Хальбгот: Дорога в огонь

Постройка меченых в честь окончания Жатвы. Четыреста семнадцатый порядковый номер рассматривала, как в исполосованных руках потерялись новые раны, которые не стали затягивать в лазарете. Рыжая из клевретов выставила ее вперед и развернула к остальным лицом. Важно ходит, что-то говорит. Меченая с дергающимся глазом и губой смотрела в руки женщины. — Бруд выиграл в играх меченых! — вне контекста раздалось громогласно по всем углам, и, подхватив шум, поднялся гвалт. — Четыреста семнадцатый порядковый номер осмелилась оскорбить меня перед смертью, высокопоставленного работника комплекса! — Могу еще раз, — вылетело из меченой, стоящей по стойке смирно. По спине жахнуло длинной, особо тончайшей палкой. От неожиданности содрогнулась четыреста семнадцатая, в ответ давя лыбу. Хлесткие выпады в какой-то момент прорвали грязную футболку. Ей влетело еще и за то, что она не часто стирает шмотье. На самом деле, когда госпожа Рыжая начинает кого-то бить и не может остановиться – регулярная практика, которую считают нормой. В этот раз солдат, по всей видимости, вспомнила самое хорошее из личности четыреста семнадцатой, и не могла остановиться. Вошла в раж до той степени, что ее прядки летели на лицо, а у уголков губ скапливалась слюна от адреналина. — Мой отче лучше бил, — мрачно произнесла на взводе девчонка и приготовилась к очередной порции хлестаний. С каждым мучительным росчерком предмета, перед глазами пробегали искорки, местами пропадала картинка. Начистоту: четыреста семнадцатый порядковый номер вообще не думала о том, что придется терпеть что-либо. У нее были скромные надежды умереть в каком-нибудь кювете, и встретить конец, греясь под солнышком. Сгустки крови шлепались об пол точь в точь как ребята из команд Кихенбана. Судорожно дышала высокопоставленная работница Зверинца. Устала. В этот отрезок времени в сердце кололо рассеченной кожей. — Одно из правил Бруда – соблюдать паритет. Паритет, как мне объяснил пятьсот двенадцатый порядковый номер, это равенство. Я стою около вас, герр майор. Являемся ли мы равными? Вы знаете основное правило Зверинца, который перекрывает любой ваш ответ, ваша честь? — сохраняя ясность ума, холодно проговаривала шрамированная девчушка. — Здесь правы те, кто сильней. Я правильно выражаюсь? — Все верно, четыреста семнадцатый номер, — ответил клеврет не при делах, тряхнув руками. — Ты хочешь почувствовать себя меченым, рыжая мразь? — повернула голову осмелевшая первая роль. — У тебя рассечена спина, что ты собралась делать, идиотка малолетняя? — преисполненная злобы, она вновь хлестанула по мясу. Бурей воздух вышел из меченой. Люди в первом ряду побежали к ней, снеся бригаду клевретов. Растерявшись от сорванного строя, часть стала бить дубинками меченых, но их остановили свои же. Новый год лучше встречать без старых проблем, поэтому суматоха просила нового смотрителя. Сама четыреста семнадцатая моргнула и очутилась в лазарете, рассиживая на стуле без верха. — Эй, травник, у меня точно грудь расти будет? — невзначай спросила только почувствовавшая реальность дурная голова. — Ох, ну конечно! У тебя она и сейчас чуть увеличилась, по сравнению с прошлым годом! С партнером рост убыстрится, — тепло заживляющих ладоней бегало с поясницы по самую шею. — Че? Партнер? — Да, половые акты в Бруде это нормально, другое дело, что много деструктивного отношения. — Че ты за умные слова говоришь? Че такое «Деструктивного»? — А-а, разрушительного, да, я забываю что вы и школы не закончили. Мне немного тебя подлатать осталось. Слово «партнер» озадачило буйную пациентку, поэтому она, опершись щекой о спинку стула, время от времени почесывала то затылок, то коленки от неожиданной чесотки. Наитие в припрыжку заставило шагать косичку в сторону своей комнаты. Людей подсократилось, меньше идет навстречу. — Хей, сосед! — рявнкула меченая, резко отворив дверь. Из комнаты сразу выбежало тело, оставив остолбеневшего Алеха на его же кровати. Меченая глянула на убегающую спину какой-то девчонки, а потом в саму комнату, скуксив лицо в смешанных чувствах. Сожитель успел накинуть на ноги полотенце. — Я че, настолько страшная? — в пустоту произнесла четыреста семнадцатая, закрыв за собой дверь. Заметив широко открытые глаза друга, она хмыкнула. — У тебя башенка под полотенцем, — брякнула меченая, кинув новую футболку в угол, где кувырком накручено другое шмотье. — Стучать вообще-то надо! — краснющий, выдал Алех, прикрываясь руками и хватаясь за полотенце. — Че я там ток не видела, парень, ты, когда из душа ночью выходишь, я не сплю вообще-то, — плюхнулась на кровать язва. — Что?! — Твоя голова это жопа и скворечник, вот что. Возня и бубнеж Алеха не привлекали его соседку. Прикрыла глаза и лежит себе, довольная тем, что может так себе позволить. Он все жаловался на ее существование: как не вовремя приходит, не вовремя поднимает, не вовремя реагирует. За этот год они стали супружеской парой, которая сосуществует друг с дружкой около пятидесяти лет. — Ну че, кто был то, — чесала кожу под челкой четыреста семнадцатая, выжигая сетчатку о ярко горящий брендов камень. — Партнер? — Ну, да, типа того, — тяжело произнес Алех, уведя взгляд в сторону. — Мне не хочется называть ее партнером, но это так… — Это слово для каких-то особенных? — Партнер не на один раз, по крайней мере. — Слово бездушное, как раз таки для такого, не? Частенько таким промышляешь? — Иногда накатывает. Девчонки привлекательные, так на некоторых посмотришь и хочется помацать, — мял шею Алех, нервно улыбаясь. — И че, приятно? — Всякую пошлоту приятнее делать с теми, кого хорошо знаешь. Напряжение ты сбрасываешь, конечно, но это, такое, в общем. У тебя вообще никогда партнеров не было? — Ты вспомни, какая я ошпаренная, Алех, какой нахрен партнер? — будто получила занозу четыреста семнадцатая. — Ладно-ладно, ну, если что, можешь