее, чем лежание на шероховатой плитке, утопление в неглубокой бочке и мотание срока в карцере. При подготовке дорогущего мяса для жатвы ты обязательно попадешься в ловушку. Ведь если ты не дрался, то ты не знаешь себя и никогда не найдешь, кроме как в оторванной плоти, прикрепленной на скобы на всю стенку как украшение. Скрутят и поведут. Почему-то перед охранниками шрамированная – закрывает рот и молча терпит все, что должно произойти. Бруд это когда грязно, и эта грязь будет только грязнее. Тут выбор очевидный: с ними быть или сдохнуть от лезвия, ибо мозг превратился в губку и даже пытаться играть не хочет. Пятьсот восемьдесят вторая частый гость в лазарете. По инерции приходит туда после нелепых мотивационных штрафов. Алех ни разу не попадался с тем, что его бьют. Ему жалко ребят, которых часто лупят каждое утро, если это не дражайшая соседка, которой тоже попадает. И так же по инерции. Запомнили, что косячница. Даже если не впереди планеты всей, то тоже прилетает. Сосед пример для подражания. Надо разговаривать, как Алех. Вести себя, как Алех. Держать предметы, как Алех. Помогать клевретам, как Алех. Иметь такое же имя, как у Алеха, по всей видимости, и не было бы всего этого ужаса с травлей из под любого утюжка. Ему говорят, мол, что ты водишься с этой. Ну эта. Как ее там? Не водись. А он улыбается, нализывает задницу очередняре-проходимцу и делает вид, будто ничего не было. Через пару дней приходит лежать подбородком в пол, чтобы как-то поддержать наказанную девчонку. Пролежня у обоих, как своеобразный пакт о дружбе. Наврет, что так меньше времени они пролежали. На деле все не так. Пролежали сколько положено. Зато меченой было проще переживать штраф. Алех же только после этого узнает, что эта насильственная мотивация была заработана из-за того, что шрамированной было по-человечески обидно за девчонку на этаже. Кричала, словно режут. На деле просто пристали парни. Просто снимали одежду. Просто трогали. У охранников всегда все просто. «Ты, главное, не обращай внимание». Забей, что кому-то плохо. Закрой глаза на то, что кого-то жмут. Они сами разберутся. Дети от природы жестокие. Пятьсот восемьдесят вторая вспоминала, что на самом деле ее научили ненавидеть. Но новая политика партии считала иначе и колола иголками икающее сердце. И со временем это превратится в твое мнение, ведь: «Любому разумному человеку очевидно, что…». И можно подставить все что угодно! Очевидно, что работать ради жатвы нормально. Что любовь в избиениях. Что после смерти все поженятся и будут счастливы. Что все дети рождены, чтобы давать сдачи. Потом такой отходняк. Ярость каждый раз приводит к койке и до мигрени знакомому потолку. На самом деле, высиживать с общительными лекарями не такая досада, как с игроками, которых надо каким-то чудом натренировать. Особого склада ума человек предположил, что обучать сотню может только один. Меченая чесала макушку, переживая взгляды неравнодушных. Каждый из них ждет от игрока первой роли, что он сделает из них воплощение бога, слепит само совершенство. Нежно слепить предмет искусства для санхейма невозможно. — Так, — обратилась, скорее к себе. Ходила кругами у колонны. — Вы – кучка мелких хищников. В ваших венах течет чай, в желудке живет много еды, а ваши жопы больше двух меня. Вы проигрываете Кихенбану, и делаете это раз за разом, в надежде, что что-то поменяется. Я из Кихенбана – хуй что поменяется, ребята. Вы жмете друг другу соски вместо того, чтобы пойти потренироваться. Встаете по стойке смирно, и считаете, что именно это занятие для меченого. Вас пятнадцать. Вы приходите сюда, раз за разом, и ждете, когда я сделаю что-нибудь охуенное. Значит, вам не безразлично, что я существую. Пилю вам мозги ночью, раз с утра стоите и ждете, когда же я приду. Пацаны, девчонки, мы бегали, вы устали, я стелю лучше, чем скатерть в столовке. Да вы, блин, исчезните, будто и не жили. — Дык ты сама пустое место, — гаркнул потенциальный первый игрок. Пятьсот восемьдесят вторая резко встала. Металл скрежещет, под капотом клекотал мотор. Вспышка жаром опалила трубы, задвигала скрипучие суставы. Фаза зажигания четко поставила в нужное положение центральскую машину, и она оставила разряд на стене. Вмятина на стене скрыла треск. Трещины на белом кулаке это лишь дефект. — Эй, подруга, дымишь, — лепечут из толпы, тыкая пальцем. — Мне этого хватит для разогрева. — Давай это… — Ребят, вы уже приняли, что сдохнете. Вернитесь в стадию гнева. Так все вокруг гореть будет, блеск! — сквозь зубы цедила слова меченая. — Дорогу осилит идущий, так не стойте с открытыми ртами. Пошли! Пошли! Бегите! Смотреть на существование в расфокусе и стараться не думать о петле тяжелее скалы. Прямая кишка Бруда выводила непригодных к жизни отпрысков больного общества. Тусклый свет кристаллов Бренда мило высвечивал лица. Не запомнишь. Ее голова – кошачья колыбель, где бездна находок. В ней пасутся разного рода отбитые сны, в которых кто-то всегда грустно смеется. Уже какую ночь пятьсот восемьдесят вторая с криком выходит из альтернативной реальности и по инерции бьет воздух, а затем поднимается с койки и пытается победить стену, отражающую красные всполохи. Желанного дзыньканья монетки не слышно в тишине. Пустота тисками