Хальбгот: Дорога в огонь

— Я отведу тебя в комнату. На ней твой порядковый номер. Место будет одним и тем же, от санхейма к санхейму будет сменяться только номер, — чеканил серьезный укротитель. У него даже дубинки нет. — У меня будут соседи? — всматриваясь в пояс впереди идущего, меченая не видела ничего, что могло бы навредить. — Нет, это твоя комната. Все, что в ней – твое. Естественно, кроме людей, приходящих в нее. Уважай чужое пространство, — беспристрастно продолжал речь клеврет, ведя по пустующим просторам каменной коробки. В отличие от железобетонного пространства Зверинца в остальных корпусах, территория Анакима – кропотливо рассеченный камень, с любовью топленый мастерами и воссозданный в строго обозначенных формах. Архитектурный триумф. Вкрапления других цветов создавали неповторимый рисунок. Немного раздражало, что из-за этого плиты не могут состыковаться в единый поток, но была в этом своя атмосфера, которую меченая не могла пронюхать с первого раза. Факела были созданы самостоятельно, не из камней. Девчонка вразумить не могла, отчего пользуются тем, что не имеет такой эффективности, как брендов камень. По пути проносились с виду невзрачные, полупрозрачные люди в масках, редко где мелькали чистые и белые рубахи других проклятых обитателей зверинца. Пятьдесят второй порядковый номер жалась к стенкам, в какой-то момент бесцеремонный укротитель взял ее за руку, не сильно, и не давал подобным жестом сходить с центра обширных коридоров. От такого жеста можно быстро отмахнуться, но меченой было даже неловко. Весь вид укротителя ликовал, что опасности нет. Молчаливое следование за ручку засмущало несчастную, поэтому она осунулась и старалась смотреть на ноги. Пока что она не переоделась, носит грязные цвета. Плотная дверь уверенно отворилась мужчиной, и он жестом пригласил заходить девчонку. Первым делом ее. В недоумении игрок глядела то на открытое пространство, то на красные окуляры. — Я проявляю вежливость, — неловко произнес клеврет, рука, приглашающая заходить, на секунду дернулась. — Покажу комнату. Наступая сначала на носочки, девчонка держала внимание на клеврете, и зашла в комнату. Он опешил, постарался почесать ямку, куда впадают ключицы, но опомнился и засуетился, зашел вслед и закрыл дверь. — Замка нет, нам не разрешено. Это столик, на котором оставляется еда, там стол, на котором ты можешь принять пищу, творить что-нибудь. Могут принести бумагу. Если захочешь, можешь порисовать, или что-нибудь еще, что придет в твою голову. Ванная комната отдельная: зеркало, душевая кабинка, раковина, банные принадлежности на полке. Еще… Койка. Койку если захочешь, можно закрепить на стенку, если вдруг на твои занятия места мало будет. Так лежит обычно в раскидку. Из плюсов: чуть больше, чем койка в Бруде. Армейские нары – худшее, что было в моей службе. Не помню, что еще нужно сказать, — без перебоя четко проговаривал мужчина, стоя прямо около дверей. Комната на вид была раза в три больше, чем коморка в Бруде. В отупении меченая смотрела на важного дядю. — Что? Еда оставляется? — Да, точно. Еду заносят четыре раза. Завтрак, обед, полдник и ужин. Звон колокольчика означает, что самое время принимать пищу. — Я не иду никуда, чтобы поесть? — Твоя еда в твоей комнате. Сильно недоедала? Нетактично. У тебя еще есть вопросы? — Вещи, ну, мне же не носить вот это, — акцентировала ладонями меченая на свои шмотки. — М, — впервые запнулся вслух клеврет. — Тебе должны принести всю комплекцию одежды. Стирать придется самостоятельно, если это не санхейм. Любые деформации нуждаются в искоренении, сдача происходит автоматически, положив испорченный элемент на стол у выхода. Чем стирать – в самой нижней полке, на верхней – твои банные. Ферштейн? — Ферштейн? — поморгала несколько раз с подряд девчонка. — Испорченный фюрский ребенок, — с едва прослеживаемым сожалением протянул белесый клеврет. — Поняла? — Да, поняла. Ну, у меня нет вопросов, — посмотрела по сторонам меченая. — Добро пожаловать, Кольрауш. Фюер им хецзен. — Фюер им хецзен… Учтивый мужчина ушел, аккуратно закрыв дверь. На потолке висели трубки, из которых торчали камни, кои освещали пространство. Стол, обработанный смолой, гладкий на ощупь, идеален, ведь в нем нет сколов и царапин. Табуретки с мягкими маленькими подушечками задвинуты. Рассчитано на четверых. Дверь в сан-узел тонкая, под цвет серых стенок. Стенки там заделаны плиткой. Классика. Койка уходила в стену и становилась невидимой, или просто висела на воздухе. Удобная, схожая с гамаком. Не хватает окон. Толстое одеяло нежно холодило. Меченая смотрела в потолок, размышляя, что ее назвали по фамилии. Имя, фамилия – признак индивидуальности. Меченая подняла руки и глядела на ладони, то сжимая их, то разжимая, то поворачивая как позволено. Мельтешили осколки воспоминаний. Из коробок с черными сеточками глухо пробасил диктор: «Доброе утро дамы, господа, и фюрские дети. Доброе утро. Следующая остановка в Айзене. Там мы проведем ровно три часа, а потом отправимся в Цинн. Это конечный пункт путешествия. При выходе не забудьте взять таблетки и принять их – воздух Централя не благоприятен туристам. Фюер им хецзен!» — Что такое Айзен и Цинн и последнее сложное словосочетание? — смотря вверх, в неразличимое лицо, пропищала маленькая девочка. — Это на нашем родном языке, до введения всеобщего Коллегией. Было принято называть поселения в честь производимого там ресурса. Что касается последнего, это «огня в сердце», на общепринятом, — подросток с ломающимся голосом держал девочку за руку. — А это умно и красиво! — Нас и в школе учат говорить фразы, от которых мы уйти не можем, это часть нашей культуры. — Фюф! — радостно вякнула малышка, улыбаясь во все зубы. — Фюер, — строго ответил мальчик. — Фюфер! — Ужасно. Как хорошо, что ты не пойдешь в школу, — на тяжелом выдохе проговорил старший, потрепав по макушке радостную девочку. Грустно знать, что ты обуза. Дверь щелкнула, меченая подорвалась и сверлила пришедшего. Работница в длинной робе, голубого цвета и окантовками белого на краях одеяния, несла в руках бережно сложенную форму игрока. Быстро положив на маленький столик, работница фракции поспешила скрыться. Пятьдесят второй порядковый номер нацепила на себя белое и синее, а старую грязь скомкала и впихала в уголок меж стенками и поверхностью стола. Принесенное кинула в тумбу. Задвинув ящик, поднялся такой грохот и треск, что меченая всколыхнулась. — Колодец ебучий, — буркнула меченая, сжав до белого кулак. Трезвон еле добирался до ушей, девчонка обернулась и увидела поднос с тарелками. Незаметное проникновение. Шрамированная схватила сталь и отправилась к удобному месту для поедания. В бульонной чаше под единую субстанцию объединилось непонятно что, украшенное зеленью. В тарелке скромно обитал фарш в одном большом листе. Маленькая, тонюсенькая тарелочка с нарезкой овощей, а еще кружка с чаем. Чай был особо пахучим, еще там плавал какой-то цитрус. По крайней мере, на памяти игрока, это цитрус. Она вынюхивала содержимое, пробовала на кончик языка. Обрушилась на спинку стула. В недоумении смотрела на горячую еду, до блеска растертую сталь столовых приборов, салфетки и такое изобилие. Живот скрутило и связало в узел. Влага закапала из прорезей. Дверь вновь открылась, но меченой было не до этого. Она зависла над полом. Работница подбежала к ней, опустилась на колени и мягким, украшенным платком, вытирала слезы нового жителя Анакима. Зареванная девчонка подняла лицо, пыталась втянуть сопли, но каналы попросту забились. Точечные и шелковистые движения сопровождались беганьем голубых глаз безликой. Маленькая истерика из ничего шла на спад, и в этот момент беззвучная работница похлопала по столу, призывая поесть. — Просто оставь все после того, как поешь. Я смотрительница комнаты, — тихо проговорила работница. — Это все правда мне? — Да, это твое. — Оно точно не отравлено? — Нет, не отравлено. — Можно стучаться? Я не хочу никого просто так бить. — Хорошо, буду стучаться. Покушай. — А тут есть какие-то обязательные мероприятия для всех? — Нет, ты вольна распоряжаться своим временем. Я еще вернусь забрать поднос, потом я приберусь в комнате. — Уборка в комнате? — Да, пол, поверхности на которых что-то могло стоять. Раз в день. Ванную комнату раз в три дня. — А как тебя зовут? — Нам нельзя делиться этой информацией. Я пойду. Меченая взглянула на свою гигантскую порцию после того, как смотрительница ушла. Обыкновенная еда, которую пожирают каждый день рядовые рабочие внешнего мира. Этот суп казался вкуснее, чем кровь на сухую глотку. Второе блюдо пробуждало отмершие вкусовые рецепторы, что чуть ранее считали хлеб лучшим изобретением человечества. Хруст овощей, взрывающихся от легкого надавливания зубами, мягко обволакивали ротовую полость и глушили хлеще батарлыг после прокатки кубарем с горы. Тупо смотря на пустоту перед собой, меченая не отреагировала на стук и вход другого человека. Слишком много других людей, гуляющих туда-сюда. Желание забаррикадироваться от внешнего мира кольнула руки и те содрогнулись. — Чем я заслужила такую вкусную еду? — нехотя прошептала девчонка. — Боги, — поднятый поднос вновь вернулся на поверхность, после неприятного удивления смотрительницы. — Это еда из разных регионов, ее все употребляют. — Там миллионы жрут комбикорм для скотины, хочешь сказать, что мне просто так дают такую жрачку?! — резко встала и наотмашь рукой рассекла воздух, чуть не ударив работницу. Та даже не шевельнулась. Меченая стояла так, словно набросится в любой миг. Чужие глаза не уходили от прямого контакта. Напряженная игра в гляделки. — Тебе стало легче? — прервала молчание дама в робе. — Что? — Агрессия. Тебе стало легче? Шрамированная спрятала шею и отвела взгляд то вправо, то влево. Плечи опустились. — Нет. Я не хочу больше никому делать больно. — Что тебе нужно, чтобы тебе полегчало? — Вы все такие умные что ли тут, в Анакиме? — У тебя как раз много времени привыкнуть к окружению, погуляй, пообщайся. Ребята, наверное, тоже не против будут общаться. У тебя есть имя? — Я безымянная. — Ясно. До завтра, Кольрауш, — складывалось ощущение, что кукла без лица разочарована. Поднос с посудой исчез. Каждый день смотрительница будет приходить. Каждый день будет вкусная еда. Каждый день у нее будет свое место в том проклятом мире, который люди сами и создали. Мир растянулся на прямоугольник комнаты. Захотелось отобрать деятельность по уборке. Чтобы никто не приходил. Типовая комната