Хальбгот: Дорога в огонь

Отчаяние знало вкус, цвет и форму. Залипая в потолок, двести девятая оторвала и выбросила себя в ненужные и опасные воспоминания. Мелькали пятна, еле видные очертания лиц, рокот и выбросы воздуха со всех сторон. Грат. Серый мир, где бетон фундамент для всего. Полное отсутствие цветного. Даже нет карандашей, кроме простых. Зеленый остров с наполнением цветов. — Мама, почему первыми умирают хорошие люди? — Когда Дема идет в садик, как этот, какой цветок он срывает первым для учителя? Пауза. — Самый красивый. Мир стал тесным, поскольку в нем никто не живет. Остались больные жертвы аборта, ненавидящие друг друга по факту существования. Соседка робко тащила не смыслящую в столовую, в лазарет, в комнату, и так каждый день. Двести девятая ощутила себя особо погано, когда избила пару ребят на площадке. Ее трясло. Аки безмолвно утянула лечиться почти не говорящую идиотку, которой ударило огоньками. Завтра снова рано вставать. Зачем ты? Убогая пленка наскучит каждому, кто ее просмотрит. От жатвы к жатве люди с приветом рыщут в ответах у серости. Блики ерзают тут и там, якшаются с углами, твердят, что бессмысленно все. По самые батарлыги горы памяти беспорядочно ломали молекулы и преобразовывали их в хрупкое, тонкое стекло. А зачем ты? Снеговичок в зеркале плакал, устал и растаял. Лезвие медленно расхаживало по кисти, где образовался самый страшный рисунок. Меченая держала в зубах полотенце, тремор заставлял юлить острое туда-сюда. Глотая боль и выдыхая рык, двести девятая в конечном итоге вырвала кусок кожи и кричала в ткань, полную слюней. Засунув вместо синтетики кусок своей же плоти, стала пережевывать, давясь изжигающим отвратом. Выкрутила до максимума краник с горячей водой, держа рядом с потоком нарастающего кипятка кровоточащее нечто. Когда пар закрыл собой зеркало, девчонка подставила руку. Слушай, а зачем ты? Сколько идей пропадет вместе с трупами? Сколько людей подыхают надутыми воздухом мешками? Сколько нужно прожить санхеймов, чтобы выйти? Как реагировать, если обратного пути нет? Сколько до края дороги? Сколько времени утеряно? — Я бегу, чтобы успеть подышать еще пару минут. Бегу, не задумываясь, что будет в следующую секунду, а цейтнот бьет мне по голове, кричит, что я не успеваю. Я должна успевать. Чем дольше я бегу, тем больше я понимаю, что я никогда не успею. Я не знаю, к чему я бегу и думаю, что не успеваю. У меня просят ответов, а я не могу их предоставить. Хочу успеть хоть чуть-чуть пожить, наверное. А ты, Аки? Так зачем ты? Искала выход, крутила пальцем выдуманный глобус Хальбгота, ломала с петлями двери, хватала в плену истерик воздух. Рядом валялась избитая совесть и где-то шныряла соседка, что пыталась как-то помочь меченой, у которой щепки летели во все стороны. Менялись лица, двери, решетки клетки. Шрамированная вспомнила Кихенбан. Кихенбан стал частью забытого «вчера». Наверное, в птичке сидела клетка, а не птичка сидела в клетке. Боль – ощущение жизни, а счастье – лишь малая в ней остановка. Переменный ветер задавал вопросы, еле слышно по ночам. Задавал каждый раз один и тот же вопрос. Меченая смотрела на что-то говорившую степнячку. По ее словам уже больше трех дланей прошло. По ощущениям время растянулось. Зачем ты? В день, когда воспоминаний было больше, чем здравого смысла, двести девятой захотелось сломать кого-то. Не физически, а по-настоящему. Когда Аки рассказывала бред из слухов, снующих по Бруду, шрамированная небрежно положила ей на щеку ладонь. Аки – милая опухоль, пульсирующая в добром рабочем коллективе Бруда наивностью и дурачеством. У нее шершавая кожа, тысячу раз использованные губы и обыкновенная фигура женщины: мелкие плечи и широкий таз. Близость было