опоясывала дырявый череп, вызывая тупую муку. Гулом кулаки заполняли пространство, в котором было невмоготу находиться: всякое лезло ближе, навещало красными углями. Выбив воспоминания, она скорчилась от сухого треска. Внутренний вой не мог вырваться наружу – застрял в горле, даже воздух не выходит. — Как-нибудь забудется, главное вперед шагать. Я однажды услышал фразу из игр: надо бороться, даже если знаешь, что не выиграешь… Да чего я тут вообще распинаюсь, ты меня как обычно не слышишь, — грустно тараторил Алех, глупо обнимая со спины пятьсот восемьдесят вторую, продолжающую истязать себя об бетон. Ей пилой отрезают хорошее, оставляя кошмары во всех возможных вариациях. Ночи шли охлажденным чугуном через сопло. Меченая не помнит, что Алех старается успокоить все приступы каждый раз, когда ее одолевает бессонница. В бессонницу ты далеко от реальности: мир есть копия грез, грезы есть копия мира. Абстракция бытия доходит до видений, где все происходящее – лишь книга, главы которой аллегория на три составляющие жизни человека: детство, юность и настоящее. Алех, с порядковым номером пятьсот двенадцать, лез наизнанку и отращивал мокрые руки эмпатии, лишь бы хоть как-то помочь. Его душа уходит в идеальные квадраты пола, взрывается сверхновая в переносице и выступают слезы, скукоживается грудь и тянет к себе руки, стоит ему посмотреть дольше минуты на аффект девчонки. Она кричит, чешет свои ладони и предплечья, забитые следами огненных укусов, цепляется за воздух, навзрыд оставляет кровь на стене, то ли от горя, то ли от гнева. Язык Алеха не поворачивается к словам, задающим один вопрос: почему так происходит, ибо боится, что спугнет и без того по самые кости запуганную пятьсот восемьдесят вторую. В его скромном на догадки кумполе мелькают выводы: ежели человек не лечит раны, что рассечены глубоко, то он начинает кровоточить на всех, кто не держал холодное оружие. Обочина, в которой гниют пропащие дни, находится где-то не в мире. Время неумолимо утекало к жатве. Команда не готова. Она не готова. Ярость дымом выходила из меченой, пылью оседала на пол и руки. Играть самого сильного человека на свете всегда легче, чем признать, что ты проклятое отсталое чмо, неспособное на мыслительные процессы дальше, чем еда на завтрак. Играть успешного перед остальными легче, чем признать себе, что ты, ничтожество, мог поработать чуть больше, но поленился или не уследил. Играть в страдальческое существование проще, чем принять, что вся жизнь – санхейм. Адреналиновая наркоманка натаскивала работяг, коих увеличилось. Впервые она столкнулась с проблемой: вести себя как Кихенбан – не приветствуется, но существует один индивид, нуждающийся в забивке. Это тот самый парень, который хотел спихнуть ее. В темноте меченая видит каждого, кто точит зубы и травит на ее сердце. Потенциальный игрок первой роли следит за успехом, этакое противостояние титанов, где каждый регулярно приходит к друг другу и спрашивает, есть ли подвижки в важности. Видеть каждый шаг, как он устроен, сколько стоит его ехидство и что его держит. А понять, как против него играть пятьсот восемьдесят вторая не может. Привыкла жать в глубь стен неугодных и слепых, но в Бруде так не принято. Да и на каждый шорох слетаются стервятники в броне. Пока девчонка не скажет, что первая роль ее и, следовательно, тренирует она, оппонент не затыкается. А за ним еще толпа. Язвят, хихикают, выводят зверя наружу. — Алех, — потерянно сказала пятьсот восемьдесят вторая, стоя у двери. Лежавший на кровати светловолосый парнишка вздрогнул и поднялся на локтях. — Я это, ну, полежать пришел, я тренировался! — засуетился он. — Я не понимаю, что мне делать, — понуро выдавила она, поджала губы и уставилась в пол. — Ты же тут дольше меня, я не понимаю, что мне делать против этой толпы. Там этот мудак, не знаю, как его на место поставить. Несвойственное ей раскрытие всего, что беспокоит, повергло сожителя в тяжелые раздумья. — Я как-то словесно пытаюсь, как ты и говорил, но это не помогает, — продолжала пятьсот восемьдесят вторая, ковыляя к своей койке в углу. — Помоги. Последнее пролетело по уголкам, когда меченая осела на месте. Открытый рот Алеха постепенно превращался в улыбку, а глаза заблестели. Поднял плечи и резко опустил, пытаясь задавить эмоции. Он всегда был сдержан, честен и ласков по отношению к юродивой соседке. — Я очень рад, что ты попросила помощи, — шелково поделился добродушный молодой человек и разлегся. — Мне надо подумать. О чем-то еще хочешь поговорить? — Ты что в моих глазах видишь? Мне сказали, что там пусто, — перебирала пальцы и мотала ногами пятьсот восемьдесят вторая, подняв глаза на Алеха. Длинное междометие и скрип чужой кровати. Пятьсот двенадцатый сел и долго чесал подбородок, перебирал челку. Остановился разглядывать, когда положил вспотевшую ладонь на шею. — Они у тебя как тундра в тумане, в которой происходит шторм и там сигналят о потере, — старался подобрать слова сосед и отвел внимание в сторону. — Почему о потере? — Ты выглядишь так, будто внутри ты хрупкая, как посуда. Пустая внутри… У тебя, наверное, что-то произошло, не хочу давить и спрашивать. Ну и, это, ты либо смотришь прямо и так, будто убьешь, либо как щенок у обочины, которого