игрока фракции Анаким, но это ее углы, стены, мебель. Все вещи твои. А ты ничей. Меченая заходила по комнате, рыская. Блуждание среди вещиц намекало, что ни одна из них ей на самом деле не принадлежит. Девчонка искала, что бы личного она могла здесь оставить. Водой время утекало вместе с терпением. Пятьдесят второй порядковый номер выплеснула разряд в стену, оставив там вмятину. Крошки поцарапали кулак, сыпались наземь. Пятьдесят второй порядковый номер хотел вырваться из жизни скотины, которая просто нажимает на какие-то кнопки, а потом сдыхает, так и не поняв, зачем она нажимала выученную комбинацию. Эго ворошило и дымило, вожделело стать чем-то большим, чем следы насилия и плотная койка временной смерти. — Дорогу осилит идущий, — под нос пробормотала меченая. Удар по стене. — Дорогу осилит идущий, — так же пробурчала она. Удар. «Если смешаешь чай с пищевым концентратом, их не разделишь. Алкоголь, вошедший в твоего отца, не выветрится обратно. Боль, переполняющая тебя после недели в подвале по воле семьи, это навсегда. Не повернешь время вспять. Пожинаешь то, что сеешь». — Один грешок перекроет тысячу добрых дел, дядя? — остановилась пятьдесят вторая, видя на кулаке ничего, кроме царапин и пыли. — Да мы тут все уроды. Исступленно всматриваясь в картину из выбитого камня, меченая громко фыркнула. — Есть хочется. Нищая красота Анакима не производила впечатления чего-то грандиозного. Спокойствие, зияющие пустоты, работников больше, чем меченых. Клевреты проходили парами и о чем-то возбужденно ворковали, легкими движениями сменяли и приводили факелы в состояние приятной светимости. Запутанные коридоры без четких правил помещения, прописанных входов и выходов. Каждый заворот был открытием и ошибкой. Пятьдесят вторая всматривалась в паттерны, робы, броню и старалась запоминать, как входят в друг друга помещения. От фракции складывалось ощущение, что здесь тебя никто и никогда не найдет. Меченые любят смотреть на потолок, в котором блестело как при ночном небе, а еще на огонь. Первобытный психоз сосредоточился на чаше с углями, где плясало оранжевое недоразумение, переливающееся в белый и темный коричневый. Зачарованная девчонка тянула широко раскрытую ладонь к горячим языкам. Когда жар стал щекотать кожу, подошел высокий мужчина в богато украшенном одеянии. В Анакиме четкое разделение. — Я могу чем-то помочь? Меченая одернула руку и повернулась лицом к спросившему. Тот держал руки вместе, за длинной тканью их не видно. — Где площадка для тренировки? — Ох, моя дорогая, тебе не показал военный простофиля? Прискорбно. Комнату хотя бы показал? — суетливо проговорил безликий. В прорезях было видно, что это пустырник. — Да, я уже ела. Погоди, а вы че все в курсе, что я новенькая? — Мы знаем всех игроков, вы ведь наши звездочки, — скромная улыбка слышалась из под маски. — Моя хорошая, я провожу тебя, покуда по пути. Потом мне придется тебя покинуть. Оттого, какие все добродушные и простые, меченая невольно напрягается и готовиться к засаде. Обострение происходит и за счет того, что ни у кого не видно лиц. В этом есть какой-то концептуальный вандализм, но выкупить его игрок никак не могла. — Больно было отрывать кусок? — неожиданно спросил в процессе ходьбы важный член фракции. — Что? — в недоумении шатнулась девчонка, подняв внимание с пола наверх, где должна быть чужая эмоция. — На кисти. Она сама зажила. Почему? — К чему такой интерес? — Мы все лекари, мы очень редко сталкиваемся с такого рода рубцами. Легче вылечить и не видеть изъян. — Я вся изъян, — рыкнула меченая, фыркнув. — Не стоит так о себе, — помотал головой собеседник. — И, все же, я настаиваю на ответе. — Как под каленым железом болел давно затянувшийся рубец. Помогло так, — поделилась пятьдесят вторая. — Интересно. Постарайся поладить с ребятами, — перевел тему молодой человек. — Если сами захотят, — нахмурилась девчонка. После разговоров с вседержителем фракции, меченая поняла, как ей принципиально важно принятие. Принятие ее, как единицы. Указанная дорога добрым богатеем должна была привести к черным воротам. Скромно отворив одну из массивных дверц, огромная площадка, обладающая кусками совершенно разных поверхностей внешнего мира, содержащая малое количество игроков, отреагировала никак. Девчонка в изумлении смотрела, как через маленькие сосны открывался вид на скалы, а совсем рядом носились на зыбком песке меченые. Куда не взглянешь – все можно использовать. — Как эти психи держат все в строгом порядке? — пробормотала девчонка, почесав шрам от Алеха. Вот со стенки сорвалась девчушка чуть младше. В Бруде уже бы орали как не в себя. Эта прихрамывает и пытается снова взбираться. Пятьдесят вторая слегка наклонила голову в бок, изучая фауну Анакима. Стоя на неровной почве с корнями и льдом, шрамированная впервые увидела специальные станции для тяги всевозможных тяжестей. Простейший механизм состыковки блинов к стержню. Все заняты чем-то своим, при этом отшучиваются или делятся некими таинствами. Автономные стаи, свободно передающие друг другу тех или иных индивидуумов. Край глаза заметил, как похлопав по плечу собеседника, незнакомец махнул в ее сторону рукой. Девчонка помрачнела и старалась не зацикливаться на увиденном, но тревога колотила в висках. Отвлекаясь на штангу, размышляла, как ей вообще нужно это чудо технологии тягать. Есть даже маленькие штанги. Как они называются, хоть убей, не помнит. — Эйо ээ… — протянутая волосатая рука была тут же скручена, парой мгновений и человек смотрит в пол. Еще немного, и можно вывернуть руку. — Ай-ай! Парень сразу засуетился, но решил не дергаться лишний раз. — Я-я конечно из Востокса, ты из Централя, наши гены ненавидят друг друга, но давай это, без этого, я не хочу драться, — тараторил одногодка. — Че надо? — прорычала меченая. — Да я поговорить, Новая кровь же! — Я уже которые длани в Зверинце, а я все равно Новая кровь, вы меня заебали, — сквозь зубы цедила слова пятьдесят вторая. Грубо отпустив ни в чем неповинного паренька, тот схватился за свое плечо и выдохнул, будто на волосок был от жатвы, а меченая недружественно смотрела исподлобья. — Точно из Кихенбана, — отметил с тяжбой кучерявый болван. — Привет, как дела? — Ты долбаеб? — отрезала меченая. — Это обыкновенное приветствие, ебланка алая, чего сразу бычить? — проявив агрессию на агрессию, славный представитель Востокса сжал добела ладони. — Сам подумай, звучит идиотски, — девчонка поставила руки в боки. — Че надо? — Тебе совсем всю социальность отбило? — У тебя еще одна попытка не задавать тупые вопросы, — съязвила шрамированная, усмехнувшись. — Нахуй пойдешь или обнимемся и вместе пойдем? Меченая прыснула. — Ладно, это самый нестандартный подкат. Поболтать не с кем? — Да нет, подходить к тебе боятся. У тебя реально зубы как у рыб в Пустыре? — с детской ноткой в голосе, паренек заметно расслабился. Шрамированная коснулась клыка тыльной стороной указательного пальца и повела до предплечья. Открывшуюся дорожку она показала фигляру, улыбнувшись краем губы. — Оа! Жесть! — в восторге он выпрямился и пару раз издал невнятные звуки. — Откуда байка? — Да только неродившийся не в курсе, что ты отбитая. Я, это, Тингар. У тебя имя есть? — У меня нет имени. — А чего не выберешь? — Я получу его, когда выйду отсюда. — Ого! — искренне удивился собеседник. Зеваки как под дулом подходили ближе, ума хватало делать это не со спины. Дежавю вызвало смятение. — Э, пацаны, не налегайте вы так, видно ж нервничает, — с особой серьезностью брякнул Тингар. Анакимцы с застенчивым интересом кучковались, старались не вставать в колодец. — Ниче я не нервничаю, — храбрилась пятьдесят вторая. — Не ври, ты, как и остальные – чмо зашуганное. Можешь меня ударить, но это правда, — пожал плечами любезный. Девчонка фыркнула и, поворотив нос, ушла от толпы на пробежку. Доказывать что-то кулаками – затея не от высшего ума. Дни шли как с мешком на голове, в который постоянно наливали горючее. Красная пелена задушила во сне, меченая подорвалась с места и ринулась к воде. Безумный зверь с огнем смешал грезы и явь. Стук сердца мучал глаза, отбивка темнила картинку. Такт шагов бесшумно подходил ближе. Где-то снова погас свет. Жар взъелся в кисти, оттого шрамированная открыла кран на максимум и в одночасье поднесла к потоку воспаленный кусок тела. Сильное болевое ощущение вызвал вскрик, меченая упала на колени и сжимала челюсти. Жжение нарастало. Шатко выползя с пола девчонка подставила шею ледяной воде. С непривычки она напряглась струной. Постепенно отходила, всматриваясь в зудящую кожу. — Ожоги ебаные, — выругалась страдающая. Рыча на немоту, пятьдесят вторая в конечном итоге отключила воду. Сокрушалась над раковиной, боясь поднять глаза в зеркало. Ее воспоминания – переменные, в которых есть только звук. Пятна невнятного – неприличное наполнение. Принять физическую боль легче, чем душевную. Верить можно только в боль и страх. Шрамированная вернулась к койке и смотрела на вмятины. День за днем, пальцы за пальцами, длани за дланями. Вокруг сплошной контроль. Расслабиться нельзя. Света не видно. Жить как кукла, у которой есть только одно право – на смерть. На свою и на чужую. Постоянное пребывание в чувстве вины за смерть. Время ничего не значит, если ничего не было достигнуто. Меченая чувствует это каждой молекулой. Собратья по несчастью уверены, что ее успех в санхеймах – дар богов. Но успех – не что-то абстрактное, это совокупность рутинных, однообразных и скучных действий. Ужас заключается в том, что эта совокупность тождественна несчастью, ведь нет никакой радости от цикла. Как бы не пыталась меченая справиться с бесконечным сном Зверинца, реалий пасть тянется сожрать в мерзком поцелуе губы. Анаким пробуждал первобытную ярость своими речами о величии богов, и как простому смертному не достигнуть вышины. Утром смотрительница принесла поднос с едой. Механически пятьдесят вторая села поедать единственный источник энергии и счастья в животном бытие: еду мирскую. Вот она какая, наружа: отрезанный в верхушке хлеб, вместо мякоти – смесь какого-то белого соуса, кусочков мяса, яйца и специй. Дымок передавал запах, меченая то и дело набивала им легкие, а потом с наслаждением тянулась и давила лыбу. — Это, — сказала пятьдесят вторая, пока смотрительница не ушла. — Вы все действительно верите, что богам есть до вас дело? — Естественно, нельзя усомниться в божьих дарах, — спокойно ответила малознакомая работница. — Иначе бы тебя в принципе не было. Девчонка