попробовать с кем, попробовать не страшно. Ты еще злобная, тебе полезно будет. — Ты че, бля? Гогот друга беспокойно скоблил изнутри. Надутая меченая отвернулась, скрестив руки на груди. Сколько по берегу реки она не бежит, а все равно перегнать не может – физическое напряжение не сбрасывается. Кидается на каждого встречного за любой чих из-за непонятного желания неизвестного. С другой стороны, это не стояло никогда так остро, пока не начали подкалывать во фракции, и намекать в лазарете. Сбросить возбуждение – нормально. Алех, всем своим мужским превосходством, показывает, что это естественно. Четыреста семнадцатая, от мысли, что ей придется сделать что-то в категории полового акта, сворачивается улиткой в ванну и не реагирует на воду, от которой весь верхний слой тела слезал. До ужаса ее пугали мысли о потных ладонях. Потные ладони трогали ее ночами, тащили в особые комнаты, утягивали в кабинки туалетов. Она и не заметила, как оказалась в теле взрослого, которому тоже что-то надо. И, все же, несмотря на норму, она не может пересилить и заставить себя сделать хоть что-нибудь, что в табуированном обществе является обыкновением. Поэтому злобится на снующие парочки, нежности на публику и остро отвечает в беседах, когда упоминается хоть что-нибудь подобное в ее сторону. Той же ночью, после легкой беседы о партнерах, она, пребывая в тревоге и неадекватном первобытном страхе, жалась в угол и держалась за края одеяла, скатанного вокруг нее, как за каменную стену. Знакомая фигура из воспоминаний тянула к ней ладони, что-то кричала и требовала. Вой просек до самых низин. Меченая осознала реальность, когда ее за руку схватил клеврет, а Алеха вжали в пол на допрос. Шрамированная не могла спать, укутавшись в одеяло, сидела и смотрела в еле видную простыню. Сосед тоже не мог спать: проснулся от визга, еще и укротители потрепали. — Кто такой Дема? — поинтересовался аккуратно Алех, посмотрев на безучастную соседку. — Это мой брат, — после тишины, нехотя ответила девчонка и заревела. После этой ночи она как-то успокоилась с угнетением самой себя. Не можешь, не хочешь – не заставляй. Расхаживая с Алехом и стаей из команды, четыреста семнадцатая вспомнила, как жалась к стенкам. После холодного угла любые объятья покажутся чем-то неправильным. Сейчас она могла себе позволить приобнять кого-нибудь или лишний раз похлопать по голове, как собачку. Ее невербальный язык дружбы неясен, но хотя бы Алех что-то понимает. Больше друзей и не надо. В столовой давали яства: чуть посахаренная каша. Настоящая каша. Четыреста семнадцатая подралась с остальными стаями, лишь бы выбить себе еще одну порцию. Бруд смирился с тем, что в их стаде грязных стайных хищников появился гадкий эгоцентрик, с которым единственный способ бороться – убить его. Жизнь шла своим чередом. Общественные работы по уборке вместе с клевретами, внедрение в суть работы укротителем. Очевидно, это была подготовка к хоть какой-то жизни вне санхейма, но это было безобразием для ребенка из кихенбана. Дедлайн – чудо, которого, скорее всего, никогда не произойдет. В чудесный день, цапаясь с Алехом, выяснилось, что в комнате новый человек. Степнячка с острыми чертами лица, словно скулами может порезать бумагу, и особо мышиным нравом. Алех, будучи обворожительным добряком, с распростертыми объятьями обрадовался существованию нового соседа по комнате. Мизинец же, в своем одиозном великолепии, брюзжала ядом и оскалами выгоняла существо, не многим выше и взрослее нее. Смиренная суть Аки, как ее зовут, выводила все триста двадцать пять грамм сердца наружу, в желании разрушить чужую физиономию. Злиться в какой-то славный момент осточертело, оттого четыреста семнадцатая перестала так часто обращать внимание на третье лицо в комнате. Правда, теперь просто так начать разговор с Алехом тяжело, ибо делиться недостижимой роскошью в виде личного с Аки не хотелось. Она уже давно находится в Бруде, только ввиду своей забитости ей втемяшили, что она ни на что не годное, кроме как делиться физическими данными с другими, чмо. Отличительная черта ее внешности – пояс давления на шее. Часто пропадает по ночам, а это большой плюс! — Ну что ты так на нее, Мизинец? — Я просто чепушил как она не люблю, все такие слабенькие и сладенькие, аж блевать хочется. — Кихенбан из тебя все никак не выйдет. Четыреста семнадцатую эта фраза сожителя подкожно защемила: ее пальцы со всей дури сжало меж дверью и ее коробкой, лишили кислорода и заставили бахнуть мизинчик об угол кровати. Ложка в руке погнулась, а четыреста семнадцатая фыркнула. Слева за столом сидел тот самый конкурент с прошлого года, он все не может успокоиться. Хороший игрок, любимец толпы, в общем, полный урод. Ее осенило, как с ним справиться. В голове был слышен звук «тик-так», в такт хрустящему печенью, который выдали Алеху за то, что он помогал больше всех. Целая длань прошла, вечером будет праздник. — Ты не хочешь покушать? — Я тебе эту ложку сейчас в жопу запихаю, понял? — Ладно-ладно. Четыреста семнадцатая ощущала, как ей не хватает кихенбанской тишины. Дзыньканье монетки фантомно появлялось в ушах, но это был лишь временный упадок сознания. Звука не было точно так же, как и многих ее видений. Ветер в голове был признаком того, как сильно ей отбило полушария. Всматриваясь в комбикорм, который казался все такой же вкусной кашей, девчонка стискивала брови. С завтрашнего дня начнутся тренировки с остальными членами команды. Бруд – фракция гороховых шутов и кур, ибо здесь можно узнать о грядущих матчах буквально через длань после окончания игр. Это не неизвестность кихенбана, где ты со скрипом и песком из задницы делаешь цикличные события из дня в день, и перед самыми играми узнаешь, кто у тебя в команде. Игры. Надо играть. Нужно играть. Не развлекаться с нюнями, а играть. — Мизинец просто оторва с кихенбана, парня нормального у нее тоже не было, вот