подбирают… — Ты почему один остался? Тебя все в Бруде знают, — осекла пятьсот восемьдесят вторая собеседника. — А, ну, я же из резерва. В общем, всех наших просто повырезало. Я за это время уже привык, что остаюсь один. Меня греет мысль, что все они живы благодаря тому, что я о них помню. Мы хотели дойти вместе до конца и у одних дверей, но я, видимо, потом их догоню, — тяжело вздохнул Алех. — После дедлайна я хотел бы спасать животных и распивать со своей женой качественную медовуху. — Нахрен эту медовуху, — буркнула пятьсот восемьдесят вторая, выцарапывая взглядом дырку на стене. — Может, не буду распивать, — нервно сказал Алех, протирая шею. — Погоди, че еще за дедлайн? — выпалила меченая, резко посмотрев на соседа. — День, когда закончится Жатва. Закроется этот кошмар, и мы все увидим нормальную жизнь, — мягко улыбаясь, ответил он. Пятьсот восемьдесят вторая обмякла и уставилась в пол. Дети теней набивают рот всем, что пережевывают и выплевывают. Живут в хосписе, где интересы – сломать, изнасиловать и убить. И среди них гуляет сладкая ложь о том, что когда-нибудь это все закончится. — А ты, когда все это закончится, чего бы ты хотела? Наверное, для брудовцев пятьсот восемьдесят вторая неуязвима по причине полного отсутствия мозга. Не зависеть от влияний и оценок, регулировать поведение и отвечать за него здесь дорого стоит. Поэтому единственно известная модель поведения – агрессия, в данный момент выплеснулась сильным сжатием рук и фырканьем. Каждый в чем-то хорош. Она всегда придурковатая и хороша в этом. — Вкусно покушать, — мечтательно вытащила она из себя, растянув губы в широкой лыбе. — Классное желание. Следуй ему, еще больше шей свернешь! — громко сказал Алех. — Погоди, ты не посмеялся? — Это твои желания, почему я должен их осуждать? — Обычно над таким смеются… — Ты меньше других слушай, и сконцентрируйся на себе. Тебе же хочется и можется. Ну не понимают они, ну и дураки. Я, вроде, уже говорил, что не стоит осуждать того, чего не понимаешь. Если честно, я сам бы хотел вспомнить вкус бычьего сердца. — Это вроде фаршированное сердце? — Ага! Еще, это, просто делай то, что у тебя получается и будь уверена в том, что внутри. Вся твоя сила скрыта в твоих обожженных ладонях. Люди нужные сами придут. — Ты прям как мамочка, — хмыкнула пятьсот восемьдесят вторая. — Могу обнять! — Не. А ты по резерву вроде пасующий? — Да, пасующий. Классно, что ты замечаешь это на тренировках, ты очень внимательная. — Ты давай это, не это. — Лучше тогда было сказать «ты давай без комплиментов»! — повеселев, выпрямился Алех. — Не поправляй меня, я не трусы, — буркнула меченая. Хохот резонировал от стенок, въедаясь в маленькую голову. Котелок вскипал и щелкал до одури глупыми вопросами. Если вдуматься, но пятьсот восемьдесят вторая не помнит кого-то. Не факт что вспомнит про соседа, смеющегося до слез. Пустоголовый диалог, совсем нереалистичный, валево фраз ради фраз, а он, закинув голову и держась за брюхо, взахлеб гогочет. Девчонка понурилась, размышляя об этой ситуации в вакууме. — Знаешь, может так получиться, что я потом про тебя не вспомню, — сдерживаясь от неожиданных слез, сказала меченая. Пятьсот двенадцатый переключился, заведомо покашляв, и тоже задумался. — Я буду счастлив, если ты будешь теплить мои высказывания у себя в башке, и вспомнишь через пару лет, что когда-то я тебя одернул от какой-нибудь бредятины. Ты можешь не помнить, какой я, но что-то я в тебе все равно оставил. Ты, вот, как я время от времени говоришь, с ребятами другими разговариваешь тоже. Да и вообще, может мы в Зверинце, потому что нас боги проверяют? — Моя жизнь не имеет смысла и кончится полным забвением. Этого хотят боги? — Мы за что-то расплачиваемся, Мизинец. Иногда за дела, которые так и не сделали. Да и чего бы ты не достигла, все рано или поздно станет прахом. А вот то, что ты поселишь у людей в башке – никогда из них не выйдет. Мне как-то степняк Темур сказал, что волк, лишившись крова, сковывавший хищника, несется по миру, так как весь он стал его. Жить надо ради себя, не за Ори, не за других богов, не за Коллегию, ради своей жизни – вот ради чего мы тут с тобой выебываемся, а не ради кого-то, кого мы хозяевами себя считаем! Спроси у жизни строгой, какой идти дорогой, так она тебе ответит, что надо идти своей, доброй. Вот забудь про все щас, подумай, какая у тебя дорога? Меченая смотрела на изуродованные руки и на лице отражался нервный тик: слегка подергивалась верхняя губа, будто хочет оскалиться. В светлой голове пятьсот восемьдесят второй гнев крушил пантеон, вырезал всех и каждого. Одна из грубейших ошибок считать, что нацепив на себя роль главного героя, ты автоматически становишься великим и могучим. На деле ты подстраиваешься под роль персонажа, которого сам и придумал. И скрываешь под яростью юношеского максимализма на всех и каждого обиженного ребенка лет пяти. Во вьюге, где мерзлота исчезала с каждым всполохом красного и выкипала в выжженное небо, в трескающейся древесине, стояла кроха. Вытоптанная тропинка вела к ней, и до ребенка было далеко. Крик, не детский, резал сердце пулями, что застревали и разворачивались. Тяжело дыша, пятьсот восемьдесят вторая очнулась, видя визави обеспокоенного