захихикала, затем истерически загоготала, ударяя время от времени ладонью по столу. Дверь с хлопком закрылась. Завтрак никогда не уведомляется колокольчиком, видимо, чтобы не беспокоить уставших игроков. Едва ступив на территорию тренировочной площадки, компания Тингара в приветствии поднимала руки. Как-то само собой общение перешло в дело – вместе тренировались. Любимое упражнение анакимцев выводило из себя девчонку, но приятная группа любила все сводить в шутку. Стоя в колодце, где все держали мячи, нужно было выловить каждый снаряд и передать кому-либо. Они прилетали по земле и отскакивали, по голове, мимо. Свистопляска, которая закончится, когда человек совсем устанет. По наводке Тингара пятьдесят вторая обладает острым слухом и маленькими культяпками, поэтому ей легко определить, что около нее что-то происходит, но взять в контроль мимо летящий снаряд... Девчонка плюхнулась на землю, когда ноги сшибло мячиком. — Волосатый мудак, это был ты? — тяжко произнесла девчонка, глядя в потолок. — Это был он! — Конечно нет! — Пошел ты! Здоровая атмосфера среди меченых вынуждала шрамированную время от времени улыбаться. Отсиживаясь на скамейках, команда шалопаев втыкала в усталость. — Слушай, а ты как к проблемам относишься? — резко в задумчивую позу сел рядом сидящий надоедливый восток. — Это задачи, а не проблемы, — крайне спокойно произнесла пятьдесят вторая. — Поясни? — Если расценивать ситуации с точки зрения задачи, то легко можно составить уравнение с неизвестной переменной. Поиск переменной – основная обязанность всех и каждого. Тингар приоткрыл рот и в глубоком замешательстве медленно сужал в одну точку брови. Затем надул щеки и посмотрел в сторону, потом снова на меченую. — Вы все в Централе такие отбитые? — Мы хотя бы себя нормально обозвали. Ва-асток. Нормально? — положив подбородок на собственное плечо, беспристрастно смотрела фюрский ребенок в глаза собеседнику, отмечая на его мимике оскорбление от передразнивания названия их народа. — А у вас, прям, фю… фюф, короче – нормально? — Я когда мелкая была, называла всех в Централе фуфелами, — хмыкнула меченая. Глупое гыканье с обоих сторон по очереди. В высшей степени идиотизм. В Бруде выяснилось, что диалог может дать больше, чем насилие. Анаким всем своим великолепием говорит о том, что слова всегда ранят острее любого оружия. А Кихенбан до сих пор сидит в грудине и заставляет чесать кулаки. Перепалки похожи на грузовик, который едет встречаться со столбом, но с каких только сторон его не показывай – все равно не корчится от столкновения. В самый последний момент чья-то фантомная рука одергивает меченую, она стойко переносит оскорбления и уходит дальше от керосина подышать хотя бы едким потом. Нежданное звяканье вынудило лениво подняться и шаркать к выдоху. На обед гигантская мясная вырезка, обжаренная со всех сторон в сальце. Обычная еда из Централя. По статистике, которая была давно, девяносто процентов рациона фюрского рабочего – мясное. Заправлять мясо с мясом эквивалентно пойти утром в туалет. Жители вулкана на зелень слюнями исходят, если на лавке присутствует. Денег за это просят немереных. Съев добрые куски, меченая поперхнулась от молниевого эпизода из жизни. Кусок тяжело прошел в горло. Шмыгала носом и старалась вытирать дорожку от слез. Самое слабое место человека – ностальгия. Еще шея. Через пару пальцев дали списки команд. В контузии девчонка глядела на то, как первым делом идет ее фамилия, затем порядковый номер. — И все такие, — пролепетала она, смотря на то, как все и каждый имеют свое собственное имя и фамилию семьи. Ей нужно играть, чтобы кровник выполнил свое обещание и дал имя. До Жатвы времени уйма. По крайней мере, так казалось первой роли, ведь теперь больше дланей на подготовку. Чудный год. — Да ты что, дворянка что ли? — съехидничал Тингар, хлопнув по плечу девчонку. — А! — вздрогнула она. — Напугал! — Чего-т ты такая пугливая-я. Ладно! Угольщики всем крови попортили в Красные реки. А ты, внезапно, угольщик! — Это Коэля, а я Кольрауш, — сказала меченая. — А у нас это Кольраш, и кто врет? Где твои хваленые центральские бумажки с фактами прямиком из библиотеки? — усмехался паренек. В обнимку обалдуи обходили толпу, знакомящуюся с информацией на доске важных указов. — Слушай, ты раз угольщик, может всем крови попортишь на играх? — Мне кажется, у них жопа отвалится, типа, ебать, опять какая-то дичь от угольщиков! — хохотала шрамированная. — Геноцид всего континента? А может лучше: геноцид всех магов? — У тебя прям планы по захвату мира. — Все, поднимаем бунт прямо сейчас! Давай, общайся там с Брендом, и выжги всех и каждого! — Не-не, нахрен этого психопата… Тингар Брам любил немного аморальщины и подбивал на неподъемные цели. Как насчет поднять скалу? Конечно, давай тоже. А может одной рукой до вершины добраться? Ну, вперед, чур ты первый. Отпинать вот тех ребят, потому что они обидели нашего парня? Непорядок, надо разобраться, ты говори, я пока бить буду. Балагур, коих поискать. Наследственное умение вовремя открыть и закрыть рот, склонность к торговле и желание понравиться всем и каждому, чаще всего, верно поднимали Тингара в статус героя компании. С ним легко и непринужденно продумываешь планы побега и иной бред. Вот так, в один момент, и вы в постановке дорогого театра, который понимает только два человека. На самом деле двоица стремительными шагами идет на площадку, ведь после знакомства со списком надо встретиться лично. На самом деле, большинство – те же ребята, с которыми и познакомилась пятьдесят вторая. — А вот и Чемпион, пятьдесят второй порядковый, мать ее! Уху! — Ладно, ребят, это удивительно, что мы так скучковались удачно, — старалась смотреть каждому в глаза меченая. — Боги нас направили, не иначе, — кивая головой, сказал еще малознакомый игрок. — Вы всегда говорите про богов, и крайне уверены в том, что я обладаю божьими дарами. Знаете что? Да, я несу вам слова божие, — шрамированная весело оскалилась. — Боги вам передали, чтобы вы шли нахуй. Богам плевать на меченых. Богам в целом плевать на людей. Ты – сам себе бог. Никто не сделает тебя счастливее, ты сам должен о себе заботиться. Санхейм – страна чудес смертников, где есть шанс вобрать в себя веру каждого, кто заглянул на твою неведомую дорожку. Своими усилиями ты прокапываешь путь, расстилаешь мостовую и убираешь грязь, а не боги сказали, что будет непроходимое препятствие, с которым ничего не сделать. Никто не волен поставить стены, кроме тебя самого. Пункт в кодексе правды Анакима гласит следующее: «Каждый в праве иметь доступ к матчам трех предыдущих Санхеймов». По словам Чары, девочки, чуть младше большинства, записи тяжело обрабатывать, поэтому они появляются только к шестой, а то и седьмой ладони. — Что ты сказала? — пребывая в ясности ума, схватив девчушку за щеки, удивилась пятьдесят вторая. — Можно будет на себя со стороны глянуть! — заулыбалась маленькая Чара, касаясь своими ладошками чужих. — Представляешь! — Нет! В команде Чара – пасующая. Любит, когда на нее обращают внимание, поэтому вопросы первой роли казались ей чем-то невероятным. Улыбалась во все зубы, глаза закрыла, прямо источник теплоты. Сама по себе девчушка излишне тактильная, совсем не редки случаи щелбана, ибо слишком много обнимается. Иногда пятьдесят вторая хватает ее и бежит сломя голову. Чара визжит и чувствует себя ребенком, Тингар чешет затылок и совсем не понимает, радоваться ему или завидовать, вечная новая кровь старается тренироваться. Все-таки есть доля шутки в том, что выигрывая уже который санхейм пятьдесят второй порядковый номер – ничтожество и новенькая. Хлебнуть учебу и развиваться лучше, чем застыть на месте в быстром мире. — Э, ребят, а играть то когда? — задалась вопросом меченая, расставив руки в боки. — Нам можно только на общей площадке, — пожал плечами один из игроков. — Че? — Только на общей. Обычно мы играем с Кихенбаном, точнее их мелочью. Им интересно, как мы играем, нам интересно практику прогнать, в рамках разумного, естесна, — Тингар, как самый умный представитель из всех координаторов, сказал свое. — Серьезно, мы не можем поиграть друг с другом? — Неа! — Ну это же бред! — Нас мало. И нам редко удается уговорить других поиграть. Все такие злобные комки, как ты, в общем то. Истекая потом меченая остановилась и пялилась на песок. Втыкать от усталости не спорадическая история, поэтому тут же появились воспоминания о том, как же поленилась дурная голова постирать вещи. Вытирая дорожки с лица одеждой, шрамированная посмотрела в потолок. — Ладно, у нас еще много дланей до санхейма, можем себе позволить просто потренироваться без чужих глаз, — растирая ладонью лоб, пробормотала пятьдесят вторая. — Прекращай думать о играх и пойдем на полдник, — хлопнула по спине Чара. — А! — Во-от, видишь, на часиках, время полдника, — ткнула пальцем в тусклый экран девчонка помладше, где точечно показывались цифры. — Звякалка не звякает в полдник. — А че, зачем полдник? Заниматься когда? — Хе-хе, — ехидно усмехнулся пару раз Тингар, нависнув на меченых. — Там дают… булочки! Довольно лыбясь, с благоговением протянув последнее слово, парень слегка покачал головой. Недавно пришедшая во фракцию шрамированная приподняла бровь. — Булочки? Хлеб? — У тебя там совсем все грустно в голове? Отдохни уже от беготни и пожри спокойно. Как раз узнаешь про булочки. Сегодня булочки, мои чуваки! — Булочки, — буркнула меченая. — Булочки, — синхронно сказали Чара и Тингар. Полдник это то мгновение, когда ты можешь прочувствовать слипание своей задницы. Сладкое заполняет желудок и пробуждает спящие гормоны счастья. Завернутое слоеное тесто в спиральке хранило внутри какой-то крем. Запивать это чаем – алхимичить прямо во рту. Меченая, будучи маленьким ребенком, коему купили вкусняшку родители, уловила себя на странных мыслях. Если бы у нее был кто-то, кому она могла довериться, то поделилась бы этой сладкой дрянью. Сладость убивает форму, но все поделки с сахаром такие притягательные! Путешествие по чужеродному месту молчанием давило на пятьдесят вторую. В местных работниках было что-то таинственное из-за неимения ничего, что могло бы их отличать друг от друга. Неизвестность – самый главный враг человека, вечно вызывает ужас. Эти до одури добродушные люди отличались друг от друга только лишь одеждой. Религиозный строй с неясными чинами. В Анакиме ты острее всего чувствуешь себя никем. Ни задач, никак себя не выделяешь, что-то делающие члены фракции