Хальбгот: Дорога в огонь

Всего двадцать минут с момента, как в матч вступили меченые фракции Кихенбан. Прямо перед лицом портал вспыхнул и потух, дым разбросав по пустыне. Игрок первой роли откинула мяч в никуда и дала под дых алому противнику. — У нас нападение! — паниковал Тингар. — Дерись! — разъяренная пятьдесят вторая толкнула плечом нападающего. Из оскала сочились слюни, интенсивностью не уступая напору крана. Адреналин обнажил нервы и вынуждал хвататься зубами за любую возможность пустить пряный соус, смешивая его с сахарной посыпкой земель Югса. Песчинки струились и витражем оседали на вскрытой коже, волнами плескались в воздухе. Глаза драло не меньше, чем ткань, трескающуюся где-то на фоне быстрого ритма сложноподчиненных ударов. Когда носители красного полегли, тогда волна отшатнула от основания оставшихся в живых ребят. — Всем бежать к началу, к началу! — выплюнув бестолковую похлебку из песка и стали, меченая рванула к порталу, ведущему на старт. Из сил, всех сухожилий, гналась в холод. Там охотники кувыркаются вместе с анакимцами. Живые мишени у кооркарты. Затравленно бежала пятьдесят вторая, по пути сшибая проходимцев. Кричали парни и девчонки. До рвоты и падений стремилась пятьдесят вторая к своим людям. Умыться снегом. Бежать дальше. Туш прогремел. В гематомах стояла на ногах игрок первой роли. Гектору чем-то проткнули шею. Дабо вывернули суставы, затем проломили череп камнем. Совелу забили до смерти. Джо попросту замерз в снегу, даже не от бойни подох. Безжизненно, с чуть приоткрытым ртом, девчонка сделала шаг навстречу собранным в одном месте трупам. Оставшиеся в живых после матча оплакивали ушедших из одной большой семьи, молясь на коленях. В тишине слышен скорбный пронзительный звон. — Ты даже не заплачешь? — надрывно спросил Тингар, схватив покрасневшую от крови футболку пятьдесят второй. — Даже капли не проронишь!? Ты совсем в железку превратилась!? Меченая легонько подняла края губ и расслабила веки. Дышать горечью трудно. — Вынести можно все, если понимаешь: зачем. — Зачем же они умерли по-твоему!? — кинул руку в сторону тел восток. Улыбка натянулась. Глаз задергался. Ноющая ладонь опустилась на кулак у шеи. — Чтобы ты бежал дальше. Церемония закрытия крышек гроба после жатвы. Она, как игрок первой роли, надевала каждому венок из цветов. В ушах от пушек захлопывало последний источник ощущения мира. Лица под платками не то люди, не то звери с потухшими глазами. У двери в комнату ожидал клеврет. Он дернулся и выпрямился. — Четвертый порядковый номер, здравия желаю! Сообщаю: смотрительницу перевели! — Что?.. Куда? Зачем? — Мне это не известно, простите. В течение одной длани появится другая. Пока это не произошло, еду буду заносить я. Не знаю, как это делать, но я справлюсь! — Как тебя зовут? — низко проговорила меченая. — Владислав, фрей Кольрауш. — Фрей. Тьфу, — на выдохе вытащила она, надвигаясь на вход в комнату. — Чт-что-то не так? — опешил юный укротитель, прогремев броней и уступив место. — Я не дворянка, — прорычала шрамированная, с грохотом закрыв за собой дверь. Ей хотелось съязвить и назвать его «Юнке», но отчего-то язык не повернулся. Наверное, потому что это обращение для мальчишек дворянского происхождения. Неожиданная повернутость на правилах поведения с представителями Централя вызвало рык. Тяжело вздохнув и сняв с себя помятую рубаху, меченая кинула ее в сторону ванной комнаты. — Я не доложил… — без стука открыл дверь настырный клеврет. Единственное, что он издал следом – неловкое «Ой». Меченая кинула в проход подвернувшийся под руку стул, наспех закрытый щит героически выстоял против натиска деревянной конструкции. — Стучать, сука, надо! Стучать! Вас должны учить, с детства, что надо стучать! Стучать, когда надо разрешение войти в чужую комнату! Стучать! — натягивала голосовые связки меченая. Громко затопала в сторону отдельной коморки. Выхватила у пола