Алеха. Он, в свою очередь, терпел цепкую хватку на руках, держа соседку за плечи. Смотрели друг другу в глаза. Меченая дрожала, пока второй что-то говорил. В ушах стоял свист, грузная тяга от всполохов и истошный вой. В эти мгновения было неважно, какая у нее дорога, чего она хочет. Время вспять перевернулось. Большой рубец на руке кололся. Без имени, без номера, выйти в свет. Единственное, что останется после Зверинца – желание теплой кровати, завтрак, обед и ужин каждый день. И, будучи мертвым изнутри, колотить все, что просто существует, ведь это поощряется Коллегией, народом, богами. Игроку первой роли было не важно, что существует заноза в виде конкурента. Пятьсот восемьдесят второму порядковому номеру было неважно, что день за днем, среди многих, она идет и пытается прийти к концовке, где попросту умрет, а не сдохнет. Мизинчику было неважно, что она находится в Зверинце, и ее гладит по макушке единственный друг. Безымянной девочке было принципиально важно знать: почему все уверены в том, что боги правы? Разве уничтожение людей, коим и является божий замысел – правильно? Действительно человечество нуждается в том, чтобы искоренять количество тех, кто, по мнению божьей воли, достоин уничтожения? Кто вообще такие боги? Кучка грязных людей, живящих не по совести, объявившие себя сверхлюдьми. Трудно ли быть богом, когда ты написал какие-то книжки, и люди это сожрали и свято в это верят, как истоку всего? Гвалт сжимал виски. Скрипя зубами, сквозь слезы, меченая была готова взорваться. — Эти боги, — выжимая звуки, пятьсот восемьдесят вторая сдвигала брови и скалилась, словно готова наброситься на сожителя. Она пускала слезы не потому что это знак отчаяния. — Я устрою им жатву: я выпотрошу их, разрежу на куски, скормлю зверью, упьюсь их кровью и солнце нальется, почернеет от насыщения. Бесполезно верить им, они не верят в нас. Мы сами себе боги. Я превращу в пепел этих высокомерных мразей. Пустому месту желанно, чтобы рассвет тонул в горьком тумане, разлилась чернотой вода, небеса кричали кровью, ни одно животное не родилось более. Девчонка схватила за плечи сочувствующего соседа и сжала до перетекания мышц. Под скорченный протяжный скулеж, меченая приблизила лицо к визави. — В Грате, там, далеко, в прошлом, утро с огнем пробуждало шум в теле. Летающие корабли летели за горизонт, я смотрела, и думала, что буду как мама, работать с инструментом для создания деталей. Огромный, блять, станок, вырезающий не менее огромные винты для тех самых кораблей. Живя при этом голышом, полушепотом говорила, чтоб до меня не добрался сучий ремень. Мне нет дела до мелкой возни. Мне не важно, матрас или дощатый настил, как у вас любят плакаться. Мне насрать, испытывает ли меня кто-то, рыжая мразина на утреннем строении или боги. Урони меня с ноги, растопи мою голову об пол, я хочу ворваться в первый ряд и харкнуть в лицо главнокомандующему клевретов Зверинца! Я хочу дать разряд сломать бетон, снарядить, чтобы летели с огнем в глазах и контролем своей жизни из рта. Если люди любят цифры, я хочу измерить мир в князь-бомбах, масштаб одной как минимум равный тысячам верст! А потом я ломаюсь при любой херне и реву как мелкая падла! Потому что я ничтожество, я жалкая, я слабая, я мерзкая, я не фильтрую базар, я чмо блять! Я не убилась сама, потому что я не могу это сделать! Я настолько жалкая, что я не могу покончить с собой сама! И никакая мразь из Зверинца до сих пор этого не сделала! Почему ты меня не придушил подушкой? Почему не зарезал нахер лезвием? Не забил, пока я в отключке? По… — Я просто увидел, что ты умеешь улыбаться, — вытащил из себя Алех, содрогаясь каждое мгновение от беспрерывной муки, то ли своей, то ли истерички. Смотря в расфокусе на отражение в зеркале, пятьсот восемьдесят вторая хотела нашинковать себя на малейшие куски. Она чуть открыла рот и тянула губы в улыбку, срывавшуюся в оскал. В какой-то момент подросток в зеркале стал ничем. Оболочка, пытающаяся оценить себя с разных ракурсов. Впервые в ее кашеварнице появились чистые мысли: «Представь, есть придурок, работающий ради тебя. Не родители, выполняющие свой гражданский долг по обеспечению крыши, воды и еды. Этот человек херачит все двадцать четыре часа в день, все сто шестьдесят восемь часов в палец, все семьсот двадцать часов в длань. Чтобы ты чувствовал себя каждое утро. Не важно как, главное, чтобы ты жил. Его жизнь для того, чтобы ты мог быть здоровым физически и морально. Он будет биться за тебя, даже если не может победить, да и не важно, что случилось, вступится. Он будет прощать тебе любую хрень, которую ты в себя пичкаешь. Будь это лезвие ради неизвестной цели: будет лечить, и создавать корку, лишь бы ты чувствовал себя в самом расцвете сил. В начале твоей беспонтовой жизни этот психопат – немощный, и лишь в процессе нагоняет ту мощь, чтобы дать тебе все. Он к твоим ногам принесет весь мир, только скажи, а самое главное, помоги ему. Ты вновь сегодня не поел, потому что не посчитал нужным? Снова ноешь о том, какой ты жирный, высиживая задницу перед выступлениями непонятных типов? В очередной раз решил не спать ради разглядывания какой-то тупой передачи? Ты даже не можешь подняться без вертолетов до третьего этажа? Ты так ему