в рясах не обращают на тебя внимание. Как полупрозрачный – вокруг происходит нечто, а ты стоишь с открытым ртом, пытаешься определиться, куда тебе бы ступить. Меченые из конторы религиозных фанатиков не играют между собой не только из-за того, что их критически мало, но и из-за размера внутреннего дворика. Такой глупый ход со стороны проектировщиков, и по итогу все равно приходится выходить на общую обитель. Заинтересованных в чужих играх там уйма. Когда в последний раз меченая выходила в громадный зал всех меченых, то любители червивого ошивались по углам. Шрамированная нервы тратила на распри, взывая к сжатым пружинам внутри себя. Ее хлебом не корми, дай подраться. Тингар подорвался с места с парой ребят, когда увидел, что девчонка набросилась на одного из брудовцев. Групповое насилие сглаживалось криками анакимцев, пытающихся достучаться до своего игрока первой роли. — Она опять, опять! — вопил несчастный друг, стараясь вытащить безумную из передряги. Толкнул он по итогу меченую в стенку, та по ней скатилась, сама не понимая, где находится. — Да что ты такая агрессивная?! Зачем ты так?! — махал руками восток, заразившись озлобленностью. — Это единственный способ, когда я могу выплеснуть свои эмоции, — потерянно сказала фюрский ребенок, смотря в пустоту, где мелькала помехами фигура. — Ты можешь делиться всем, что тебя беспокоит, но не поднимай ты руку, от борьбы никогда легче не бывает! Психованные с Кихенбана, тьфу, — сплюнул Тингар, злобно шаркнув ногами. Он отправился решать проблемы на площадке после чудаковатых действий подружки. Меченая поджала губу и насупилась, подтянув к себе ноги. Когда она пыталась что-то написать на бумаге, вообще не вспомнила, как выводить буковки, а текст подавно был таким, что легче было подтереться итогом. В ее голове рой слов, ампутирующие светлые эмоции, а избитая совесть не давала никак выплеснуть все наружу. Каждый удар по голове выкашивал беспокоящие фрагменты, но те восстанавливались, и вновь все то же самое. Вылезти из порочного круга шрамированная была не в силах. После Бруда пятьдесят вторая вразумила, что рассказывая другим, как тебе было больно, ты можешь от этого освободиться. Но больнее, когда не принимают или человек, который принял твою боль, исчезает, будто того и не было. И в итоге царапинка гноит и утягивает в единый некроз остальное тело. Человек не самодостаточен, эта хваленая иллюзия, что тебе никто не нужен, давит виски и не дает спать ночами. Каждая вещь в жизни – усилие множества других. Одно из негативных чувств, сопровождающих одиночество – отверженность. Начинается с простейшего: тебя нечаянно родили, нечаянно недолюбили и вообще ты был не очень-то и нужен. Брошенный. Когда друг говорит, что именно тебя не хватало, горькая правда ссыт в уши и выжигает глаза кислотой. Горечь в том, что на самом деле в этом мире тебя никто не ждал. Ребенок, сидящий в подвале дома, построенного на костях травм и плоти страха перед избиениями, не нужен давно выросшему своему же подобию. Ненужный даже носителю этих воспоминаний. Когда ты даже сам себе не нужен, это тотальная и ничего не перекрывающая безысходность. Внутренняя агрессия перед этим вынуждает пятьдесят вторую каждый раз вестись на малейший импульс и кидаться с кулаками. Скандал с самим собой как наркотическая зависимость. Бурный выплеск адреналина, всех самых потаенных эмоций. Не важно, что проекция выходит на другого человека. Психика доходит до предела, неуправляемая истерия, чешущиеся кулаки и гематомы на лице. Негативный экстаз, где разгул страстей вынуждает думать, что обывательские действия в мирной жизни – пресные и никудышные. Нарастание нервного напряжения чрезмерно во время скандальной постановки, а разрядка в финале мгновенна. Это не битва риторических соревнований Анакима, где выстрелишь словом и хлестко треснув набором фраз тут же вышибаешь соперника с места. Порочный круг, схожий с физическим поединком, где никто не может остановиться, ведь швыряться обидами особенно сладко, когда соперник достоин твоего озлобленного на весь мир ребенка. Вечерние попытки говорить со смотрительницей не давали прогресса в отношениях. Пятьдесят вторая злобным надутым мешком сидела на койке со скрещенными руками и грузилась от неприятного послевкусия. Холодная дама убиралась и проходилась веником по всем углам. Пробегаясь им под койкой, меченая увидела, как из под капюшона спадают светлые локоны. — О, ты золотистая! — съехидничала выросшая язва. Безымянная работница резко вытянулась и прижала к себе инструменты для уборки. Шрамированная громко захохотала. — Да ладно тебе! Я вот, кто я? Ладно, короче, ниче такого! Смотрительница неравнодушно стала вычищать всю грязь этой комнаты, ожесточенно пыхча. — Ну ты че? — недоуменно промямлила пятьдесят вторая, поджав шею. — Ты слишком любопытная, — туго выдала из себя собеседница. Меченая тяжело вздохнула и поворотила нос. Днями позже Чара выловила первую роль из ее же комнаты и потащила в неизвестность. Галдеж девчонки пробуждал вопросы, но старшая неуверенно шагала следом. «Ты же у нас первая, тебя надо», – вырвалось в потоке концентрированного бреда. Куда ее надо? Хихикающий светлячок привлекал внимание мимо проходящих служителей. Маршрут был направлен в сторону площадки Анакима, но в какой-то момент резкий заворот выбил равновесие с медленно шагающей пятьдесят второй. Коридор в конце дороги голосил руганью. Клевреты не давали проходить команде. Чара пихнула вперед пятьдесят вторую. Пятьдесят вторая посмотрела в визоры белых укротителей и приподняла бровь. Бумажки хранили информацию, посмотрев на них, тут же пропустили грохочущее стадо. Словно перекатившись, меченая глядела в темноту комнаты, освещаемую подобием кооркарты и аккуратно расставленными экранами. Трубы цеплялись в единое хитросплетение, уходя в стены. Слои общих сетей невпопад светили переливом то голубоватого, то красного, в некоторых полостях цвета конкурировали и стремились смешаться в единый оттенок, но кроме вихрей с прожилками не получали. — Я никогда столько экранов не видела, — в искреннем порыве шока выдала первая роль. — В Зверинце первоклассный набор технологий, творится настоящее волшебство! Чего стоит эта громадина с червоточиной овальной формы, которая нас переносит туда-сюда. Поставил на громоздкую штуку, потом на другую, и вот эта фигня переносит тебя к другому порталу. Я все думал, а покажи такое людям там, в реальности, они будут использовать это как угодно, но не как надо, — Гектор, добрый паренек, любящий поумничать, тут же стал тыкаться на столе. — Да ладно, порталы можно использовать, чтобы убегать, окружать, еще, наверное, для доставщиков прикольно будет, — не сдерживая улыбки протараторил Тингар, присоединившись к связисту. Гении на кооркартах занимаются своими гениальными делами и меряются, кто из них более гениальный. Ничего нового. — Как они вообще эти записи собирают? — Мы не знаем, когда у металлических спрашивали, то они ответили, что это не на наш ум такое знать, — пожала плечами Коба, южанка, говорящая очень редко. — Вот уроды, — прошипела пятьдесят вторая. — Ты нам лучше скажи, наш дорогой первый игрок, че это за фигня с возрождением? Ты во всех фракциях была что ли? — Тингар вывел на самый большой монитор фрагмент, плохо видный из-за того, что записывающее устройство было среди листьев. — Доброе утро, — тяжело протянула меченая, всматриваясь в смутно различающиеся между собой наборы пятен. Видимо, сфокусироваться не дают двигающиеся зеленые вредители. — Как оно работает? — Чара приобнимала руку хмурой старшей. Пятьдесят вторая приподняла белую футболку, ткнув на шрам в виде креста. — Рана была смертельная. Чтобы я ожила, погиб мой друг Алех. Сидел в резерве. Резерв не вырезают. И никогда не выходят на санхейм, ибо их задача – просто обменять себя на передовых игроков. Пользоваться таким аттракционом невиданной щедрости можно, только если вы с резервистом друзья. — Сочувствую, — на выдохе сказал Тингар, еле кивая головой. Вздохнул. — Основному составу говорят, как погибли их друзья? — Нет. Почему тебя это беспокоит? — отпустила свою одежду меченая. — Потеря близкого человека переживается больнее, чем измена и сломанное ребро, — тихо проговорил Гектор, вытягивая ползунок на максимум. Картинка на экране стала четче. Бездыханное тело. — Как бы ты хотела умереть, Кольрауш? — чистокровный восток, разбирающийся в технике, повернул голову на понурого игрока первой роли. Шрамированная посмотрела на свою кисть и схватилась за нее, будто та болела. — Я закончусь в костре, — хладно поделилась пятьдесят вторая. Чара под боком в изумлении подняла голову. — Погреем руки над ним, — хмыкнул Гектор. — Значит, переживешь Судный день! — крепче обняла руку Чара, на все помещение зазвенев. — Че это такое, кстати? Мне говорил один из анакимцев после того, как я его выиграла в матче, — разглядывая не всех присутствующих из команды, почесала кончик носа девчонка с косичкой. Тингар с Гектором перебросились парой слов, и спустя пару мгновений балагур вальяжно отошел от реагирующего на прикосновения стола. — Будет день, когда споры прекратятся, закончится последний санхейм, закроется край проклятых. И вот тогда мы увидим, кто перейдет черту. — Дедлайн, — холод обдал пятьдесят вторую, касаясь спины мурашками. — Это дедлайн! — Где ты это услышала? — удивленно спросила Коба. — В Бруде. Все знают о нем. — В Кихенбане было что-нибудь? — Тингар был вне себя от того, будто они открыли новое явление, что позволит создать изобретение, кое перевернет все общество. — В Кихенбане только насилие, а не коммуникация, — вдумываясь, меченая фыркнула. — Может быть, червивый что-то знает. Он там всегда все знает. — Червивый, звучит то как, — скуксилась Чара. — Дедлайн. Звучит отлично. Может, просто будем называть это дедлайн? А то пока проговоришь пафосное название, умрешь от долготы, — чесал кудри восток. — А нас за настроение грязных не прижмут? — Коба нахмурилась. — Ну, вот те бугаи же тебе ничего не сделали до сих пор, — ехидно улыбнулась пятьдесят вторая, свободной рукой указав на дверь позади. — Кольрауш, расскажи вот об этом, — Гектор ткнул в экран, продолжая что-то набирать. Определение кооркарты кустарниковым методом. Меченая собирала мысли в могучую кучку. В Бруде ей удалось как-то рассказать о своих идеях, а среди анакимцев она лишь новая кровь. — Обычно кооркарту ищут, вытаскивая мелочь на бойню, ибо они слышат писк лучше, чем мы здоровяки. Я была уверена в