и бомбит со всего! — громко хохотали слева от нелепой шутки. Она сломала ложку резким надавливанием. Со скрипом отодвинув скамейку от стола, меченая поднялась и быком выдавила из себя весь воздух, который был, и с нечитаемым лицом, чуть наклонив голову, медленно поднимала футболку. Край скатывался, пока не дошел до подбородка. Ввиду своей звериной сущности, язва не носила держатель для груди, если может надеть футболку. Другая ладонь поднялась на уровень лица и на ней образовался вызывающий жест со средним пальцем, который был облизан языком. Руки сбросились. — Мы завтра тренируемся, девочки, — усмехнулась девчонка, поправляя футболку. Алех чуть опустил подбородок, даже жевать перестал. К столу самых умных представителей человечества с особой жестокостью полетел поднос с едой, окатив пищевым концентратом подвязавшегося к плохой компании ребенка. Меченая выдула залпом весь чай, к которому губы не доходили, и кинула стакан вдогонку. Гнев прогревал внутренние органы, и, чтобы не устроить драку, от которой не будут в восторге клевреты, язвительная косичка ушла куда подальше. Грузное продавливание пола под ногами и мрачный вид вынуждали расходиться мимо идущих, или просто стоящих под рукой. Четыреста семнадцатой захотелось что-нибудь ударить, или кого-нибудь сломать. Дойти до закромков великомасштабных помещений не тяжело, если очень захотеть. Пыльные, нелюдимые, это клоповники, в которых собираются меченые, желающие либо поговорить, либо предаться всякого рода мерзким вещам. Так же на таких темных улочках можно остаться один на один со своими тараканами из черепной коробки. Сдавленный плач в закромках привлек внимание бесноватой косички, поэтому она без зазрения совести отправилась на звук. Одно тело швыряло другое. Кто-то так же сильно разгорячен. Именно по этой причине четыреста семнадцатая развернула чужака и со всей дури впечатала кулак ему в нос. Деструктивное поведение позднего подростка. Пружинки разжались, слюна бежала резвее щенка, случайная вспышка ярости – такая грязь. Она вспомнила любимое увлечение – колотить что попадется. Ее руки – вечно крушащие оползни техногенного характера, стремящиеся запятнать чистые лица, стенки и судьбы. Люди табуируют и в то же время так любят все, что связано с насилием. Насилие – вид искусства, способ развлечься, то, чем живут люди. Кихенбан ставит насилие выше всяких похвал. Твоя жизнь – порочный круг. Ты любишь насилие, насилие любит тебя, и вы, в бесконечном совокуплении, не можете найти выход. Святая ненависть пронизывала каждую часть тела, куда приходились удары случайного противника. Разряды в голову реакцией поднимали руки и самостоятельно наносили ответки. Бруд ставит насилие как табу, и в то же время хочет схватить тебя сзади за ягодицы и тянуть наспех сделанный хвостик на голове. Издевается над психикой, выкашивая все самое святое – честь. Подростки – самые злобные создания. Если выбирать между насилием Кихенбана и Бруда, то душа четыреста семнадцатой погрязла в смоле Короля червей. Что положительно, где отрицательно? Это неважно, если смотреть в лицо того, как она подохнет сама собой от изъеденной моральными дилеммами крыши. Она просто делает, что-то делает, поддается любому импульсу. Ее реакции на мир неясны ни одной душе, которую знает четыреста семнадцатая. Дикарку дернуло ознобом, и та опустила руки. Мясо давно упало наземь, паче не реагируя, а она только сейчас осознала, что продолжает драку. Это похоже на приготовление бифштекса. Нарезаешь нужное, слегка отбиваешь, посыпаешь солью со своей руки, а потом вновь продолжаешь бить кусок, пока дырки не появятся. Кожаная обивка слетела с петель костяшек, моросила кровь, стоило четыреста семнадцатой подняться с парня, лицо которого было взбито точь в точь как любимая еда на кухне у рядового представителя Централя. Мутной осенью семенило в башке, ноги переплетало от неузнаваемого послевкусия во рту. Футболка впитала в себя алое чужака и хозяйки, сама хозяйка вбирала воздух в легкие и глядела на жертву насилия, слов которому не находилось. В темных глазах отчетливо виднелся отходняк мастера своего дела. Четыреста семнадцатая попятилась и замотала головой. Спотыкалась о себя же, в попытке спрятать позор, кровь влетела шматками Аки на щеку. — Ты что, не могла ему сама ударить? — судорожно искала виноватых четыреста семнадцатая. — Зачем? — тихим ветром влетело от непутевой соседки. Ребра разлетелись от взрыва. — Как это зачем? Ты что, ты серьезно? — вопрошала гневливая девчонка, рыская в поисках воздуха. Резко оскалилась. — Ты совсем себя не уважаешь? Настолько? Как можно настолько себя не уважать?! Эта ситуация под кожу каплями яда лезла, вытаскивая самое страшное, что есть в таком ограниченном восприятии человека – перенос на себя. Переплетались в сознании битье незнакомца, хотевшего Аки, а еще рефлекс, грозой вклинив четкие воспоминания великой давности. Четыреста семнадцатая хотела вытащить заполнявшую ее чернь, высвободить ярость, как единственную возможность вытащить себя наружу, а в итоге вплелась в историю, полную лишь низменных желаний того лежащего куска. В этой сцене не было смысла, в этой истории не было ни одного хорошего намека. У Аки свои причины не делать ничего для того, чтобы не отдаваться каждому встречному из дня в день, четыреста семнадцатая не имеет права ее осуждать, но все равно это делает. Единственная доступная эмоция игроку первой роли – выжигающее все венозные дорожки бешенство. Она в курсе, что Алех от этого не в восторге. Никто от этого не в восторге. Но наброситься на кого-нибудь – сладкий наркотик. Вместо любви она может дать в зубы вскрытой от натиска костяшкой. Чего она коснется – окрашивается в красный. — Тебе не больно? — обеспокоенно спросила Аки, касаясь ладони косички. Та одернула руку, проехавшись по лицу соседки. Перепуганная четыреста семнадцатая прижала к себе