оплачиваешь, этому придурку, что ради тебя вкалывает? Помоги себе сам, идиотина. Это ты. Твое подсознание, твое тело. Именно этот работяга просит у тебя еду, воду, нежности и восстановление в виде сна. Твой маленький ребенок в зеркале, плачущий, ибо ты что-то не сделал. Ты не сделал важного: не помог своему телу. Себе не помог. Живи в гармонии с тем, какой ты. Не мирись, а принимай. Ты не уникальный. Прими это. У всех точно такие же тела, как перед этим зеркалом, со своими нюансами. Принимай и их в себе. Смысл в твоем существовании – принять себя. Будет легче играть в Санхейм. Будет как родной». От грузного разговора стало легче жить. Конкурент, своими потугами, не вызывал такого раздражения, как раньше. Отвечать ему издевками и наблюдать за краснеющим лицом стало само самой разумеющейся ситуацией. Пока меченая подгоняет возможные стратегии, пережевывает и выдает игрокам, которые пытаются их повторять в тех условиях, что предоставляются на площадках Бруда и общего назначения. — Вставай, — бьет ладошками пятьсот восемьдесят вторая своего сожителя. — Ээ, поспать дай, я не высыпаюсь, — тяжело промямлил Алех, лениво отмахиваясь от несильных шлепков по щекам. — Мне похуй, отоспишься после смерти, — сегодня время вызубрить то, что она придумала. Завтра будет Жатва. Лязг цепей, колокольчиков и бряцанье набедренников Укротителей в такт марширующим меченым, по очереди идущие на убой. Пятьсот восемьдесят вторая – игрок первой роли, ее поставили вперед одну, где-то сзади ее команда. Она потерялась в сердцебиении и шумной толпе. Бруд провожает на смерть с набатом. «Выложись на полную», – вот, что говорит толпа. Клевреты охраняют высовывающихся к игрокам этого дня. Резервисты, по словам Алеха, боятся за Санхейм еще больше: неопределенность сносит крышу быстрее, чем камень, летящий со скоростью минимум сто километров в час. В Бруде принято, что игрок первой роли перед отправкой произносит что-нибудь умное, и гордо подняв голову со всей своей командой, уходит в мясорубку. Ритуал решимости. Под размышления о предстоящем вихре смертоубийств, она не заметила, как Укротители поставили ее на высокий камень. Пятьсот восемьдесят вторая впервые смотрела на всех свысока буквально. Бронированные люди казались защитой, сравнимую с главными воротами фракции. Глаза меченых пытливо ждали чего-то важного. Ее группа последняя на очередь. — Чет тихо как-то стало, — почесывая ребрышки, выдала пятьсот восемьдесят вторая, озираясь. Если честно, то быстро вклиниться в происходящее и запомнить все, что творится во фракции, оказалось невозможным. Сейчас стоит и позорится. — Да я не знаю че вам говорить. Я вообще все что угодно говорить могу? — По правилам фракции, у игрока первого номера есть возможность выговориться перед смертью, — отчеканил клеврет, смахнувший скопище пыли с наплечника. — Ладно, раз я могу выговориться! — обрадовалась меченая, радостно оскалившись. — Эй, рыжая сука! Ты меня заебала! Я не ашханский волкодав, дрессировке не поддаюсь! Кто же мог подумать, что я вырасту вот такой маленькой и с гормонами мужика больше, чем у твоего конченного отца, который такую дочурку воспитал! Тебя тут все ненавидят! Помяни мои слова! Если ты считаешь, что дисциплина, это пиздить нас палкой на утреннем строе, то ты лох! Сломай себе руки и попробуй написать херовое эссе о том, как ты любишь детей! Я выиграю в санхейме, и если я приду, и ты снова будешь пиздить кого-то палками, я тебя сама отхерачу каким-нибудь клевретом! Засунь эту палку себе в задницу, ебучая тварь! Почините уже краны от ржавчины, даже в Кихенбане чище! Фюер им хецзен, ебучие уебки! Концентрированная злоба спрыгнула сама. Через считанные секунды слушатели засвистели и заорали. Пятьсот восемьдесят вторая думала о том, как ее сейчас ненавидит Алех, и в каком она удовлетворенном состоянии. Встряхнув плечами, избавившись от гнетущего ощущения, двадцать семь обитателей страны чудес смертников отправились в ад колонн современного мира. Прогрев подошв о песок, размять тело, чтоб не было растяжений на старте. Ты становишься сильнейшим, когда боль не способна тебя напугать. Боль – ощущение жизни. — Мизинец, скоро будем стартовать, мы в тебя верим! — с каждым словом «верю» внутри просыпаются вулканы. — Обязательно пересечем дедлайн, — с треском кулаков, выпалила пятьсот восемьдесят вторая, выйдя вперед раньше, чем нужно. Играть против тех, у кого всегда выверенная стратегия – легко и сложно одновременно. В основном ты их недооцениваешь. Первый игрок осматривала всех и каждого в команде визави, а затем увидела знакомую степняцкую рожу и солидные объемы груди. — Э-эй! Се-ерчи! — через наспех созданных громкоговоритель из ладоней позвала пятьсот восемьдесят вторая не очень приятную знакомую. — Санхейм тебя переедет! Злорадный смех срезонировал на каждом брудовце. Стадность это бонус, которым нужно пользоваться правильно. Искусство управлять людьми не распространяется на такие явления как массы. На языке вертелись обидные шутки про взбитую свинину, под названием Самсан, но бахвалиться – выкопать себе могилу. — Пошла нахер, Косичка! — злобный вскрик донесся с той стороны. — Как мило! Ты помнишь меня! — хохотала пятьсот восемьдесят вторая. Смех отвлекал. Который санхейм в мозгу – топот пятидесяти человек. Нервный мяч, залпы и стрекот которого перекликался с ритмом, заводилой которого был фон чужаков, грохот ног. Мандраж от дежавю сдавливал горло в один сплошной нерв. Пружины внутри сжались. Скрипы металла, рев мотора. Она – автоматон, состоящий из бренд-камня, трубок и поршней, скованных цепью и защищенных слоями перекованных металлических листов с земную кору. Фантомные ощущения мяча в подвижных хватках укололи. Быть машиной – работа для тех, кто нужен в гонке на сверхмощных скоростях. Лучше умереть честно и с честью, чем сдохнуть, даже не почесавшись. Кихенбан с каждой секундой дышали тяжелее и скалились на всех. Пятьсот восемьдесят вторая радостно улыбнулась, ударив кулак о кулак. Горн. — Обновление правила в кодексе роли: игроки пятой роли за матч могут заменяться только один раз, — диктор с шелковистым голосом проворковал слова после сигнала. — Славься Король червей, чтоб его, — скрипя зубами, через оскал поделилась меченая. По кодексу духа дикторы обязаны перед первыми матчами оповещать о вступивших в силу изменениях в других кодексах. По кодексу роли первая роль обязана принимать старт перед матчем, чтобы получить преимущество, прописанное в кодексе духа. Из-за кодекса воли ты не можешь своих игроков за спиной отправить мешать подготовиться к старту вражескую команду. Сквозит бюрократией. Обычная история: власть постоянно запрещает, но не разрешает, а народ улюлюкивая, кушает. Соперником на право первого хода выступила щуплая девчушка. Нервничает так сильно, что сделала пару раз фальстарт. Забрать у нее право было так же легко, как оскорбить ребенка. Иллюзия превосходства обдала паром, будто здесь один вседержитель, поэтому меченая послала воздушный поцелуй проигравшему оппоненту, пока не почувствовала кураж команды. — Санхейм начинается! — восторженно прогремел ведущий. — Пятнадцать минут, девки, понеслась! — паче диктора, закричала, стоя на месте, пятьсот восемьдесят вторая, дав оплеуху пробегающему мимо сорванцу. Портал унес тревогу и выплеснул из себя двадцать семь решительных прострелов. У первой роли кумпол по кругу пошел. Каждую секунду шел процесс формации особой системы, которую вымеряла все это время пятьсот восемьдесят вторая, найдя закономерности в создании карт. Она – невозмутимость скрученных нервов, неспешно шагала вперед, пока бесота кружила и перебрасывалась предметами окружения и репликами. В какой-то момент она сняла свою футболку и кинула носильщику. — Север там, север там! — отдаленный писк малыша на дереве указывал в строго обозначенную сторону. Умеренные леса и ровные опушки, дело где-то у территорий Востокса и Степи. Драться придется плотными кореньями, от плотности которых сносит любое соединение черепной коробки. Изрешеченная шрамами меченая подняла руку в сторону севера и пыталась вычерчить в голове схему, в которой должна была находиться точка с кооркартой. Искать по едва ощутимому звуку бестолковей, чем ссать парню лежа лицом вверх. — Пятерки туда! — утвердительно показала направление девчонка с голым торсом, заведомо собравшаяся группа в то же мгновение ринулась псами. — Где рубаха?! Влетевший в грудину комок грязи был тем, что и требовалось пятьсот восемьдесят второй. Нацепив на себя загрязненную и обваленную в листьях, иглах от хвои, и обычной земле с вязкой грязью атрибутику игрока, она побежала вытаскивать толстую и длинную палку. На самом деле, она просто отобрала у несчастного нужное. — Разнесем кихенбанских ублюдков, побежали! — ударив по стволу толстого дерева, призвала меченых первая роль, после чего побежала в известную только ей сторону. Точки с местами интереса нагонялись подробностями о местности, в которой пребывали игроки. Нововведение в санхейм играет планам седьмой команды Бруда, поэтому, с хищной улыбкой, пятьсот восемьдесят вторая била орудие о природные столбы, пока не отломилась часть, обнажив цепкие остатки древесины. Острога помогут. Еле пробивающееся солнце сквозь кроны теплыми поцелуями проходило по случайным участкам кожи. Хотелось верить, что Алех нашел где-то комнату, где наблюдает за происходящим. Ступ по кореньям носками взбивал ум до ассоциаций с барабанным ударом. Заливание птиц, шелест листьев, бесперебойный ритм ног. В ряби тысячелетних деревьев показалась рукотворная конструкция, и без слов, меченые влетали туда, не останавливались, и бежали дальше. — Это первый номер, мы перешли портал. — Да, это охуенно, это твой координатор, на нас ебнулось дерево, мы только его спихнули. Координаторы на позиции. Слушай меня внимательно: вы сейчас направляетесь к точке, с права от которой далеко портал, ведущий к сети, которая приведет вас к мячу, если наискось в левую сторону уйти там будет сеть, по которой вы будете дольше плутать до мяча. — Ты опять нихуя не запомнил? Я же говорила, что нам надо разделить всех надвое, нам и надо, чтобы была тропа побольше! Что куда идет, еще раз! — Ну, блять, наискось влево убегать будет портал с тропой длиннее. — Приведет к их начальной позиции? — М, да? — Пизда, долбаеб, да или нет? — Да! — Соберись, тряпка, что еще? — С какого-то момента чуть пробежав прямо можно будет тупо уйти вправо и там будет следующий портал, там ров, через него быстрее добраться до