том, что проектировщик из того же места, что и я, и искала в структуре первой площадки закономерности. После матчей я забирала палки и выцарапывала на них схемы, так выяснила, что к юго-западу, примерно двести двадцать пять градусов, всегда находится кооркарта, если за точку отсчета считать нулевой градус в виде севера. Следовательно, закономерность не исчезает, и этим можно пользоваться. Выигрывает время и дает преимущество. Погрешности присутствуют, время от времени приходится косить на, ну, плюс-минус градусов тридцать. Все равно так намного быстрее, чем искать по писку. Тем более, зачем мелкаши, когда можно уже бывалых просить в команду. — Потрясающе, — подытожил Гектор. Он был самый старший, может на года три старше. По словам Кобы, этот парень был хорошо знаком с ведущим игроком предыдущей передовой команды Анакима. — Ты любишь технику. Не хочешь увидеть еще одну последовательность? Сейчас, скомпоную фрагменты. Сама бы в жизни не догадалась. Хорошо, что у нас есть возможность посмотреть матчи заново и со стороны. Иногда кажется, что восток с фюрским именем говорит сам с собой. — Я чет с тренировками затупила, но вы как тут переживаете проигрыши? — пока сложными вещами занимается координатор, первая роль вспомнила тревожащий ее по ночам вопрос. — Пока нам мудаки из Бруда не сказали, что мы какие-то слишком крутые, раньше вырезали только первого игрока и первого координатора. Последние два санхейма нас сильно косит, оставляют только людей до определенного возраста, не помню какого. — До восемнадцати. Остальных косит, — дополнила Коба говорящего Тингара. — Да, вот. Короче нас теперь еще меньше стало. Всего три команды, способные играть. Остальные несоразмерный резерв. — Несоразмерный? — К примеру, заменить тебя никто не сможет. Меня, первого координатора, не смогут. Кобу смогут. Хусейна смогут заменить десять человек, потому что они защитники. — То есть, ты хочешь сказать, что одних ролей намного больше, чем других, и это не регулируют? — А кем ты это отрегулируешь? Хреновым спецом? Ты видела, чтобы к нам люди шли? — Тингар жестикулировал паче прежнего. — Да я бы тоже испугалась этого дядю в рясе, он как в душу смотрит. — У нас многие команды подохли на играх, просто потому что у них ума не хватало быть другими ролями. Сложно переучиваться. Тупое правило минимум трех команд это вообще свинота. У нас как-то была команда только из пасующих. Мы еще старой закалки, очередь вырезать нас не дошла. — Наш черед отдуваться, — вклинилась в поток Чара, отцепившись от руки пятьдесят второй. — Я не помню, сколько санхеймов пережила, — проводила взглядом меченая тактильного малыша. Чара решила, что ее новой жертвой объятий будет Коба. Южанка лишь положила ладонь на голову юродивой пасующей и мягко ворошила ей волосы. — Я собрал. Смотри. Игра «найди отличие», но наоборот. Глаза бегали с одной вырезки на другую. Часто переключали назад, пока меченая не догадается и не выглядит особую маленькую деталь. — Ты сильно удивляла предыдущего мастера, он искренне думал, что в Бруде есть такие же станции, но ты так удивилась, — спокойно проговаривал Гектор, в очередной раз пролистнув назад. — Вы ждете от меня, что я скажу, что из портала мы выплевываемся в сторону севера? — Замечательно. Нашей команде боязно тебе доверять, но у тебя опыт других фракций. Как у вас дела были на тренировках? — Что там, что там, делают упор на блиц и потасовки. У вас любят технику ведения. — Впереди у нас годовое колесо и пара дланей поверх. Мы передадим остальным, по каким правилам мы с тобой занимаемся, — Коба невзначай хлопнула по Тингару. — Да-да! — засуетился восток. — Раз у нас связка с тобой, то я расскажу тебе, как у наших координаторов работает карта, — Гектор казался не очень довольным. — Че такой кислый, Гектор? — Не могу переварить, что это ты Чемпион, — хмыкнул умник, открыв новые окна в интерактивном столе. — Ну, немного стесняюсь, что я такая вот мразь, — пожала плечами меченая и, скрестив руки, встала под боком высокого координатора. — Ты нагло вре-ешь! — крикнула Чара, захохотав после. Парень с выдающимся ростом и совсем непримечательным телосложением поделился, что в его власти взламывать кооркарты противника, в пятидесяти случаев из восьмидесяти, по его словам, может это сделать. Так же кто-то из предыдущих команд показал, как автоматически рассчитывать короткие пути до целей, которые координаторы выберут сами. Преемственность в Анакиме выверена техническим превосходством и научным подходом к современным инструментам. В свободное время Гектор проводит за изучением возможностей кооркарты, когда открывается к ней доступ. В остальные дни уроженец изгнанных с Востокса смакует ведение игры у других фракций на общей площадке. Коба лидер вышибал. Обычно она дает им смачную оплеуху, и те слушаются. Ввиду своей широкости, не свойственной южанам, больше всех соображает, куда правильно бить и как нужно встать, чтобы не отбили внутренности. У всех анакимцев табу на драки. Запрещено у них бить друг друга в морду. Меченая, привыкшая колотить все, что только попадается под руку, не обрадовалась. Лазейка была найдена, когда все двадцать семь человек основной команды, и часть резервистов, пришла на общую площадку. Шрамированная знает, что в ней сидит клетка дьявола, а раз все в ее нынешней фракции святые, то почему бы и не воспользоваться самой собой? Колодец из людей, центр, где происходит сражение, бесконечный поток противников, пока кто-то не потеряет сознание. Задача каждого ангелка – озвереть. — Снимаем ботинки с носками, рубахи свои тоже, только кулаки. Бой продолжается, пока кто-нибудь камнем не упадет. Видите, что кто-то не реагирует – стоп машина. Задача – остаться последним на своих двоих. Приходит новенький – он новый оппонент. Арена – вечное злобное развлечение в выходные. Когда парнишка с резерва ударил Чару, очень нежно, будто он неумелый ребенок, Чара в свою очередь заревела, словно ее обидели. Меченая закрыла глаза ладонью и тяжело вздохнула. Это – ожесточенное сражение младенцев. Они лупят друг друга игрушками, а потом начинается групповой рев, неизвестно по какой причине, просто поплакать захотелось, как по расписанию. Пятьдесят вторая вышла в центр и наотмашь ударила ладонью Чару. — Ты, блять, ебаное ничтожество, ты ничего не умеешь кроме как хихикать и греть кому-нибудь руки своими сиськами. Ты по ночам так же по комнатам ходишь греться, или хоть что-то полезное делаешь? — Эй, ты че так на Чару? — Тингар, в ошеломлении, приоткрыл рот, глаза его бегали то от разъяренной пятьдесят второй, то от Чары, которая потеряла связь с реальностью от звонкой пощечины. — Да вы тут все кроме как нализывать друг другу задницы нихуя не умеете! Весь ебучий Зверинец об этом в курсе! Смотрите друг другу в глаза и радостно пукаете из своего рта, а на деле думаете про себя, как бы кого ебнуть, чтобы его первым захуярили в игры! Чара, ты вот знала, что этот вот уебок про тебя такую же хуйню несет, как я тебе сказала? Сука, посмотри на него, вот же он стоит! — меченая схватила Чару за подбородок и ткнула пальцем в совсем ничего не понимающего резервиста. Так обомлел, что аж попятился. — Мы же с тобой часто общаемся, Дабо, — трясущаяся губа вкупе со всхлипами младшей девчонки не давала ей внятно произнести хоть что-нибудь. — Я лишь сказала то, что он рассказывает остальным, Чара, — прошептала на ухо пятьдесят вторая, гладя нестабильную пасующую по плечу. Чара поменялась в лице: плаксивую обиду постепенно заменяла всепоглощающая ненависть. Так легко вывести самых стабильных людей. Шрамированная весело оскалилась, когда почувствовала, как напрягается чужая рука. — Ты вообще что говоришь, бес? — возмутился ни в чем неповинный мальчишка. Дзынь. Сжатый кулак, приправленный соленой водой из глаз, влетел в человека из толпы. Чара неумела, совсем ребенок, но с особой жестокостью и рвением центральского военного, била всем, что у нее есть. Кожа слетела с кулаков и локтей спустя череду комбинированных ударов, она явно запомнила чей-то стиль. Оцепеневшие анакимцы наблюдали, смотрели друг на друга, и с каждым глухим ударом напряженно закрывались плечами. — Вкусная еда, понравившееся роль, человек, которого ты любишь, славный с ним секс – полная хуйня, по сравнению с тем удовольствием, которое ты получаешь после того, как ты зарядил по самое не хочу уебку, который тебя выбесил, — наслаждение распирало пятьдесят вторую, вставшую около Тингара, мотавшего головой. — Зачем? — тихо сказал паренек. — Зачем? — Брат, за все мое существование в Зверинце я поняла две вещи: первая – пока я бегу, мой сюжет не стоит на месте, вторая – я могу достичь совершенства только после саморазрушения. Твоя очередь выйти из себя, — меченая схватила Тингара за грудки и с силой толкнула в центр. — Что ты… Он не договорил, ибо челюсть вылетела из статики из-за точного алого кулака Чары. Мелочь стала высшим проявлением анакимского добра. Она поняла, что все, кого она любит, предадут ее или сдохнут. Все, что она сделала за эту бесполезную жизнь, сгниет вместе с чужим мозгом в черноземе. Все, чем она любит хвастаться, обернется пеплом. Все, что ей остается – узнать, как далеко она сможет зайти в борьбе с самой собой и не умереть от болевого шока. Сложно разбить свою фарфоровую душу и собрать ее в другую, лучшую форму. Ничего больше не имеет значение, чем спектакль, в котором движения – точечная экспансия эго, правды и веры. Миг, когда ты сломлен и не видишь ничего, кроме красного цвета – совершенство, оправдывающее все усилия. Нельзя требовать от лучшего мгновения твоей жизни что-либо. Красный цвет – когда нет дороги. Ты начинаешь прокладывать свою. И если ты не выходишь с высоко поднятой головой и перестаешь уважать себя после провала, то никто никогда не станет уважать тебя. Анаким хочет отдать свою жизнь ради чего-нибудь. Кольрауш хочет отдать свою жизнь себе самой и желает светить огнем другим, что есть иная точка зрения. Чем дальше ты уходишь по своей тропинке от божьих замыслов, тем больше они будут потеть и облизывать тебе руки, дабы ты вернулся. Сломав себя и восстановив – ты становишься сильнейшим. Уважая себя и других, и заставив их верить в тебя – ты становишься богом. — Зачем насилие ради насилия? — Коба, с хладнокровием титана, смотрела на драку псов, которая со стороны казалась слишком личной. — Когда-нибудь хотелось что-нибудь ударить, а тебе нельзя? — Бывает. Часто. Я как-то сломала стул. Меня так сильно выбесил Тингар… — Это бешенство