конечность. Степнячка поджала губы и грузно выдохнула. — Прости, я больше не буду тебя трогать. Пожалуйста, давай пойдем и подлатаем тебя, — виновато поделилась тем, что на уме, она схватила край своей футболки. Единственное, что делала все это время меченая – тяжело молчала и рассматривала ладони. Даже на вопросы лекарей не отвечала. В Бруде они особо разговорчивые и выуживают информацию из пациентов. Видимо, потом пишут отчеты, и это идет в небольшую папку с личным делом. Возможно, что личное дело четыреста семнадцатой громадное, ибо она слишком много лезла в дебри порочного круга. — Правда спасла? Надо же, — с улыбкой проговорил лекарь, часто помогающий с травмами одиозной девчушке. — Да, она хорошая, — с улыбкой, Аки поглядывала на руки четыреста семнадцатой. Насквозь просвечиваемые, они стремительно обрастали новенькой кожей. Все происходящее в Зверинце никак не цеплялось с концепцией реальности: какая-то там магия. Бредятина. Глупость, кою вытворила Мизинец, пудрила головешку, заставляя плыть в глубину самокопаний. Сейчас все будут думать, что она – хорошая девочка, которая защищает других девочек и мальчиков, и за ее широкую спину можно встать, и не будет ничего плохого в жизни. «Она хорошая» – резало так же, как скальпель мертвую кожицу. В целом словосочетание «она хорошая» – когда вы не можете придумать что-то солиднее, а комплимент ради одной ночи сделать хочется. Когда видишь человека, а кроме его физических данных ничего нет, просто говори «ну, ты хорошая». Наверное, по этой причине единственная кличка, которая как-то характеризует четыреста семнадцатую как личность – мизинец. Всего лишь маленький пальчик. Выдали новую футболку, вновь сказали, что прогуливаться без лифчика – неприлично, и отправили восвояси. Аки стала хвостиком, мелькающим где-то сзади, сбоку, очень неприметным, но где-то существующим. Она даже пошла на тренировку с четыреста семнадцатой. Физически для Бруда степнячка – молодой растущий организм, правильно распределяющий ресурсы, готовый к размножению и работе. Для санхейма – инвалид. С другой стороны, ей большего и не надо, ведь сидеть на скамейке запасных – не запарно. Аки точно запасной третьей роли, просто перебрасывает мячики. С восторгом смотрит на то, как четыреста семнадцатая поднимает груды камней, разгоняется на месте, прыгает выше голов и умудряется координироваться с огромной кучей мечей и все отбрасывать в нужные позиции. Когда мышечная масса косички умудрилась подтянуться с ребятишками в ногах больше, чем среднестатистические выпендривающиеся мальчики, Аки хлопала. Хлопать меченому за его тело то же самое, как хлопать фермеру, который просыпается ранним утром и доит корову. Шрамированная покрутила у виска и агрессивно старалась не обращать внимание на приставший к ней фактор. Аки уверенно думает, что ради нее вступились. Четыреста семнадцатая уверенно думает, что Аки нужно ударить чем-нибудь по голове, чтобы она не выдумывала всякое. Клевреты возились с различными предметами и друг другом. Среди них есть тот мужчина, что попросил ее переходить в другую фракцию. Иногда она с ним якшается, правда, укротители все одинаковые, и сложно найти этого славного дядьку. У него есть жена, болеющая от терника, вот и пошел зарабатывать в Зверинец. Как-то он сплоховал и его, как дурочка, закинули обустраиваться в Кихенбан, но после того, как ему пришлось отдирать толпу от полумертвого ребенка, решил переводиться. Перевод никто не разрешал. Недавно он поделился, что его зовут Норт, потомственный военный из Айнца. Культура Централя такова, что, конечно, тебя как-то зовут, но за твоими плечами что-то есть. Ты как бы Норт, но как бы потомственный военный. Этот клеврет делился тем, что не услышишь нигде более: новые применения для рунных камней, алхимики делают какие-то успехи в лечении терника, Коллегия изучает вопросы, которые тяжело запомнить с первого раза. Новости из внешнего мира кажутся нереальными. Более реальными кажутся новости, которые повествуют о какой-то серости, связанной со Зверинцем. К примеру, клевретам тяжело работать в их униформе, ведь противогаз тяжелая штука из-за своих фильтров, пенсия хоть и капает за вредное производство, все равно не хватает на все психологические лечения. Сам факт того, что Зверинец – вредное производство, лишний раз вводит в состояние глупости, когда хочется сказать, что, действительно, скотобойня это поистине тяжелая работа. Норт всегда упоминает о тернике, будто это важно не только ему. Терник – болезнь, выкашивающее человечество веками, но меченые ни разу им не болели. Оттого и пихают в рот клевретам противогазы. Троица из комнаты три тысячи пятьсот одиннадцать воссоединилась ближе к вечеру, когда должен был пройти некий праздник, о котором старательно умалчивают Аки и Алех. Оба на «А». Возможно, это проклятие. Песчаных цветов укротитель раскинул руки и хохотал, словно вот-вот должны принести подарки под елку. Лучший дядя, чтобы принесли чуть больше информации, которая не скрыта от него самого. Военная машина Централя до сих пор работает. Государственная тайна разной важности. Иногда это распространяется и на личные дела прибывающих в Зверинец детей. Алех с Нортом как два брата-акробата, любят устраивать перебранки и сценки. Собрался, наверное, весь Бруд, дабы насладиться праздником, суть которого девчонке из кихенбана так и не поведали. «Сама узнаешь», так и сказали. Благодаря большому металлическому брату, троица оказывается в первом ряду. С боков давили. Меченые чем-то озабочены. Лязг металла и чеканка от шагов выстраивали в голове марш. Четыреста семнадцатая видела марш всего один раз, ее отводил туда кровник. Она недоуменно глядела на остальных и на проходящих мимо клевретов в строю. Ей было невдомек, зачем марш для меченых. В особый стук клевреты сошли в другую позицию и приготовились к атаке, каждый в свою сторону. Они стояли в стойке