футболку. В конечном итоге, она захлопнула еле живую дверцу ванной комнаты. Кипяток как таблетка для уединения со своим больным рассудком. Сидя на полу и поджав к себе ноги, четверка не хотела плакать от потерь. Шипение, как локомотив, дымило вслед каждой дорожке. Люди были хорошие. Время вместе проводили. Даже приятно было. И, все же. Как давно ты останавливался, чтобы посочувствовать червям, копошащимся под ногами? От чего-то озноб прошелся с пяток по самый затылок. — Пожалуй, мне грустно за Алеха и Гектора, — подытожила под нос меченая, растерев воду по лицу. — За остальных нет. Она стукнула головой по стенке, закатив глаза. — Да, да, я должна понять, что такое здоровые отношения для меня, — облизывала воду с губ шрамированная, параллельно с собой разглагольствуя. — На это я могу ответить. Я подумаю щас. Нервно стучит стопой по полу. — Бля, ну, как я это сделаю, если мне на людей с высокой колокольни, — шаталась на месте девчонка. Многоэтажная виселица молчаливо подпирала спину бесноватой, щедро одаривая водопадом. Иногда меченой казалось, что ее водные процедуры обходятся властям Зверинца в колоссальные суммы монет. И становилось как-то легче. Уже не хотелось после зарядки втыкать столовый ножик по самую рукоятку в незнакомцев коридоров. Шрамированная гладила заживший кусок на кисти и почувствовала соленое. Если бы она могла выбирать, то себя бы она не выбрала. Почему-то ей казалось, что это самый лучший и абсолютно адекватный вариант и для остальных людей на этой проклятущей планете. Легче камнем скинуть в обрыв идиотку с эго выше, чем любой памятник защитникам отечества. Восемьсот ударов в череп мигренью, которая никогда не пройдет. Восемьсот потерянных голосов горят в капиллярах. Восемьсот версий четверки ненавидят себя. Хруст пальцев. — Я четвертый порядковый номер, — облегченно выдохнула она. — Я консумент четвертого порядка. Удовлетворить маленькую девочку оказалось посильной задачей. Удовлетворить здоровенный танк, в которого выросла эта маленькая девочка, задача непосильная. Жизнь мила: ты думаешь, как бы пробраться к позиции четверки, а не размышляешь, из какого вида мяса приготовить завтрак. Безымянная подставлялась под водные ласки, собирая в целое воспоминания о внешнем мире. Почему Централь не делится с племенами оружием и высокими технологиями? Потому что племенам это не нужно. Их мир – бегать с копьем, есть соплеменников, насиловать женщин, драться с величественными медведями, кидать своих детей и воровать чужих. В принципе, то же, что и меченые. Отсталые от жизни, потерянные где-то за подоконником эволюции. Человек – животное. Какой смысл разговаривать? О чем вообще? О семье и сексе? О войнах и великих прадедах? О том, что было сегодня на работе? Прямо бычок на лугах Степи. Пасется, ругается с себе подобными за вкуснейшую траву в метре от себя. Иногда что-то мычит. С пониманием о том, что ты ничем не отличаешься от остальных, все же думаешь, что это не мир против тебя, а ты против мира. — Жаль я подружке сказать об этом не могу, — улыбка стала ссадиной ниже носа. Пора бы выбираться. Теперь никто не смеет угрожать накормить супом. Мучительно получать новые шрамы под грудной клеткой. Бумаги на столе скомканы и сохранили ободранные чувства. Предисловие, что не растает, встречало девчонку, впиваясь в кончики пальцев, держащих перышко. Гарью запахло. Вспышка опрокинула хозяйку с бурной фантазией. Острое понимание, что осталось совсем немного. — Я совсем с ума схожу, — терла теплые рубцы Кольрауш, хмуря и без того вечно злобные брови. — Э, дурак, — стук в дверь. Испуг. — Открой, это птица с облепихой. Неловко щелкнув механизмом входа, меченая увидела Тингара. — Видишь, пернатый стоит! — Если ты засунул перья себе в задницу, то ты птицей не стал, — мрачно исподлобья смотрела шрамированная на востока. — Я так и знал, что тебя позже ушатает. Давай зайду. — Не надо. — Я настаиваю. Дверь