сидит внутри. А так ты показываешь другим, как это сжирает изнутри. Как может быть зудящей занозой, неприятной, жесткой и горючей. Эмоции – проявление себя. — Анаким проповедует, что от всего можно освободиться через рассказ, — усмехнулась южанка, на секунду посмотрев в профиль пятьдесят второй. — В санхейме разговоры бесполезны. С людьми порой тоже. Внутреннюю агрессию надо как-то выплескивать. Вы даже грушу побить не можете. Посмотри на Чару. Сколько она это в себе копила? — Ты точно псих, безымянная, — Коба похлопала по спине первого игрока и прохрустела пальцами. — Единственное, что я могу дать людям – ненависть, разочарование и злобу, — пожала плечами пятьдесят вторая. Скалящийся Тингар, нависающий над Чарой, что потеряла сознание, вовремя увернулся от повеселевшей Кобы. Толпа оттаскивала раненого бойца. Дзынь. Забытый, но родной звук озадачил меченую. Оглядывала всю площадку, но так и не нашла источник. Он терялся во всплесках буйных, череде хлестких костяшек, воплях проснувшейся толпы, к которой присоединились игроки из Кихенбана. — Эй, Косичка, — позвал носитель алого. Морду ему помяли знатно. — Давай на центр. — Будешь со мной тягаться в таком состоянии? Я же из тебя все соки выжму, — шрамированная скинула свою футболку под ноги и вышла к центру. Паренек кого-то напоминал. Может, на той же арене билась в юном возрасте, ей уже давно всю память отбило. — Выглядишь под стать Мише, сочная, — вытирая слюну со щеки, выпалил кихенбанец. — Уделаешь меня сможешь трахнуть, в ином случае буду тебя всем анакимом насиловать, согласен? — язва скривила улыбку. — Я не по мужикам, прости. Меченая хмыкнула, затем захихикала. Парень дрался долго. От пятьдесят второй ему хватило всего пару ударов. Меченая наступила ему на голову, вдавливала в пол. — Да, сука, так его! — избитый Тингар вопил как ребенок, взмахивая руками в небеса. — Зови ящера крупнее, головастик, — тихо протянула шрамированная и пинками вытолкала к толпе мало соображающего паренька. Нет ничего лучше, чем сорваться с цепи. В отрепетированных ударах всполохи драли кожу и прижигали угольки. Красный фрагментарно мельтешил перед лицом, вводя меченую в непосильное ей бешенство. Когда соль защипала во рту, она опомнилась и краем глаза приметила фигуру, шкрябающую костяшки ногтями. — Справа, Пеплушка! Реакция сработала раньше, чем мозг передал хоть какие-то импульсы в реальность. Молнии разрядами пробежались по мышцам. Сколько бы девчонка не выигрывала, единственное, что ей остается от этих сомнительных результатов – понимание, какое она ничтожество. Единственный плюс – в отличие от остальных меченых, адреналиновая наркоманка это прекрасно понимает. Дни пролетали, ожесточенная подготовка к санхейму. После Бруда меченая забыла, что нет права на ошибку. — У меня иногда бывают всплески хрен пойми чего, и я просто ломаю нахрен тарелки. Я вообще-то кушать хочу, — обидчиво произнесла пятьдесят вторая, сидя на стуле перед доброй женщиной, управляющей лазаретом. — Исходя из статистики твоих достижений, после колодца тебя одарило небывалой физической силой. Будь аккуратнее, моя хорошая, — осматривала тщательно кисть служительница Айр. — До сих пор беспокоит, когда в воду опускаешь? — Сразу после кошмаров рука горит. А там и вода как лава. — Не хочешь ничего рассказать? — Как оторву, то сразу не болит, — пробурчала нехотя меченая, отвернув голову. — Ты не хочешь приходить сюда и лечить свой недуг? — Я подумаю. — Самые трудные дети – из Кихенбана, — тяжело вздохнула женщина в украшенной рясе. Что-то стала долго записывать в бумажках. — Как у тебя со смотрительницей? — О, ну, теперь она не такая холодная. Спрашивает как у меня дела. Наверное, мы дружим, — поправила челку пятьдесят вторая, пригладив ее набок. — Что-то тебе все равно не рассказывает? — Она как-то спросила у меня, когда у меня день рождения. Я не помню. Я даже не знаю, сколько мне лет… — понурила голову девчонка. Шуршание. — День Посланника Бренда, в пятый палец длани Жатвы, — заумно прогундела из под маски лекарь. — За день до самого санхейма, моя хорошая. Тебе будет двадцать один год. — Двадцать? Двадцать один? — мороз поднялся с пят до шеи. — Я приехала, мне было двенадцать… — Не переживай, ты еще вырастишь на голову, — погладила кончик указательного пальца работница лазарета, беззлобно уколов игрока первой роли. — Я, — тяжело дышала пятьдесят второй порядковый номер. — Восемь лет бегу, куда я бегу? — Немногие сразу понимают, чего они хотят в этой жизни. Это большой путь и большой труд. У всех нас тропки извилистые. Ты ведь знаешь, что дорогу осилит идущий. — Я не знаю, куда ведет моя дорога, — слезы капнули на ноги. — Кроме тебя никто не скажет, куда ведет твоя дорога, — вытирала слезы краем рясы собеседница. Красный свет – дороги нет. Ночи напролет меченая просыпалась от одного и того же кошмара с горящим домом. Обнимать свое отчаяние – особый вид эгоизма. Нет ничего, кроме тебя и твоих проблем. Не видишь ничего. Ни как протягивают руку, ни как у других свои переживания. Под кипятком всегда спокойнее. Оставалось шесть дланей до санхейма. Выйдя из ванной комнаты, оказалось, что в коморке рассиживали друзья. Чара с Гектором забавно били друг друга по рукам, Коба развалилась на стуле и поставила ноги на край стола, Тингар пытался доказать что-то Гектору, но тому и дела нет до востока, ибо он и так самый умный. Пятьдесят вторая, в чем мать родила, успела прикрыть полотенцем все, что ниже пояса, и с открытым ртом смотреть на каждого. Каждый смотрел на нее с не менее тупым взглядом. — Ого, да ты чистюля! — Чара разорвала неловкое молчание и ловко прыгнула в сторону первого игрока. — Ээ! — попятилась шрамированная, вытянув вперед руку, готовясь ловить чужой лоб. Заливистый смех резонировал по стенкам. Остальные лишь тяжело вздохнули. Они поспорили, что пятьдесят вторая просто куда-то отошла или спит. У всех были неправильные убеждения. Всех смущала картина маслом, но не Чару. Чаре было весело, как никогда. — Мне теперь и мальчики меньше нравятся, — поделилась, сдерживая гогот, Чара, всматриваясь в спину игрока первой роли. — А тебе кто нравится? — Чара, — строго вытащил из себя Гектор, закрывшийся ладонью. — Не думала об этом, — честно ответила шрамированная. — Да ну! Скандал! — стукнула по столу кулаком Чара, надув щеки. Хорошо набила себе костяшки. — Возможно, мне нравился парень, но как-то не то чтобы я хотела что-то от него, — размышляла пятьдесят вторая, выискивая чистые шорты. — Погоди, ты чистая? Из других фракций и чистая? — Коба решила вступить в дискуссию. — Гектор, я не понимаю девчонок, — тихо произнес Тингар, наклонившись поближе к главному координатору. — Тингар, я не понимаю ничего с того момента, как открылась дверь душевой, — скрипел Гектор. — Я бы хотела сказать, что чистая, но навру самой себе, — быстро сказала хозяйка комнаты, затем тяжело вздохнула. — У нее была приятная худоба, и это все, что мне понравилось. Короче, ну такое. — Ага! Девчонка! У меня есть шансы! — Чара рвалась как воздушный шарик, хватая себя за живот двумя руками. — У меня другая цель – управлять бронепоездом, — хмыкнула меченая, нацепив на себя футболку. Комната заполнилась истерическим хохотом и смешками. — Че пришли то? — с улыбкой пятьдесят вторая села к остальным. — Поиграть, — неловко поделился Гектор. — Не в санхейм, естественно. — Игра? — Правда или действие! — хлопнув ладонями по столу, поднялся Тингар. — Любимая его игра, — закатила глаза Коба. — Мы спрашиваем «Правда или действие?», твоя задача выбрать либо то, либо другое. На правде отвечаешь кристально честно на вопрос, а на действии обязательно выполнить глупое задание, — сегодня главный координатор был в хорошем расположении духа, ибо еле улыбался краями губ. — Ладно, а долго играть будем? — засуетилась шрамированная, ибо завтрака до сих пор не было. — Позвенит так и закончим. С Чары начинаем, а то она хихикает сидит, — ехидно вбросил Тингар. — Эй! Все совсем забыли, что утром колокольчик не используется смотрителями. Поэтому в неудержимый гвалт открытая дверь скрипнула вне контекста. Работница застыла вместе с подносом прямо на пороге. Ребята застыли в немом ужасе. На столе был Тингар, ловко и пренебрежительно перебирал руками и ногами, напевая никому не известную мелодию себе под нос. Танцевал он, если кратко, отвратительно. Чудеса танца демонстрировал восток спиной к выходу, и когда развернулся, оцепенел. Поднос смотрительница поставила как обычно, а затем тихо закрыла дверь. Молчание. — Бля! — заверещал Тингар, спрыгнув со стола. — Какой мудак сказал, что звонок будет? — Так ты и был, идиот! — вскрикнула в ответ Коба. Переживая стыд, остальные тяжело пыхтели, рассиживая на местах, пока двое горячились. Анаким – когда капают каплями терпения в канистру с бензином. Поздней ночью девчонка в порыве безумной бодрости рассиживалась на том же месте, на коем сидела, когда играла с сокомандниками. Соскочила, стул громом столкнулся с полом, стена стала листом, в который с особым вдавливанием записывались еще теплые воспоминания, где были лица. Все важные моменты в ее жизни она помнит только насилием. Когда то ли пот проехался, оставив влажный след, то ли слеза, меченая остановилась и пусто смотрела в ноги, сокрушаясь над невидимым силуэтом чего-то крошечного. Течение времени – безумный парад тишины, давящей перепонки в самый мозг, создавая тоннели, через которые шумно пробегали искры. Шрамированная смотрела на свои руки, зациклившись на свежем рубце. Пытается унять бушующую кровь, сухожилия разрывались, ныли ранами и вызывали тремор. Едва различимый в темени красный сочился меж пальцев, заливая ее. Из ожогов вылетел жар, алый вывел контуры и расщепил мозаикой кожу в пределах границ рисунков, адская пасть в открывшихся кратерах высвободила красный шторм, дождем спадающий на пол и исчезающий без каких-либо следов. Меченая вскрикнула и упала, отползала от неожиданной напасти. — Меньше по голове получать надо, — прошептала пятьдесят вторая. Помотала головой и вновь глянула на свои руки. Ничего нет. Игра на общей площадке пестрила ненавистью на почве иной фракции. Кихенбанцы скидывали ошибки на других, кидались на пасовавших, мол, кинули неправильно. Перейдя к травоядным стадным существам, меченая больше понимала, как командная работа существенно влияет на качество игры. Одиночки из Кихенбана и малостайные хищники Бруда падут от координированного табуна. Парадигма фракций направлена на уникальность индивидуума. Нет