мяча! — Уеби себя кулаком, нервничаешь сильнее первогодки, местности какие? — Все умеренные леса, Мизинец! — Передай это всем, тчк. Стоп машина! — мгновенно переключилась пятьсот восемьдесят вторая, развернувшись к остальным. — Разделяемся, как и говорили. Нас ровно восемнадцать. Корчо, Шарка, Цухе, все далее, как на тренировке, ко мне, остальные за мячом, по девять человек будет достаточно, не забывайте, что там будет около тринадцати рыл на один мяч, вам тупо направо, погнали, погнали! По череде хлопков строение поменялось, и разрознившись, устремились по своим сторонам. — Сыщик, это первый, обстановка? — Направляем бегунов, троица вышибал выебывается, хочет к вам, — колебания линии давали проскользнуть ругательствам на их поляне. — Пока рано, пройдет еще время и я сама их позову, — успела проговорить пятьсот восемьдесят вторая, затем закашляла от слюны, неприятно влетевшей дальше по горлу. — Поняли, сука?! Ой! Я отключился! Марафон со скоростью поезда проезжал по каждому, вынося дыхалку в гипервентиляцию. Ускориться на время – классика в санхейме, но держать такую скорость долго – испытание не для слабонервных. Вперед вырывались длинноногие дрыщи, проклятая разница телосложений компосировала мозги всегда, а во время Жатвы тормозов самокопаниие не ощущало. Почему-то именно сейчас, в то время, когда понимает свои недостатки, она вытягивает стержни и выжимает их до градусов, в которых они никогда циркулировали. Колеса уносили дальше, печь захлебывала все больше кислорода, в какой-то момент земли под ногами не ощущалось, а окружение сливалось в одно пятно. Горло высушило по щелчку веточки, безумная атмосфера лопала капилляры и сверхновые внутри заставляли шевелить все тело. В состоянии, когда есть только функция отдаться полному ходу, страшно задуматься не о том, сделать что-то не так. Лучше не прыгать, не скосить, по этой причине легче прикрыть глаза летящим хлыстам природы, погрузиться по самую голову в бурную реку, лишь бы продолжать комплекс движений, бесконечно сменяющихся один за другим. Алех рассказывал, что ритм шагов в беге называется каденс, и у нормального человека он около ста шестидесяти. Профессиональные бегуны внешнего мира из Централя достигают около двухсот двадцати шагов в минуту. Считается, что это предел, который может достигнуть человек во время бега. В Санхейме этого мало. В Санхейме нет понятия «предел». Ты не доработал. Ты не справился. Ты не смог. Пределов не существует, это лишь установки в твоей маленькой головешке. Двигайся. Твое время настало с того момента, когда ты родился. — Мизинец, произошел контакт, отобрали мяч, пока возрождаются. — Сука! Мне никто так и не объяснил, как ваши воскрешалки работают! Надо отбирать мяч, тчк! Когда ты – меченый, у которого нет сверх способностей, и есть лишь тело, то, возможно, именно в нем есть та самая сверх способность, которой не хватает, чтобы быть полноценной единицей общества. Может быть, весь санхейм ради этого? Изучают, есть ли у человеческого тела предел? — Сара упала! — крик разнесся по долине. — Надо бежать дальше! — ответила пятьсот восемьдесят вторая, стараясь не концентрироваться на том, как сильно она хочет пить. — Дорогу осилит идущий! — Да! Каждый сжигал жидкость в мышцах, выплескивая это в пот, ярость и лошадиные силы продолжать делать одно и то же. Половина пути пройдена. «В такт, молись, добывай, старания – есть добродетель», – пролетало в голове, как метры. Даже когда ноги переплетаются, нужно продолжать. Важно прийти к цели. Это правильно. Это идеально. — Как только мы добежим, то все прыгаем на деревья, передвигаемся только по ним! — дав приказ заранее, пятьсот восемьдесят вторая напомнит о нем еще раз. Исторически у человечества сложилось, что ему приходится объяснять самые простые слова по нескольку раз. Это абсолютно нормально, и нужно лишь принять данный факт. Виноват всегда тот, кто не смог донести важное до ума индивидуума. — Мизинец, наши перехватили мяч, — когда осталось всего два нужных портала, у уха проскочили хорошие слова. — Замечательно, — сказала пятьсот восемьдесят вторая, подняв руку. Более получаса ушло на то, чтобы достигнуть точки, когда стоило бы замедлиться, дабы восстановить хоть какие-то силы. От аттракциона невиданной щедрости чьи-то ноги просто отказали передвигаться непривычно, и люди начали падать на пахучую траву. На самом деле, она тоже остановилась, но не сразу. — Это первый номер, у нас пока привал, что по потерям? — Сейчас с начала бегут около четырех человек, — поделился данными координатор пятьсот восемьдесят второй. — Поняла, — задумалась она, вытирая виски и шею. — Кучкуемся, мои чуваки, а то будет грустно нарваться на кихенбанцев! Люди лежали на животе, изрыгали желчь, слюни, воду, которую умудрились успеть наглотать по пути. Кто-то периодически терял сознание, но в конечном итоге все равно поднялся. Очень сильно досталось тем, кто стал тренироваться позже: их тяжелые вдохи, сопровождаемые стонами, закончились тем, что их сердце вообще не выдержало. Некоторые ребята отвалились по пути, и тихо догоняли, чтобы не нарваться на противников. Найти воду было не трудно ввиду особенности месторасположения матча. Когда ты не пьешь – футболка становится наждачной. Без воды ты