начала закрываться. Рука парнишки остановила ее. — Я не в настроении разговаривать. — Именно по этой причине я здесь! — добродушно улыбнулся балагур, когда увидел тень сомнения на лице собеседницы. — Ну, давай, потрындим, ну! — Да че пристал то, — буркнула она. — Братаны должны друг другу помогать: тебе плохо и я пришел, мне плохо и ты приходишь, смекаешь? — А мы когда братанами стали? — Ты меня вообще-то сама братишкой назвала, балда тупая, — обидчиво пролепетал Тингар, скрестив руки на груди и скуксив морду. Четвертый порядковый номер почесала у виска, слегка приоткрыв рот. Несколько раз с подряд поморгала. — У нас много ребят подохло, с других фракций тоже, я уже сбегал на общую площадку. Все же, игры не для насилия в первую очередь, — спокойно сидел за столом восток, поглаживая лоб пальцами. — Я даж слышал, что там пацан самоубился с нижней сетки, когда до конца долез… Жесть полная… — Я как-то видела борьбу нижней сетки, — тяжко поделилась меченая. — Ты там была?! — Нет, но мы ожидали выхода, когда была борьба. Сейчас основная сетка становится похожей на нижнюю этим массовым выкашиванием, — спрятала лицо Кольрауш в ладонях и начала массировать веки. — Там только мяч успевают подобрать, как закрываются выходы и надо всех херачить. — Погоди, у нас щас не будет этой херни, как прежде все. — Что? — резко опустила руки шрамированная, приблизившись к собеседнику. — Что? — Ты нихрена не запоминаешь? О, боги! Анаким убирает введенные правила каждый раз, когда выигрывает, я же говорил тебе! — Какого хуя тогда никто не идет сюда?! — вскочила с места девчонка, толкнув свой стул. — Ты уже в который раз спрашиваешь! — Я в который раз охуеваю от тупизны и забываю об этом! А то я вырву нахуй себе все волосы на бошке ночью и не смогу спать! — ор на весь Зверинец заставил Брама поморщиться. Ловкое молчание, лишь бы бесноватая владелица комнаты успокоилась. В какой-то момент словесного поноса она обрушилась на кровать. Ворчала. Тингар уж как несколько месяцев привык, что ей надо дать выплеснуть всю первобытную медвежью сущность. Тишь да гладь оборвалась вздохом гостя. — Какие последние слова были от главного служителя? — осторожно вопрошал меченый. — Это который всех встречает при вступлении? — подняла голову четвертый порядковый номер. — Да, это он. Мне он сказал, ну, в общем, что угождая всем, я другом никому не стану. Как бы, не всем я могу нравиться. — Нравиться всем – это быть прекрасной и бесплатной, — легко вынесла в мир слова шрамированная, поднявшись с места. — У эксперта спросить забыли, — хмыкнул Тингар, провожая взглядом подругу. — Я просто не у всех еще спросила, — съехидничала бесенок, приземлившись на стул, предварительно его подняв. — Лучше и не спрашивать. — Вообще я помню все, что мне говорили, — серьезно начала меченая, глядя на снежки из листов. — Я всегда помню, что мне говорят люди. — Злопамятная, — довольно подхватил диалог Брам. — Нет, ну, да, но я и хорошее помню, — засуетилась четвертый порядковый номер. — Прости, я хотел пошутить как-то. — Последнее, что он мне сказал, и потом меня пустили: горевать глубоко – значит любить полно. Мне много что говорили, но это последнее. — Твой любимый человек умер? — Можно и так сказать, — отвернула голову. — Это были мои родители. Что-то произошло и моя мама начала гореть. Затем и весь дом. Папа на тот момент спал. Ночью я не могу спать, ибо сон меня всегда возвращает в это воспоминание. — Блин, — брякнул Тингар. — Это жестко. У тебя поэтому ожоги эти, ну, вон, на ладонях? — Я хватала маму, — пожала плечами меченая. — Сейчас как-то проще об этом говорить. Раньше и два слова сказать не могла. — Прорабатывать боль проще, когда ты с кем-то беседуешь, брат. — Да я поняла, что у вас тут культ дружбы. Тут только отдачу адекватную чувствуешь, чем в Бруде. — У Бруда прям культ дружбы? — Ну, такой, не душевный. В любом случае, по сравнению с Кихенбаном – местечко что надо. — А если бы могла выйти из фракции, то вернулась бы обратно? — Мертвой будет лучше, — хмыкнула Четверка. — Я и так вечная новая кровь. — Ну-ну, — посмеялся Тингар. — А я так и знала, что вы тут шушукаетесь! Подружки, а меня не позвали! — завопила, наотмашь открыв дверь, Чара, напугав бедолаг. Чара, в одном из матчей, с особым энтузиазмом, большими пальцами выдавила врагу глаза, а потом долго вылизывала жидкость, параллельно перекидывая мяч бегунам. Ей можно и в бронебойные силы уйти. Пульсация у виска. Тингар о чем-то переговаривался с новой собеседницей, на короткие мгновения поглядывая на задумавшуюся Четверку. — Если мы можем отменять правила, то мы можем и проиграть, и вновь внесут потерянное, — бормотала шрамированная. — Да, обычно так и происходит, — кивнула Чара, отвлекшись от растягивания щек Брама. — Нам надо учить универсальных игроков. У нас нет такого резерва, — кулак ударил по столу, двое содрогнулись. — Нам фракция не позволит, — промямлила девчушка. — На бумаге мы все с основными ролями. Но мы же можем знать, как работает кооркарта, как вести игру, ну и как сломать ноги, чтобы вражина не бегала, и из резерва мудак не пришел. — Это здравая мысль, но мы не сможем за весь цикл так обучить весь резерв и другие команды… — Тингар вклинился в серьезную тему с легким смятением. — Нас осталось три, три, блять, команды. Без шанса на замену. Да, у нас нет Гектора, который терпеливо будет рассказывать нюансы схем на столе. Но у нас есть другие ребята, которые чувствуют ритм. — Это правда. — Тогда догоняй правила игры или сдохни. Тренировки перенасыщены вопросами. Четвертому порядковому номеру нужен был укол, чтобы головная боль стихла. Неожиданное исчезновение смотрительницы вилось лианами в причудливые сюжеты. Для маленького злого ребенка дружба казалось радужным закруглением в чистом небе. Торпедой время пролетало, а что осталось? Когда вглядываешься – красота исчезает. Феномен дружбы, как казалось Четверке, в том, что другой человек хотя бы частично тебя понимает. И вот ты уже не один против всего мира. Кто-то в этой галерее мясных картин за тебя. Она не бежала искать подругу. В бессонную ночь, посреди лепета робких демонов, меченая приняла, что смотрительница ушла. Взяла и ушла. Если так нужно – то она сама придет поговорить, посидеть рядом, принести чего-нибудь. Был дегтевый привкус у этой бесконечной ириски, в какой-то момент это стало неповторимым, сочетанием. Живым. Лунные походы по комнате чеканили эхо совершенно других мыслей. Четвертый порядковый номер оглядывалась, когда замечала красные пятна. — Че растерянная? — треснула по плечу Коба. — Да… Ничего, — понурила голову безымянная. — Ты эту, чертилу высматриваешь? Первый игрок глянула, словно в гнойную рану вонзили грязные пальцы. — Вы неплохо ладили. Чертята мерзкие. Она, вроде, не то чтобы, — пожала плечами южанка. — Я, правда, больше по парням… — Бля, ты че начинаешь? — рявкнула низкорослая, обнажив зубы. — Да ладно, не кипятись, дым аж идет. Я тип шучу. Могу подговорить Чару и мы тебе поможем, — Коба хмыкнула. — Мы, знаешь ли, сколько уже чертил подогнали для игр. Наши мелкие всегда с новенькими. Почему бы нам барыгу не найти, м? — Да не сдохла ли она, — тяжко выдохнула напряженная Четверка. — Да не, — махнула вышибала. — Старшаки с мелкашами почти всегда после игр живут-поживают. Хер знает почему, правда! Но и насрать. Ну, так что? Первая роль просто кивнула. Выстояв крепкий хлопок по спине, меченая проводила взглядом ветерана. Кольрауш раздумывала, что же роднит ее с Кобой. Но, пожалуй, кроме крупных габаритов тела вширь – ничего. Взаимное уважение спасает. — Новая кровь, а зачем мы деремся? Зачем нам санхейм? — парнишка, достигший возраста пожилого кота, после упражнений с надеждой задал вопросы главному тренеру. — Иногда нужно измениться, чтобы продолжать жить. Щас ты, скорее всего, это не осознаешь в полной