ничего более страшного, чем упиваться тем, что ты - уникальный. Ты не уникальный. Ты всегда в глазах других будешь на кого-то похожим. Всегда найдется тот, кто лучше или хуже тебя, таких тысячи. Ты пишешь такими же словами, как и все остальные. Ты держишь те же инструменты, как и другие, рисуя по холсту. Ты используешь точно такие же глаза, как и другие, выслеживая ошибки. Но ты можешь быть большим, когда принимаешь себя целиком и полностью. Индивидуальность, а не уникальность. Никто не может желать большего. Чтобы их видели такими, какие они есть на самом деле. Начать с себя – путь, которым следуют анакимцы. Разговоры с работниками в робах помогают понять многие вещи, что были сокрыты. Если мы не знаем, откуда пришли, то как понять, куда бежать? Девчонка забыла что-то важное, не дающее ей покоя по ночам, взывающее к воспоминаниям и задающее одни и те же вопросы. Во время перекидываний мяча нет времени на размышления. Мозг функционирует на заученные движения, ловит невидимые эмоциональные выплески и реагирует стальной хваткой в мяч. Двигаться по инерции. Санхейм – культ переработки, в котором обязательно хвастаться психическими расстройствами, болячками, ставшими хроническими, безмерной усталостью. Все копируют друг друга, пытаются перепрыгнуть самих себя и лизнуть свой локоть. Свое тело, личность, которая где-то вырисовывалась, престаешь воспринимать, как свое. Становятся рабочим инструментом, не имеющего права на что-то еще, кроме как «Надо». Надо. Обязан. Должен. Если получил травму, то единственное, что вырывается из глотки – «Машина с неполадками, надо чинить». Тело – лишь тело, рассудок давно испытал самоубийство, души никогда не существовало. Мир – любит покуривать, дымя тебе в обезображенную рожу, об которую тушили бычки. Ты – цветок, которого переехал каток. Ты – слетевший по успеваемости студент, который ничего не хочет из-за банального слова «Надо», и тебя следует показать врачу. Ты – блядь обещаний, дающая всем, кому не попадя, ради того, чтобы тебя хоть раз обняли, а не отпинали из-за не помытой посуды. Ты – бегущий по краю санхейма, не видящий горизонта. Живешь вопреки и гонишься за человеком, коим никогда не сможешь стать. Настоящий меченый. Совсем скоро на пробежку, а подготовки в разы меньше, чем в предыдущих фракциях. Не слышать и не слушать. Центральная нервная система оптимизирована, чтобы противостоять параду смерти. Странный ритм в венах последовательно разрушал перепонки и темнил с каждым залпом перед глазами. Кожа кипела и с шипением выплевывала капли вонючего. Желчь подбиралась к вкусовым рецепторам и заставлял меченую скрутиться над землей. Ты – не человек, говорящий на чужом языке, из-за чего он больше не помещается во рту. Ты – протестующие против самих себя идеи. Ты – тягач ноши, идущий дорогой в гору, становящейся все выше по самые девяносто градусов. Твоя спина крепкая и создана для того, чтобы быть кривой под гнетом системы. Тебя насилуют инфернальным раем, а ты терпишь, ведь это жрут и причмокивают твои родители и друзья. Молись, работай, выгорай, ведь это – смысл твоей жизни. Мяч продавил лицо и шрамированная чуть не упала на бок. Гектор толкнул кого-то грудью и с пеной у рта продолжал бычить на носителя красного. Тингар подбежал с другими ребятами из команды и окружил от чужаков тушку игрока первой роли. Конечности потеряли связь с реальностью и притупили ощущения. Дрожь изнутри с геометрической прогрессией поедала последние нитки, держащие меченую в чувстве собственного тела. Вакуум в животе взорвался и кислота полилась из рта. Стальные щипцы жестко схватили за плечи и понесли. Остатки выходили и стекали по подбородку. Резкий запах пробудил нейроны и меченая одернулась от ватки с мерзостью и посмотрела на красные окуляры. В руках клеврета эта ватка была пищинкой сахарной пудры на черемуховой булочке. — Продолжать активные двигательные процессы не целесообразно, для положительного результата рекомендуется восстановиться. В противном случае, велик риск повторить отторжение и умереть, — чеканил укротитель, раскрашенный в белый, убирая вату. Меченая хотела встать, но тяжелая рука бронированного автоматона толкнула в стенку, отчего девчонка ухнула. — Призываю соблюдать рекомендации, — подытожил беззлобно клеврет. Сокомандники напали с вопросами, чтобы не мешаться, охранник покинул поле зрения. Хотя бы раз в годик надо давать себе легкий отпуск. Чтобы совсем не свихнуться. Коба, завидев нервный тик на лице интересующей всех личности, уговорила всех вернуться к игре, утаскивая двоих за шиворот. Когда тело вернулось в норму, меченая вобрала в себя весь воздух и резко выдохнула. — Надо найти еще людей пацанам, — под нос проговорила пятьдесят вторая. Кихенбан охотно лезет и ювелирно уходит, если их что-то не устраивает. Этих злодеев не устроило, что одному из игроков стало плохо. Неженки. Шрамированная чесала себе голову и вразумить не могла, как ей вытащить кого-нибудь на игру. Шайка молодняка с бывалыми вперемешку алыми дьяволами засиживалась у камней и слушала лекцию любителя червивого. Группа подросших мелкашей нервно семенила вокруг старшего. Сбоку от него стояла непримечательно девчонка с конским хвостом и рубцом на всю морду. Слабоумие одолело пятьдесят вторую, и та с чуть открытым ртом изучала едва уловимую нитку адекватности в посетившем ее дежавю. Нереальность происходящего пропало вместе со здравой мыслью о том, что она поехала крышей из-за санхейма. — Там кого с этими хвостиками нет, — подытожила вслух игрок первой роли. В песочнице веселились малыши, и привлекшая внимание меченая отправилась к ним, дабы сказать что-то умное. Старшие всегда говорят что-нибудь полезное, если они не выглядят, как козлы. Пятьдесят вторая ощущала то ли желание подраться, то ли тихий ужас. Амбивалентность защемила в спине и ссутулила несчастную. Кончики пальцев кололо иглами, а сухость во рту казалась вне контекста. — Ну и че ты нервничаешь? — буркнула шрамированная, чувствуя острое на языке и мурашки, задерживающиеся позади. Ноги зашагали самостоятельно. Кисть неловко раскрывалась перед хозяйкой. — Ээ… — застенчиво вытащила из себя пятьдесят вторая, подходя к потенциальному собеседнику. Руку схватили, в ноги будто выстрелили ядром, тело плашмя упало в пыль. Паче чаяния, ткани плеча натянулись до предела. Единственное, что видела Кольрауш – как давит щекой планету. — Вторая! — гаркнул один из старших с черной диагональю на лице. — Завались! — рявкнула она, тяга увеличилась. — Что мы тут вынюхиваем? Анакимцы дружно ходят друг с дружкой, ты от стада отбилась? — Я не хотела драться, сбоку ведь подошла, — не очень четко говорила меченая. — Ого, — сбавила жим болдырь. — И то верно. Только ты не из Кихенбана. — Ты не хочешь отпустить меня? Не очень приятный разговор получается… — Меня должно ебать, что тебе неприятно? — Тебя должно ебать, что дружок-пирожок твой всякое расскажет и тебе пиздец. Поговорить нормально не можешь? — нахмурилась шрамированная. Предательски конечность вот-вот была готова стать рычагом. — Да ломай, че, новое отращу, — безучастно прорычала пятьдесят вторая, прикрыв глаза. — Я вообще дело предложить хотела. Сустав так и не хрустнул. Чужие руки прекратили насильственные действия. Со спины ушли. Кольрауш захихикала и поднялась с земли. Рассерженная тугая собеседница скрестила руки на груди. На пол головы выше. Нормально. — Не хочешь дать мелким поиграть с нами? — весело оскалилась меченая, стряхивая с себя песок. Худая девчонка приподняла голову, затем взглянула на малюток, испуганно смотрящих на свою маму. Мама посчитала два плюс два в светлой головушке и решила кивнуть. — Эй, ты опять за свое? — Чара выискала юродивую сокомандницу и застыла на месте, как только поняла, что среди красного только одно белое пятно. — Я, наверное, остальных позову… — Да погоди ты, ща поиграем, — махнула рукой пятьдесят вторая. — Тебе плохо было, какой поиграем! Необычная группа двинулась к другой зоне. Пасующая анакимка не вразумила, что игроку первой роли попросту стало весело и интересно, вот и хочет поиграть. Почему именно – ответа нет. Метис, второй порядковый номер, тоже в позиции пасующего. Второй порядковый номер. Судя по тому, какая великовозрастная для санхейма дама с кихенбана – она не участвует в играх. Пятьдесят вторую до чесотки доводили попытки выяснить причину в своей же собственной башке, поэтому она решила действовать как настоящий гений – разговаривать. Так это и работает – не решай все в своей голове, а спрашивай. Но задавать прямые вопросы является верной смертью, оттого меченая прибегает к неловким разговорам. Когда игроков сменили, вытирая пот футболкой, шрамированная резко глянула на рядом стоящую Вторую. Та немного дернулась. — Что-то не так? — Я видела твою игру, — мимо темы сказала низкоголосая. — О, — застыла пятьдесят вторая. — Ты та идиотка, что прыгнула в колодец. — Ой, ну да, конечно, мне надо было подохнуть от твоих собратьев, — язва вспылила. — Не хочу иметь с тобой ничего общего, — без эмоций сказала болдырь и отправилась куда-то подальше. — Тем не менее, ты согласилась на мое предложение, — улыбнулась и развела руками пятьдесят вторая. Разговаривать Вторая не захотела. Меченая тяжело вздохнула и наклонила голову в бок. — Ну, круто ты завернула, прямо обояшка, — пробухтела себе же шрамированная. Тренировки наполнились смыслом. Кусающая за пятки жатва делала это незаметно для игрока первой роли. В один из дней пятьдесят вторая прибежала ко Второй, у которой даже мяча не было. В недоумении она приготовилась отбиваться, ведь задача кихенбана была защищать мяч. Легкая пробежка вместе. — У тебя когда день рождения? — доброжелательная улыбка уколола губы. — Ха? — озадачилась метис. Она сократила количество шагов. — День рождения? — Ну да, типа, день, когда ты родилась. — Я не знаю. — Там у каждого есть свое день рождения, вдруг свое узнаешь у охранников, — шире улыбнулась пятьдесят вторая. Болдырь поджала губы и отвела взгляд. Посмотрела на игроков, которые пребывали в разборках. Вновь вернула внимание на светлячка. — Свое знаешь уже? — За день до санхейма, — совершенно спокойно поделилась шрамированная. — М, — тихое междометие. Пальцы Второй растирали край футболки. — Мне, получается, лет двадцать. — Я не понимаю, что такое время, но то, что ты говоришь, звучит интересно. — Потом можем подумать, когда у тебя день рождения, — хмыкнула пятьдесят вторая. Болдырь сжала футболку и наклонила голову в сторону говорливой, хотя