боевой готовности. Четыреста семнадцатая не могла дышать от накатившей ее тревоги и схватилась за руку рядом стоящего Алеха. Красные окуляры пытливо смотрели сквозь меченую. Несколько ударов по воздуху, взмах ноги, за которым последовал четкий прямой удар. Шквал алого огня пронесся по меченым, окутывая каждую волосинку, собирался в единый поток и обволакивал как вода, и только пробежав по каждому, мягкими всполохами растворился в воздухе. Руки инстинктивно прикрыли лицо, на кистях остался ядреным костром поток. Четыреста семнадцатая упала, сжимая ладони в кулаки, терпя выжигающую руки стихию и лавой заполняющие углы сознания воспоминания. К ней подбежал клеврет, вызвавший огонь, и Алех хотел помочь, его и так до этого до ран стискивали когти меченой. Вокруг нее образовался колодец людей, а перед глазами горел ярким пламенем красный. — Я не хотела! Я не хотела! Я не хотела! Я не хотела! — кричала четыреста семнадцатая, и от боли взвыла еще больше, когда клеврет потушил ее водой. — Тише, сейчас будет лучше, — ошеломленно тараторил под маской укротитель. — Помогите отнести ее, у нее паника! Алех побледнел, увидев, что на руках кричащей не было ни одного нового ожога. Для остальных праздник продолжается. С каждым залпом красного света меченая голосила, будто и не успокаивалась. — Неси ее подальше, она боится огня, — пробасил бронированный человек Алеху. — Она боится только этого огня, — растерянно сказал Алех, оттаскивая упирающуюся меченую, рвущуюся куда-то к огню. — Да что она туда лезет?! — Я много лет здесь работаю, впервые вижу панику у меченого из-за вызова стихии Бренда, — клеврет делился, без зазрения совести ударяя по рукам меченой, ибо те тянулись к трубкам на форме. — Парень, мне нужно доложить, не выпускай ее и неси к темноте. — Эй! Куда! Бля, Мизинец! Она видит лишь красный свет. Пелена не сходила с глаз, окружила ее черепную коробку и ее саму. Не чувствует как ее тянет Алех, пытающийся ударами по щекам достучаться. Красный свет – единственное, что она видит уже в течение многих лет. Красный свет – то, из-за чего у нее шрамы. Красный свет – лишь игрушка для пребывающих в зверинце работников и скотины. Красный свет – то, за что ей так стыдно до самых сухожилий покрова кистей. Красный свет – мясо, которое было отодрано на руках. Красный свет – ее любимый, и она этого стыдится и боится. Прорезь мира серым влилось в картинку четыреста семнадцатой. Алех приволок соседку, но вместо того, чтобы спокойно лежать, она стала избивать стенку. Иногда Алех находил сходство с избиением себя самого и этой стены, в которую так старательно влетают чужие кулаки. Для Алеха четыреста семнадцатая – вмятина на стене, свинцовые прикосновения и прогоркший запах пепельных земель. Централь говорил в ней больше, чем она сама. За год сосед попросту устал от приступов, и в их момент он, преисполненный отчаянием, садился на койку позади ничего не слышащей меченой. Ждал, когда она сквозь слезы начнет искать хотя бы одну живую душу в этой душной комнате. Так четыреста семнадцатая пусто глядела на него прямо сейчас, и Алех устало улыбнулся. — Ну ты даешь, Мизинчик, — парень встает и хватает ее за руки, утягивая в ванну. — Ты устала, сейчас промоем тебе тут и ложись, отдохнешь хоть чуть-чуть. Алех не хуже остальных знает, как плохо в Бруде, и как от этого еще хуже его друзьям. Его мир скукоживается до голубых глаз соседки, когда хоть что-то грозит ее и без того шаткому равновесию. Напыщенность лишь следствие искалеченного внутреннего мира, который он не в силах чинить, ибо не имеет ответственности такого масштаба. Шелково касаясь пыльных маленьких кулачков, Алех поглядывал на растерянную девчонку. В такие моменты она – ребенок, которому требуется защита. Сила ее личности, как видит Алех, в саморазрушении, которое греет остальных, но испепеляет нутро глупой и шустрой четыреста семнадцатой. Они всегда стоят, вымывают лапы и стараются отойти от стресса, не спорадически появляющийся в комнате номер три тысячи пятьсот одиннадцать. Парнишка уже привык такого рода проявлениям эмоций соседки: кипит как котел, выплескивая из себя лишнее. А потом тяжело смотрит в волшебное никуда, пугаясь, по всей видимости, свое нутро, не двигается и делает, что говорят. Несколькими ночами ранее четыреста семнадцатая разбудила вскриком «Помогите», даже сама не поняла, что произошло. Алех молча наблюдал за поведением сожительницы после водных процедур: забилась в угол, отрывисто дышит и ищет изъяны в стенке, на которую упирается головой. — Ты даже на празднике нормально посидеть не можешь, — на выдохе вылетело из пятьсот двенадцатого порядкового номера. Опустила глаза, нахмурилась и поджала губу. Она слышит. — Может, поговорим? — сев на свое место, Алех задал вопрос. Говорить – единственное, чем может помочь мальчишка. Оказывать помощь словесно – выслушивать, задавать наводящие вопросы, и еще раз выслушивать. Разговор дает понять, что ты нужен. Что ты важен. Что ты не просто так источаешь воздух и издаешь какой-то набор звуков. Разговор – уделить время человеку, который тебе не безразличен. — Ты просыпаешься по ночам то с лютым криком, то просто начинаешь бить стену, не хочешь рассказать почему? — В моей голове голоса, они там появились медленно и очень тихие, появились со снов, они громко спорят и у них много общего, я не слышала двух одинаковых, — еле слышно делилась четыреста семнадцатая. — У тебя это, того, что ли? — Алех выпрямился и с широкими глазами смотрел на собеседницу. — Я не знаю, они появляются ближе к ночи и так до самого утра. — Мы же не в курсе, когда день и ночь, ты о чем? — Они разговаривают, когда луна поднимается, так всегда было. — Сколько это «всегда»? — Я не помню, — четыреста семнадцатая ухватилась за кисть правой руки и вцепилась когтями в участок, где была оторвана плоть. — Они существуют, сколько я себя помню, когда я видела небо