абстрактным понятием для двести девятой. Чужие ноги обхватили игрока первой роли, на плечи легли вспотевшие ладони. Алех сказал, что пошлые вещи приятнее, когда делаешь их с кем-то, кого хорошо знаешь. Хоть двести девятая знает Аки, почему-то себя прекрасно она не чувствует. Глупость в горячей грязи, ненужное взаимодействие двух потных тел. Приятные плохие мысли посещали разбитую бошку. Делать больно – приятное занятие. Можно сказать на ухо «Я люблю тебя» и улыбаться от того, как потом человеку будет обидно понимать, что это ложь. В процессе всего лишь три слова могут вознести человека до высшей степени наслаждения. Наглая ложь во благо лишь одного эгоистичного человека. Животное угомонилось. Стоя перед зеркалом, двести девятая чувствовала зиму, что никогда не растает. Лезвие, мельтешащее в углу картинки, казалось привлекательным. Слышишь, зачем ты? Ходит байка, что завершив пять санхеймов подряд с победой, тебя выпускают. Сколько санхеймов уже прошло? Двести девятая не помнит, сколько ей лет, когда она попала в Зверинец, и сколько ей еще осталось, чтобы ее не сожгли из-за старости. Пляска несуществующих чувств с Аки простиралась далеко и надолго, меченая уверенно делала вид, что все нормально. Зачем ты живешь? Шрамированная бежала, не видя ничего перед собой, кроме искрящегося мяча. Всю ее команду перебили кихенбанские подонки. Чудным образом она забрала мяч и бежала к последнему колодцу. Ей нужно успеть. Нужно играть. Лучше жатва каждый день, чем полное забвение. Ее жизнь имеет смысл, когда она несется по дороге, обрамленной красным. Если она остановится – умрет. Отчаяние прорезалось из нутра, оглушало грохот от топота копыт игроков, кусающих за голени. Бежали по друг друге, на четвереньках, на своих двоих, прыгали вперед, чтобы повалить, но не дотягивались и падали кубарем. Нужно играть. Меченая прыгнула вместе с мячом в колодец, исчезнув в вихре чистейшей энергии. Голоса звучат, заставить их молчать никак нельзя. Это борьба за жизнь, спору нет. Это борьба, чтобы были хлеб и зрелища. Но не забывай, что с тобой постоянно кто-то ведет непрерывно беседу, он следит и вечно ожидает ответ. С высоты девчонка упала на землю. Низкий горн сотрясал почву, пыль поднималась и впитывалась в поры. Мышцы зажили свой жизнью. Меченая перевернулась на спину и умоляюще смотрела на экран, беззвучный шум которого монотонно двигался то вверх, то вниз. Яростные разборки Кихенбана заглушало течением крови и втягиванием воздуха, глубина которого перекрывала любые звуки. В правилах не было никакого упоминания о том, можно или нельзя прыгать в колодец. Все, что не запрещено, должно быть разрешено. Хотя бы на один раз. Вопиющее событие! Меченые хотели добить дергающуюся время от времени соперницу, но укротители окружили объект дальнейших исследований. Венозные дороги прожигались, немотой стреляло в тысячах лоскутах мышечного каркаса. Терпеть в особо острые моменты было невозможно, оттого меченая кричала. Повторный горн прозвучал через полчаса, после забивания мяча. Засчитано. Игрок первой роли подняла руку в небо и предприняла попытку обрадоваться, но тут же испытала муку, от которой не спасали бранные слова. Двести девятая с гвалтом скрючивалась крестом на койке в лазарете, вытягивалась в столб и тряслась, как здание при землетрясении. Еще никогда такого не было, чтобы меченые падали в колодец. Все служители бога Айр чесали затылки и не понимали, к каким результатам приведет безрассудство. Когда лекарь приблизился положить холодное полотенце на лоб девчонки, она схватила несчастного человека за руку и умудрилась сломать ему кости. В течение двух дланей меченая корчилась от бесперебойных мышечных сокращений. Впервые за много лет, по словам