глаза увела в противоположную. Несколько раз опускала подбородок вниз. В какой-то момент из зачарованного состояния она вырвалась, только соскочив с места, дабы вклиниться в игру. Пятьдесят вторая тихонько бежала и фрустрировала на почве того, как не умеет разговаривать с людьми. Каждый диалог с жителем Кихенбана оканчивался, по ее мнению, неудачей. Она – ревхольк, который стучится в бетонную стенку. Живые качели общения давали прокатиться всласть предпоследнюю длань до санхейма. Иногда совсем не стыдно говорить бред, ведь он прямо внутри тебя. Идет из рта, а ты такой радостный. Когда не давишь самого себя – жить проще. Меченая чешет репу, когда задает себе вопросы о нормальности ее поведения. Она думает, что ей нужна только информация, почему второй порядковый номер до сих пор второй порядковый номер, но чем больше делится чем-то своим, тем дальше в небытие уходит вся рациональность мышления. Свидание со своим рассудком по ночам утяжеляла голову. Темнота комнаты догадывается, как выглядит меченая, сколько ей лет и как ее зовут. Коридоры больницы с белыми рясами меряются тенью, когда в комнате можно лишь ориентироваться на слух и память. Кольрауш – фамилия, тесной петлей сдавливает шею и выводит из травмированного мирка. Кольрауш – досрочно освобождена от жизни с семьей, лица которых размазаны так же, как улыбки анакимских ребят в этой комнате. Кольрауш сидит за столом и ее палец – набат. Кольрауш – условно приговоренная к смирению и исчезновению. Кольрауш просыпается, и уже устала утром, устала ночью. В какой-то момент она опрокидывает стол, рвет горло до вздутия вен и хватается за голову. Ты как бы с фамилией. Ты как бы человек. Ты почему-то без имени. Колыбельная демонов – бесконечные вопросы, на которые она не в силах дать полный ответ. Они – режим, красным мелькающий отчетливо перед лицом. Она – картонная оппозиция, колышется от лучших мыслей. — Хорошо, — останавливается в темноте девчонка, до боли сжимая кулаки и сдерживая веками капли. Ей нужно лишь глубоко вдохнуть и ответить на вопросы. Не помогает. — Я просто спросить! Не помогает. — Я хочу выиграть, да! Не помогает. — Я не хочу быть внизу пищевой цепочки! Не помогает. — Вы кричите на меня, — обрушилась на пол меченая, обнимая голову, елозя лицом по холоду. — Помогите… Выход на площадку – воодушевление. Приход в комнату – угрызение. Скрипящие эмоциональные качели трескали кожу и шрамы пылали ярче тысячи газовых сварок. Истерика славно убаюкивает. Когда мозг зациклился на одном воспоминании, пятьдесят вторая судорожно вдыхает и в ужасе смотрит в потолок. Чужая улыбка ссадиной зудела в щеках и ушах. Чужая улыбка вынуждала видеть в темноте. Чужая улыбка говорит «Прощай». — Я выживу, смотри, — прорычала в пустоту меченая, ритм заставил ее встать и бить стену. С прошедшим днем рождения. — Я знаю, что все бегут быстро, — вместе с отчаянием всмятку крошила свои костяшки девчушка с косичкой. Беги быстрее. — Я не хочу в быстром мире быть ничем, — клокотала кровь. Не бойся исхода. — Я знаю, что я ошибка, — с крошкой смешивала жизненную силу адреналиновая наркоманка. Ищи силы, даже плетясь еле-еле. — Я выиграю! Беги, дитя. — Я не уйду! Беги. — Я не сгорю! Кость лопнула мыльным пузырем. Дверь открылась. — Боги! — подбежала смотрительница, хватая пятьдесят вторую за руки. — Что ты наделала? Ее щелчок одарил комнату светом. Зареванная рожа пятьдесят второй совершенно не воспринимала другого человека. Кричала, как в последний раз. Когда ее подняли, ощущения меченой были схожи со стейком, которого клали на раскаленную сковороду. Лекарь суетливо усадила нечастного обитателя разбитой коморки, что-то проговаривала. — Я устала, — всхлипывала Кольрауш. — Мне страшно. Под маской блеск глаз не был заметным. — Мы кричим, стонем от боли, а нам роют могилы и смеются, — в точку сжималась меченая. В пиалку с водой опускалась тряпка, в воде реела красная нефть. Разбитые кулаки дрожали, кости изнывали. — Я занимаю пятьдесят второе место, Гектор занимает шестое, Коба занимает тридцать первое, Чара занимает шестьсот семнадцатое, Тингар сто пятьдесят девятое, Дабо тринадцатое, Хамиль пятьсот семнадцатое, Совелу сорок девятое, Хусейн двадцать шестое, Джо четвертое, я запомнила всех, все порядковые номера, я ответственна за то, чтобы они выжили и получили другие номера, — она подавила голос, когда ткань коснулась открытой раны. — Жатва сожрет нас и не поперхнется. От них ничего не останется. От меня ничего не останется. Почему мы должны страдать, чтобы радовать других? Почему одни люди это скотина, а другие нет? Почему другим дана власть отбирать у других жизни безнаказанно? Почему один валится с ног как лошадь в открытом поле в солнце, а другому достаточно просто встать с экрана приготовить пожрать и поглумиться? Зачем людям насилие, убийство? — Когда ты начинаешь задавать вопрос с «зачем», ты можешь найти на него ответ, — единственное, что сказала смотрительница. — Я так устала драться, мне так хочется подойти и сказать самому злобному уроду «Давай забудем вражду, давай станем друзьями, мы люди». Я человек, мне дано чувствовать и помогать другим, как и остальным здесь, как и вам, не меченым. Я была маленькая и мне внушали, что мы разные, а когда я стала меченой то я оказалась на другом берегу, хотя ничего в корне не изменилось. Нас травят, как насекомых, мы выживаем. Нас бьют, мы встаем. Мы пашем, над нами хохочут. Мы стремимся стать как все, и превращаемся в чернозем. Сколько мне еще бежать? Сколько мне осталось? Когда будет этот проклятый дедлайн? — В тебя верит весь Анаким. В тебя верят и завидуют из других фракций. Поверь в себя, и ты сможешь все, даже дожить до Судного Дня. — Я больше не могу… — Ты дышишь. Значит можешь. Через боль. Но можешь. Лепи себя. Не жалей. Перед рассветом всегда самая густая тьма. Каждый сильнее, чем он про себя думает. Я говорю еще раз, не жалей себя, — лекарь перестала восстанавливать кисть и положила мягкие ладони на щеки пятьдесят второй, подняла ее лицо. — Ты – меченая. Обгоняй, не упускай шанс, хватайся за впереди стоящих, будь сильнее. Ты не прощаешь себе слабости, потому что умеешь жить только надеждой выигрыша. Так положи на кон все. — Голоса спрашивают с меня каждую ночь. — Они звучат тише и глубже. Они хотят тебя спасти. Не сопротивляйся вопросам. Делись с ними чувствами, не отгораживайся, не проси даже об этом. Они могут обижать, но ты сама знаешь, что без боли человеку никак. — Я не уверена, что хочу надрываться дальше… — Ты хочешь забиться мышью в угол? — Нет. — Ты хочешь услышать победный горн? — Да. — Тогда темным по белому тебя заклинаю: беги. Лекарь тяжело вздохнула и поднялась, взяв к себе воду да тряпочку. Пятьдесят вторая смотрела на залеченные руки. Сжала ладони до боли. Молчание – знак, что на этом все. Травница ушла по своим делам. Меченая надела самое чистое и чеканила до зала, где придется дожиться открытия в центральный зал. — Кольрауш! — воскликнула Чара, увидев в коридоре из людей нужную фигуру. Душа шла сама собой среди тел, плоть осталась стоять на месте. — Да? — посмотрела на сотни глаз первая роль, проглотив ком. — Веди нас, Чемпион, — вышел из линий Гектор, хлопнув подругу по плечу, еле улыбнувшись. Она закрыла глаза и вобрала в себя духоту, оставив переваривать внутри. Нужно чуть-чуть потерпеть. Должен же кто-то гореть. И светить. — Я всегда Новая кровь, — на выдохе проговорила шрамированная. — Эта жизнь – тупая лажа. — Это точно! — И мы все ее на зло прожили. — И проживем, Чемпион! — Готовы пересечь дедлайн? — Если не сможем, то проложим мост собой, — стукнув кулаком по груди, крикнула Коба. — Да! — Цейтнот нервы рвет, а?! — оскалилась пятьдесят вторая, со всей дури впечатав пятку в пол и взревев на всех. — Страшно! — Мы – железо. Мы ненавидим их, потому что они мягче нас. Размажем их нахрен! — наотмашь рассекла воздух ладонью, как лезвием. Лязг цепей резко открыл клетку. Гвалт отскакивал по нескольку раз, эхо щекотало ушные раковины. Топот пятидесяти человек окликался в сознании. Индивидуальность меченых рассеивалась в хаотичном потоке, динамика которого, как турбина, разворачивалось дрожью в груди и рассеивало концентрацию. Кольрауш приподняла подбородок, расправила плечи. Она – машина, у которой появились запчасти. Зашагала на свет, зрачки сузились в диаметр иглы. Раньше она рвалась впереди планеты всей, а теперь внимательно смотрит на охваченных адреналином сокомандников, мечущихся с одной точки в другую. — Я выживу, смотри, — прорычала шрамированная, ударив кулаком о ладонь. — Смотри внимательно. Нервный тик обнажал острые зубы. Облаченные влагой глаза пристально смотрели на монитор. У правого дела никогда нет второго шанса. — Мне что-то подсказывает, что мы будем много драться, — по наитию громко поделилась Кольрауш. — Поняли! Э! Вы слышали! Больше рывков, мои чуваки! — парнишка из резерва пробряцал остальным. — Эй, Тингар, — позвала девчонка своего понурого друга. — Не грусти. Нам еще рано умирать. Он хмыкнул. — Учитывая, что ты все санхеймы прохавала, я спокоен. Первая игра с Кихенбаном. Безмолвные разминки тяжелили черепную коробку. Таймер утекал. — Кольрауш! — Разберусь. Оставить позади остальных и размять шею. Несколько секунд до объявления. — Обновление правила в кодексе духа: в течение строго отведенного времени игроки должны забросить мяч. Иначе матч продолжается, пока не останется большее количество человек в команде в оставшееся время, — диктор объявился сразу после сигнала. Меченая побледнела. Затем покраснела. Она не слышала, что было дальше. — Какого хуя?! — Это что за правки?! — Кихенбан не выигрывал! — в ярости надрывалась пятьдесят вторая. — Пошла нахер, Косичка! — отдаленный крик донесся до команды Анакима. — Мрази! — белым налились костяшки. — Мы сейчас посмотрим, сколько времени на развлечения, доверься хотя бы мне, — Гектор, как здравый смысл, хлопнул по плечу озлобленную первую роль. — Если мало, то есть смысл собраться в одном месте. — Ты уверен, что на кооркарте покажут? — Неа. — Тогда почему мне надо тебе довериться? — Один раз живем, что за глупые вопросы? — Мне не до шуток, Гектор. Если в течение десяти минут не получится добыть информацию, действуем, как предполагали. — Я понял, — кивнул высокий молодой человек, затем ушел к основному составу. Отобрать преимущество – любимое занятие и самое легкое, что есть в жатве. Недосказанность нововведения сжигало вены и здравость. Сегодня кто-то обязательно умрет. Санхейм – каток. Ты – лишь цветок.