каждый день. Алех растирал шею. Тяжело вздохнул. — Мне мама рассказывала, что ночью с нами общаются боги: мы слышим их, они слышат нас. Девчонка прыснула и захихикала. — Мы меченые, кто нас видит? Это что-то другое. — Нет, ну, это может быть магия, но ты меченая, почему? Четыреста семнадцатая захохотала. — Либо я маг, либо я конченная! — в пылу неистового смеха, у девчонки слезы поступили. Она смеялась, долго и истерично. Резко заткнувшись, напряженно посмотрела на руки, затем снова вернула все свое внимание стене. — Либо я слушаю их, либо я в кошмарах, мне третьего не дано, — тихо протянула меченая. Молчание клокотало в ушах и скрипело в груди. — Может, я с тобой лягу, вдруг кошмаров не будет? — Пошел нахуй, Алех, — огрызнулась четыреста семнадцатая, всем своим видом показывая, насколько она обозлилась на эту фразу. Алех неловко хихикнул и почесал затылок, закрыв глаза. Дверь в комнату открылась. На порог явился клеврет с Аки. Девчушка шустро закинулась на второй этаж, пока укротитель тяжело передвигал ручками и пытался найти на поясе папку с бумажками. — Я решил посмотреть из-за чего это могло быть, но я ничего не нашел, — это был Норт, неловко перебирающий слова и листы. Он посмотрел на четыреста семнадцатый порядковый номер. — Я не обладаю такими полномочиями. — Как это? — удивилась степнячка. — Не мой уровень доступа, — подытожил клеврет, рассматривая через окуляры страницу, на которой несколько раз менялись фотографии, и стоит одна фамилия. Мизинец растирала свои шрамы. Милая родина ввела страшные вещи в этот мир. К примеру, скрепы богов и бумажную волокиту. Алех с Аки ожесточенно спорили о чем-то. Меченая пребывала в коконе из собственных чувств и мыслей, не отражала происходящее вне защиты. Красная пелена вспышками приходила к ней, кусала за пятки и крапивой обволакивала легкие. Сердце пребывало в нравственной коме, предательски стучало громче любой стройки, когда красный свет брызгами летел мимо. Ребята уже давно легли спать, а шрамированная лежала под одеялом, пыталась растопить лед вокруг ног и рук, героически надрывая мышцы шеи, чтобы зубы не стучали друг о друга. В груди пело оглушительно, оттого было еще больнее. Меченая не может поделиться всем, что терзает ее каждый раз, когда появляется пламя Бренда. Утром после построения, где наконец-то никого не бьют, и всеобщего акта приема пищи, четыреста семнадцатая стояла на собравшуюся команду. — Ну и чему учить будешь, Мизинец? — брякнул добрый знакомый, хихикнув после. Иногда шрамированной казалось, что ее челка заворачивается на бок из-за гневного вихора, который из нее выходит каждый раз, когда ее что-то не устраивает. Трагедия в том, что ее не устраивает все ежесекундно. Аки как-то спасла ситуацию, пошутив откровенно про его мужское достоинство, и меченые могли переключиться на суть. Этого парня зовут Патро, смесь Востокса и Централя, прямо как четыреста семнадцатая. Наверное, поэтому он ее так бесит – похожи. Беготня извела всех и каждого. Меченая просила всех собраться раньше, но все хотели отдохнуть. Перед смертью, правда, не надышишься. — Любого выведешь, — вновь брякнула заноза в заднице. — Патро, ты ведь можешь все что угодно сделать? — хмурясь, шрамированная подошла к нему, по виду устала меньше остальных. — Да я, да! — Раз ты такой великий мужик, можешь завалить свое ебало? Гиений гвалт поднялся на всю площадку. Было бы это смешно. Парень принял подкол и закивал, давя улыбку. Когда у четыреста семнадцатой сносит крышу, и она хочет кого-нибудь убить от очередной шутки Патро, Аки хватает ее за руки и просит не делать глупостей. Аки – милый хомячок, у которого все делится на черное и белое, и любит хватать все, что не приколочено, а что приколочено все равно хватает. Почему-то ударить ее как следует Косичка не могла. — Мизинец, а что делают в кихенбане, когда неприятный мудак не успокаивается? — спонтанный вопрос заставил четыреста семнадцатую дернуться и повернуть голову в бок. Она застилала кровать, за это время Алех научил ее заново. — Бьют, — отрезала меченая. — Если честно, я в восторге от того, как ты это делаешь, — степнячка потерлась виском о бортик, чуть улыбнувшись шокированной соседке. — У тебя какие-то странные предпочтения, — осторожно подметила воспитанница кихенбана, заталкивая одеяло в ткань. — Много получала, пока не научилась? — Много отсосала, пока горчить не стало? — Не очень приятно, — поморщилась Аки. — Не задавай глупые вопросы, — прорычала четыреста семнадцатая. — Я хочу с тобой говорить, но ты такая неприступная, я не знаю, как начать, — страдальчески выговорила из себя соседка, скрыв лицо. — Ты видишь математику в санхейме, это очень интересно! Слушала бы и слушала! — Ну, я не обязана. — Я, просто, сама не умею общаться, поэтому может казаться, что я давлю, — на этом разговор с Аки закончился. После случая «спасения» степнячка совсем не отлипает, да и потертости на шее у нее пропали. Жалкая девочка. Действительно: не способна сделать ничего самостоятельно. Наплевали в тарелку? Съест. Не надо быть неудобной. А получать по лицу еще больнее. Аки – тот хомячок, который сидит в луже, и никогда не поднимется, даже если ей протянут руку. Она будет сидеть в ней, плакать, что ей холодно, но никогда не встанет, чтобы пойти погреться. Этакая принцесса, которую должны схватить в ручки и потащить греться. На самом деле, конечно, Аки не делает такое специально. Просто когда у четыреста семнадцатой концепция «бей и получи нужное», у Аки концепция жизни – рыдай или сиди, лишь бы не били. Четыреста семнадцатая огрызается на каждое «хочу» Аки, ибо человек никакой. Хочешь – делаешь, а не сидишь. Подтрунивать ее по поводу и без – Аки кажется, что это просто с ней так общаются. Потерянный, ни на что не годный человек. В санхейме такие быстро исчезают в черноземе. Или годами сидят в резерве, не увидев и не сделав ничего хорошего. Аки – бесхребетная, если говорить кратко. — Эй, Патро, — мрачнее тучи, четыреста семнадцатая зовет его посреди тренировки. — Да?! — он подбежал, пот с него лился, как из ведра. Воняет на всю округу. — Ты прям ко всем трудностям санхейма готов, а? — Да я хоть без воды три дня отсижу, без проблем! — бахвалился он. Разговор привлек внимание бегущих, вскоре из людей образовался колодец. В обычное время меченая заорала б на всех и каждого, да на этот раз исподлобья глядела на другого игрока, сдерживая нервный тик поднимающейся губы. Каждый раз на подобный вопрос Патро находил бредятину в своей светлой голове. — Корчо, принеси-ка вот тот камень сюда, маленький, — указала шрамированная одному из игроков на нужный предмет. — Я думаю, в наши стратегии надо внести некоторые изменения, ты не хочешь поделиться своим экспертным мнением, Патро? Он действительно думает, что его мнение очень важно для меченых. Народ глядел друг на друга и тыкал пальцем на дымящуюся Косичку. Добрый друже принес камень. — Положи свою ногу туда, — приказала, прервав остросюжетную речь болдыря, первая роль. — А, э, ладно, — недоуменно проворковал он, приподняв ногу с пола и положил пятку на камень. В этот же момент шрамированная со всей силы ударила по голени стопой. Так, будто хотела, чтобы мозг разлетелся по полу. Патро закричал и поджал ногу к себе. Молча она вытянула ее, и била в то же самое место локтем. Визг резанной свиньи привлек внимание не только зевак, но и укротителей. Вмешиваться они не будут, пока Патро сознание не потеряет. Меченая с силой опустила конечность парня. Выцепив в толпе мяч, жестом попросила. Хлопок передачи был громче возни внизу. Она дрожала от наслаждения. Легкий оскал радости. Вечность бы на это смотрела, но не ради одного насилия была создана эта сценка. Улыбка пропала. — А теперь попробуй пробежать с мячом до конца площадки. Даже не прошу с самого начала, — четыреста семнадцатая кинула мяч в скорченную физиономию. — Что?! — Попробуй пробежать с мячом до конца площадки со сломанной ногой, сука, — повторила основную мысль шрамированная. — Как блять я это сделаю?! — возился с ногой Патро. Из толпы ему снова прилетел мяч. В этот раз он его поймал. — Так ты же все можешь, что ты сейчас струсил? — ехидничала игрок первой роли, разводя руками. Команда стала расходиться, чтобы создать коридор, по которому можно было пробежать. — Беги, долбаеб! — вкинул кто-то из них. Патро, ведомый неясно чем, изошел соплями и слезами. Единственное, что он вытворил – сел на пятую точку и хватался за голяшку. — Я не могу, — слезливо сказал он. Четыреста семнадцатая собрала всю свою слюну и поделилась ей через смачный плевок с всегда бахвалящимся игроком. Шматок, чуть смешанный с кровью, прилетел ему прямо в глаз. — Тебя бы на пищевой концентрат, ты даже не попытался, сука! — яростно заорала меченая, пнув и без того униженного пацана. — Ты бы на играх просто упал и умер! — Так мы воскрешаемся! — полный злобы и обиды ответ не заставил себя ждать. — А что, у тебя воскрешалка бесконечная? — процедила сквозь зубы первая роль. Парень в мгновение окрасился в белый. Он лежал, смотря в ноги четыреста семнадцатой. Та в свою очередь лишь прошлась по морально избитому человеку и продолжила тренировку. Неравнодушные соизволили отнести шалопая в лазарет. С того дня Патро не язвил, паче чаяния не подначивал остальных обитателей бруда против кихенбанского зверя. Бруд – сложный институт, в котором появились друзья. Четыреста семнадцатая забывает о том, как трудно жить, и что нужно дождаться дедлайна. Дедлайн – эфемерное событие, но благодаря соседям меченая думает, что чудеса существуют в Хальбготе. Ближе к ночи троица разговаривала, делилась, чем бы они занимались, если бы наступило то желаемое «завтра». Четыреста семнадцатая представляла, как она сидит и строчит какую-нибудь книгу о несуществующем мире. Где люди живут на планете «Земля», живут на разных континентах, и этот мир полон противоречий, но такой прекрасный. Алех смеялся, ибо какой идиот назовет планету «Земля». В зной неизвестная болезнь поразила шрамированную девчонку, от озноба не спасало три одеяла, поэтому Алех с Аки не придумали ничего лучше, чем греть своими тушами четыреста семнадцатую. Болезнь так скосила всех, что в лазарете не было места, оттого и сидели, в основном, по комнатам. Пребывая в Бруде уже, можно сказать, второй санхейм, меченая уверена – за своих соседей она засунет любую голову в унитаз, даже свою, если это единственный выход из возможной ситуации. Почему-то все равно никто не рассказывал, как работает воскрешение. Это ведь дар, который дает фракция по кодексу силы. — Мизинчик, — позвал Алех в столовой. Пара дней до санхейма. — М? — пережевывая хлеб с пищевым концентратом, девчонка подняла голову и глупо смотрела на соседа. — А чего ты тогда так брендов огонь испугалась? Так и не ответила. Речь свою тоже не приготовила. Поэтому важно простаивала на камне, а потом выдала, что просто хочет плотно поесть после санхейма. Ведомая холодной звездой. Бруд все равно не очень понимает мотивы кихенбанского отродья, но рады, что сейчас она – часть фракции. Выигрывает который год! А какой год вообще? В толпе четыреста семнадцатая увидела Алеха. Он махал рукой, будто подзывал. По правилам исхода, а именно так называется ритуал, игроки основного состава не имеют права сходить с тропы, поэтому девчонка только робко подергала ручкой в ответ. — Не бойся и помни, что ты не одна! — кричал Алех. Четыреста семнадцатую пробрало, ей казалось, что она видела этот момент во сне. Стояла команда за решеткой, пока не закончился матч. Нижняя сетка играла совсем недавно. Братские могилы создавали холмы, красные реки. От лиц осталась лишь имитация, чучела застыли в смирении. Здоровяк стоял на коленях и держал на руках девчушку, прижимал к себе и ревел громогласнее любого диктора санхейма. Клевреты, сплошь