мере. Но не переживай, потом охуеешь. По первому же зову Кобы шрамированная по инерции бежала, куда сказано. В Зверинце много тоннелей, путей и отверстий, в которые можно залезть и приятно побыть в одиночестве. Вот и по славным путям, пока не видят клевреты, можно пролезть к лестнице, витиевато ведущей к антресоли, что выглядывает на главную площадку. Пыль любезно оставила следы. Стук в груди комкал слова, которые можно бы было сказать. Вторая вцепилась руками в перила и прислонилась спиной в довесок. — А я тебя повсюду ищу, — неловко хихикнула Четверка, положив ладонь на затылок. — Как видишь, я еще живая. Метис фыркнула и недоверчиво опустила голову, исподлобья внимательно смотря на все телодвижения нежданного гостя. — Красивая, ты бы хоть сказала, чем я тебе не угодила, — на безопасном расстоянии осталась Кольрауш. Брови собеседницы еле поднялись. Руки потянулись вперед, но дальше корпуса не сбежали. — Красивая? — осторожно спросила Вторая, поджав губы после. — Ну, типа, а почему ты не красивая? — А что это? Меченая в изумлении открыла рот и почесала затылок. Опосля насильно прикрыла образовавшуюся вентиляцию. Удивительный вопрос. — Ну, типа… Смотришь такой на внешность, и такой прям, восторг, ну, красивое! — неловко бормоча, Четверка искала ответы по сторонам, но не в визави. Еле слышное междометие было пропущено от пристального слуха четвертого порядкового номера. Вторая опустила глаза в ноги и бесперебойно то давила, то шуршала несчастный край и без того мятой футболки. Девчушке с Анакима в радость, что можно, наконец, поговорить. Ну, или хотя бы начать монолог. Вот уже думы о красивых телесных прелестях перешли на то, какие в Централе леса красивые. А еще вулканы, а еще, а еще! Неостановимый поток сознания. Для Второй, по всей видимости, все это казалось чем-то фантастическим. С каждой вехой разговора с самой собой одежда вытягивалась так же сильно, как и желание Четверки хоть как-то поддерживать смысл существовать рядом. Паническое тараторя, шрамированная то ли не замечала, то ли старалась этого не делать, как голодный взгляд скользил с самого верха по самый низ и наоборот. Под кожей носились иглы, но поток было не прервать. Пока чужие ладони не схватили за грудки. Юродивый танец, где ноги переплетались в единые путы и следом раскручивались сильнее мельничного аппарата, небрежно ковыляя до ближайшей высокой стены. Потолок придавил каблуком, ощущение маленького человека охватило по самые уши. Горели сильнее жаровни, зажженной брендовым огнем. — Тебе это надо, — прорычала почти на голову выше кихенбанское отродье, впечатав чужую спину в крашеный бетон. — Ха?! — подняла уши с бровями Четверка. Единственное, на что она была сейчас способна – расширять глаза, пока Вторая агрессивно снимала с себя красную ткань. Трупный холод поднимал мурашки по шкуре, стоило ладоням покрыть живот. Четверка хотела залезть на карниз неба. — Ты что делаешь? — резко подняв голову с трепещущей картины, брякнула прикованная. — Стоишь моего внимания, — выхлоп, после которого Вторая резво стянула с себя лифчик. — Да стой ты блять! — рассвирепела Четверка, ударив тянущуюся руку. Нервозная пауза. Анакимка тяжело дышала и щерилась. Кихенбанка испуганно закрылась, в оглушении уставившись на злобный комок. — Возможно, мне нравится, как ты выглядишь, но то, что ты делаешь – мне определенно не нравится, — рычала четвертый порядковый номер, мрачно хмурясь. — И тебе, видимо, тоже. Так зачем это делать? Притупленная и застывшая в одном мгновении, испытывая животный испуг, Вторая не осмелилась взглянуть в глаза. Четверка выпрямилась и тяжело выдохнула. Подняла вещи незадачливой собеседницы и протянула их ей, уведя подбородок. — Я ничего не понимаю, но говорить с тобой каждый день я хочу. Когда ладони освободились, Четверка поспешила исчезнуть, оставив позади непутевого болдыря. Под ночь ходит, как лимона в глаза впрыснули. Это