остаешься один на один с солью, которая сочится из тебя. Да и вода позволяет жить чуточку дольше. Несколько меченых решили не бинтовать свои соски, оттого им натерло, ноют без конца. — Бежим к четвертому колодцу, Мизинец, как вы? — У нас последние отходят от воскрешения, их этот марафон убил. Скоро пойдем в переброску. — Если получится, то бегуны выйдут на позицию ближе к вам, когда вы закончите, сможете быстро состыковаться, — координатор вдумчиво говорил каждые слова, делал паузы, возможно, сверялся с кооркартой. — Тогда нам надо сейчас двигаться? — Край две минуты, Мизинец. — Поняла, тогда я сейчас отправлюсь, тчк, — мрачно выдавила пятьсот восемьдесят вторая, затем оглядела поляну, на которой они засели. — Шалопаи, побежали без них! Передвигать ногами стало в разы тяжелее, но организм быстро втянулся в происходящее. Пересекать коридор, ведущий к координаторам вражеской команды – затея, достойная научной работы. Не вовремя образовавшийся резервист подорвет всю операцию. Грязные и переваленные в листьях брудовцы скучкованно бежали к последнему переходу, и, как только был пересечен рубеж, каждый полез на свое дерево. Треснув пяткой по рыхлой части дерева, ответвление полетело вниз, чуть не снеся вслед ползущую темноволосую девчонку. Тихие перелеты и перебежки по толстой кроне возымели результат: вражеская кооркарта открылась. Пятьсот восемьдесят вторая указала, на шестерку в ее команде, те, приготовив свои копья, тихо отправились к возможным местам начала операции. Первый игрок показывала все жестами: что она останется на этой позиции, приняв троицу вышибал внизу, а оставшиеся возьмут на себя остальных, что разбросались по территории. Обычно вышибалы ничего не делают и просто сидят ровно на пятой точке, ведь напасть на кооркарту – событие из ряда вон выходящее. Раз. Пятьсот восемьдесят вторая поднесла свое орудие ближе к груди и вытянула разжатый большой палец. Два. Команда прицелилась. Разжался указательный палец. Три. Разжался средний палец. Синхронно меченые ухватились за копья и смертью с небес полетели на вражескую команду. Пятьсот восемьдесят вторая пронзила шейный отдел здоровяку, и совсем потеряла себя от того, что произошло в следующие секунды. Вокруг летели алые брызги, словно фейерверк. Воющие меченые не выходили из общего шума. Пустые, заледенелые взгляды и последние издыхания, конечно же об этом мечтает каждый игрок в санхейме, главное, чтобы это был кто-то, кроме него самого. Бойня при кооркарте была ожесточенной, даже с обезумевшими вышибалами такого не было. Брудовцы били о края черепа кихенбанцев, отдавались первобытному желанию крови, отбивались от успевших прибежать к ним защитников камнями, вытащенными копьями, собственными кулаками, лбами и локтями. В бой шло все, что только могло нанести хоть какое-то увечье. Вытащив кусок шеи и сплюнув его, меченая увидела Серчи, которую не могли забить. Пятьсот восемьдесят вторая чуть ли не на четвереньках побежала к знакомой, которую хотелось лишить жизни, чем кого-либо еще. Вылетев из под плеча дерущегося с кем-то еще брудовца, шрамированная снесла с ног Серчи, тут же врезав ей по боку. Жизнь измеряется адреналином в крови, а еще количеству крови в яремной вене. Пятьсот восемьдесят вторая вдавливала кулаки в чужой треугольник смерти: переносицу, и скулы. В какой-то момент она воткнула большие пальцы Серчи в глаза. — Я и правда упертее любой скотины, надеюсь, у тебя будет больше мозгов в следующей жизни! — в какой-то хрустящий момент крики прекратились. Воспоминания – самое слабое место человека. А еще шея. — Мы расхерачили их! — Готовимся к следующим! — крикнула первый игрок после уведомления от другого человека. — Это первый номер, мы перехватили кооркарту. — Блять! Мизинец! Ебануться! — восторг бранных слов заставил координатора прыгать на месте. Закончив общение, пятьсот восемьдесят вторая аккуратно взяла наушники Серчи. Преисполненная гордости и самодовольства, поднимаясь с трупа, Косичка соединилась с чужим первым номером. Налившись в улыбке, произнесла: — Привет, моя хорошая, до тебя дошел мой воздушный поцелуй? Это было торжество ума, ведь благодаря стратегии и находке пятьсот восемьдесят второй, можно стабильно выигрывать. Победа в этом и следующих матчах Жатвы была на совести меченой, вовремя менявшей схемы проведения игры. Когда прозвучал долгожданный горн, когда она внесла мяч в колодец в последнем матче, в нее влетели сокомандники и пытались подкидывать то ее, то себя к небу. — Мы выиграли! Мы выиграли! Бруд выиграл! — громко плакали они на всю долину, хватаясь за пятьсот восемьдесят вторую, как за предмет, благодаря которому они выиграли эту гонку не на жизнь, а на смерть. Под простором небосвода девчонка почувствовала облегчение. Когда она вернулась вместе со всей остальной командой обратно в Бруд, фракция встретила их с распростертыми объятьями и праздником радости. В отупленном состоянии меченая глядела из стороны в сторону, и вдруг уткнулась в мужскую грудь. Чужие объятья сжимали ее до боли, а над ухом кряхтел от слез парнишка. — Ты вернулась, Мизинчик! — на выдохе произнес Алех. Пятьсот восемьдесят вторая ощутила мир и любовь. Одеревенели руки, застыли в воздухе, а из глаз как-то само собой покатились слезы.