черные, убирали трупы, оставляя однородную жидкость впитываться в рыхлую почву. Четыреста семнадцатая, с иссохшим горлом, впервые видела результат резни самой загадочной части игр меченых. По велению крови она схватилась за решетку и старалась гнуть железо. Ей хотелось положить на плечо этого парня ладонь, молча делить горе. Мизинцу отзывался этот крик, до ломки знакомый. Вспышка красного заставила меченую отшагнуть и прикрыть голову руками. Нижняя сетка давила каждого командного игрока, ведь проиграть в первой половине матчей, и придется лишать жизни добрую сотню точно таких же, как ты. Четыреста семнадцатая включит телепорт, погасив внешний шум и оставит тело, бормочущее себе под нос рассуждения. В санхейме важно оставить позади сомнения, иначе ворон будет клевать ребра. Играть против Бруда – это как бить свое отражение в зеркале. Крошки врезаются и зудят, заходят все дальше и дальше, знают где твои сухожилия. Самые страшные противники – Анаким. Девчонка боялась призраков до дрожи, дух перехватывался ознобом и криком нутра. Малочисленные, каждый из них – машина для убийств, которая ничего не делает для того, чтобы уверенно вывести тебя из игры серией ударов. Хитрые анакимцы ломают ноги и руки, чтобы ты лежал и не двигался. Победа в матче против бело-синих игроков ярче тысячи газовых сварок. Во время пробежки на перехват меча четыреста семнадцатой из куста влетает под ребро чем-то толстым и острым одновременно. Подножка, удар о землю, давление внутри и сжигающая внутренности мука. — Идиот, надо было просто ударить, а не так! — Блять, я испугался! — Чего ты испугался?! Побежали, вперед! Меченая перевернулась на спину и воткнула себе в рот свою же руку, вдавливая острые зубы вглубь, вытаскивая предмет. Только когда аккуратно заточенная часть ветки вышла из тела, первая роль вспомнила, что такое из себя вынимать – верная гибель. Постаралась двинуться, но спазм вынудил вскрикнуть и не дергаться. Глухо ударив затылком о землю, в шелесте верхушек деревьев мелькало солнце. Призма больного счастья лампы не доходила до тела. Только смерть успокоит стон. Земля похотью исходила к мясу. Четыреста семнадцатая фантазировала этот момент, но и подумать не могла, что единственные мысли, которые будут в ее голове – никакие. Прошлое отдавало ампутацией, геноцидом и эвтаназией. Тихо звала фигура, распахнув объятья. Лед с оболочки не хотел таять, солнце било в глаза, выбивая последние яркие картинки мира. Только в последний миг четыреста семнадцатая выловила фрагмент сознания, как хочет очнуться, но нельзя. Смерть – не эйфория. Логичный бред весел от злой обиды. Дом, построенный одним человеком из осколков травм, насмешек от родных и разрухи в голове. Подвал, в котором плачет ребенок, не издавая ни звука. Боится умереть от ран и побоев, оставленных по всей бледной оболочке. Из серого дна торчит арматура. Малышка тянет ладошки к ней, лязг цепи отлетал от углов. Она коснулась края еле ощутимо. Ржавая судьба судорожно втянула воздух и отползла, хватая себя за лицо, шею, руки и бок, в котором и был злосчастный предмет. Сон исчез шаровой молнией. С дыркой под грудиной на рубахе, меченая подорвалась и понеслась. Не ощущала усталости, боли и иссушения в горле. Бежала ради того, чтобы бежать, не более. Когда помехи жужжали в ухе, четыреста семнадцатая вспомнила, где находится и что она игрок первой роли. — Сыщик, это первый, вновь живая, обстановка? — на одном дыхании произнесла меченая. Ответом были злобные помехи. — Сыщик, это первый, — повторила часть фразы четыреста семнадцатая. — Мизинец, беги к порталу на юго-западе, мяч надо отбирать! — вырвался из помех крик. — Принято. В девчонку будто вселился здоровый дух: двигаться проще, раны затянулись, жжение глубоко внутри исчезло, воздуха вбирает, словно у нее еще одна пара легких. С каждым шагом рассудок бросает со скалы, из глотки вырывается рык. Играть против синих шортиков в последние санхеймы стало невыносимо. По полочкам не укладывается, что пришлось умереть, притом таким тупым образом. Сейчас воздух кажется чище и мягче, оболочка легче, обида на мир стала тоньше листка. Яркой радости крик прорвал пустоту синхронно с столбом чистейшей энергии, когда мяч достиг дна последнего колодца. Четыреста семнадцатая содрала с себя футболку, щеголяя с неистовым ревом по случайной траектории. Дикарку облепила команда, в наушнике тоже был хаос. Это был не последний матч, но победа над достойным противником перекрывает все нервы, затраченные на пути к этому. Команда из Анакима тяжело подошла к счастливому месиву, ожидала, когда обстановка не запахнет керосином. В конечном итоге игрок первой роли протянул руку для рукопожатия и стойко держал спину прямо, пуская слезы. Он не ревел, как обреченный, лишь героически ожидал, когда маленькая ладонь четыреста семнадцатой пожмет его. Они одним шагом у края своей дороги. — Встретимся в конце у одних дверей, Чемпион. Доживи до Судного дня, — прохрипел меченый, вытирая предплечьем глаза. — Все на кон положи. — Что? — Мы так же жили надеждой выигрыша, мы проиграли. Доживи до Судного дня, — абстрактное прощание вызывало лишь недоумение у собеседницы, разговор окончился с разрывом рукопожатия. Конец санхейма означал новые вкусные порции в столовой. По прибытию во фракцию меченую встретила только Аки. По ее словам Алех должен быть в комнате, клевреты уворачивались от вопроса, где находится пятьсот двенадцатый порядковый номер. — Эй, сосед, прикинь, мне про какой-то Судный день говорили! — влетела в комнату пока еще не поменявшая номер в бумажке. Комната три тысячи пятьсот одиннадцать была пустой. Кровать Алеха была пустой, вещи убраны. Готова принимать нового постояльца. Игрок первой роли обрушилась на пол, схватившись двумя руками за шрам под ребром, затянувшийся крестом. Четыреста семнадцатый порядковый номер поняла, для чего в Бруде нужна дружба.