травников, цикл жатвы приостановился, пока не введут правки в кодексы. Продолжать игры с дырой в правилах сложно. Видела бы меченая эти кодексы своими глазами. Женщина, одетая в рясу, окрашенную серебряными толстыми нитями, завивающиеся в узоры, переливалась градиентом от синего к белому. Ее лицо скрывала маска. Безликая дама, успокаивала своим присутствием, так как глаза напоминали мягкую, ядрено пахнущую траву. Лазарет был новенький, стерильный и оснащенный, даже с отдельными палатами. Горячка спала недавно. — Помру уже, наверное, — первое, что двести девятая произнесла спустя столько дней. — Никаких умираний, еще жизнь познать надо, — с еле уловимой улыбкой мягко произнесла лечащая, сидя рядом. — А чего я еще не знаю? Бей, беги, бей, беги, ничего же больше… — Поэтому и надо жить, а не умирать, узнаешь, что вообще ничего не знаешь. — Звучит не убедительно. Деревянная ложечка ударила по кумполу дурной, а та испугалась. Три пальца спустя меченая с недоумением гнула предметы, не прилагая усилий. — По исследованиям тонус твой взлетел до неописуемых значений. С недавнего времени по кодексу воли теперь нельзя прыгать в колодцы. Будь здорова, бесенок, — ворковала с виду невзрачная. — Вы какая-то слишком добрая тетя, вы откуда? — Я из фракции Анаким. Собранием определили тебя в наш лазарет. Мне придется тебя усыпить на какое-то время, чтобы тебя вернули в твою фракцию. — Прямо сейчас? — Нет-нет, но совсем скоро. Сна хватило до самых решеток Бруда. Меченая вернулась в пустую комнату. В данный промежуток времени сидела на кровати, опершись о стенку спиной, прокручивала в руках лезвие. Распущенные мокрые волосы налегали на лицо. От всех важных людей в ее жизни остались только шрамы. Медвежье тело без единого накопления жира лишалось локонов благодаря острой железке. Призрачные объятья на спине пробуждали некогда скрытые фрагменты жизни. Алех каждый раз обнимал ее и с особой нежностью говорил слова, нехватка которых остро резала в сердце. «Я просто увидел, что ты умеешь улыбаться». Кусок волос с виска упал в раковину. Ком в горле никак не проглатывался, а на глазах поступили слезы. Меченая, пытаясь вдохнуть сквозь спазмы, горько растянула губы в улыбке. Боль перестает пугать тебя, когда ты ее принимаешь. Как только боль перестает пугать, ты становишься сильнейшим. Жизнь идет, отступит мука, и заживет, оставив шрамы на память. Никогда не будет того, что было мгновение раньше. Память сохранит смех, фраз обрывки, ибо все внутри. Шрамированная поняла, что говорил ей Алех. Когда височные и затылочные шматки волос были выкинуты в урну, меченая отмывала лицо от боли. «Не бойся, и помни, что ты не одна!». Девчонка смотрела на обновленную себя. Раньше бы она вдарила по пустому множеству. Сейчас же трогала сбритые виски и затылочную часть, собираясь с духом. Меченая хочет посетить все рестораны, попробовать все национальные кухни, найти человека, который будет таскать ей чай, когда в очередной раз она пребывает в беготне за новым изобретением из шестеренок, труб и стихийных камней. В быстром мире шрамированная хочет успеть жить. Пятьдесят вторая приблизилась к вычурным воротам, что охранялись бледными клевретами. Анаким выглядел неприветливым. — Цель? — спокойный женский голос донесся из противогаза. — Откровение. Синхронный толчок по воротам, и длинный коридор, устремляющийся постепенно ввысь, светимый ярким светом бренд-камней, забит барельефами, отдающие серебром. Гигантские двери отворились с тяжелым скрипом, когда меченая пересекла спираль ступеней. Фигура вдали сидела на скромном троне и поднялась, завидев посетителя. Храм, пустующий и небогатый. — Я сожгла своих родителей. Грохот дополнил тихие слова пятьдесят второго порядкового номера.