такая развлекаловка – ходить от стола с письменами к кроватке, чтобы сесть на нее и в исступлении спорадически моргать. Сердца броня трехслойная трепетала, трусливые чувства сцеживая через микротрещины. Честно – волнует. Но шрамированная дурочка считает, что в ее случае самоубийство будет честнее всего. В легких крик вышел маломальским грузным вздохом и скрипом табуретки. Люди такие стремные существа – ты сначала барахтаешься и выживаешь, затем, как главный боец, то ли в тошноте, то ли в обиде, то ли в истерике, раздумываешь: что за чушь я ляпнул? А как там вообще об этом думают? А зачем так сделали? Круговорот вопросов без ответа. — Блядючий Анаким! Раньше все было намного проще! — ударила кулаком по мягкому Кольрауш, прячась в подушку и съеживаясь в состояние точки. Конечно, раньше проще не было. Конечно, она врет. Конечно, ведь спазмы гоняют с одного края в другой, ибо фантомные ощущения появляются лаконичным хладом. Кривой вектор вдали рисовал тупые ракурсы, поэтому Четверка выпрыгнула чуть ли не на середину комнаты. — Я могла бы, если бы захотела, так видите, что я не хочу, — ворчала про себя воспаленная голова. — Хватит хохотать. Раздутая истерика закончилась внезапно. Уснула. Следующий день обещал быть тяжким, ибо тренировка с резервистами должна была проходить уже на общей площадке. Пора выводить на тренировки против ущемленцев из Кихенбана. Может из Бруда. Обычно Кихенбан разрывается по всем фронтам. — Хе, пузан, — брякнула Коба, хлопнув по плоскому животу Четверки, вытягивающей тело к верху. — Ух, — сжалась, убирая под руки свой живот, девчонка возмущенно высматривала у южанки какой-то сакральный смысл внезапной травли. — Глядишь, вырастишь скоро, нормально хаваешь, — гордо ерничала вышибала, приобняв смущенную Кольрауш за плечо, другой рукой елозя кулаком по макушке, старательно игнорируя агрессию маленького человека. — Малышарик ты наш, у, какой, раздутый мишутка, бу-бу. — Вообще-то плоское пузо – нормально, — подбежала Чара, подслушав неожиданные приступы нежности со стороны Кобы. — Конечно, она же не гантельная крыса и не в лагере для рабов, чтобы с кубиками быть, — подняла голову темнокожая, удерживая в тисках беспокойного медведя. — Чара, представь, что наша подруга на бошку вырастит! — Ооо! — подняла голову от прилива мурашек главная хохотушка Анакима. — Это нам надо! — Я, вообще-то, тут! — агрессивно вырывалась из хватки Кобы несчастный центральский ребенок. Когда Четверка вырвалась, под хохот подруг она попятилась, а когда хотела развернуться и побежать к резервистам, столкнулась с чьей-то тушей. Неловко сделав пару шагов назад, чуть не упав, шрамированная извинилась, а затем подняла глаза. Озадаченное лицо странноватой знакомой из Кихенбана резко сделало гортань сухой, а мышцы приготовились отбиваться. Вторая поджала губы и нехотя опустила голову, а затем и вовсе ссутулилась. Из ребер постукивал набат. Девчонка с хвостиком смотрела на Четверку, щеголяющей всего в бюстгальтере да шортах. Сглотнув слюну, болдырь увела взгляд. — Ты че без футболки? — Чтоб ты спросила, конечно же, — съязвила игрок первой роли, поспешив уйти от стычки с выпученными глазами. «Ты че без футболки?» – единственное, что она сказала, после всего. После всего, вот такое! Немыслимо! Стремительно топая прочь, под нос Четверка что-то фыркала и вспыхивала, сжимая кулаки. Юные умы Анакима махали рукой и звали Кольрауш, но она слишком сильно ушла в себя, не замечая заинтересованных в тренировках меченых. Сзади подбегал мальчишка. Очень настырный, сильный духом малый. — Ко… — успел он вытащить из себя, как в его нос с разворота врезается кулак. Сразу же после этого она пугается. — Прости-прости, — упав на колени, Четверка проверяла получившего увечья парня. Он лежал и хватался за нос, стараясь сдерживать слезы. — Я просила не подходить сзади… — Я, да, сам виноват, — тараторил как мог паренек, поспешив встать на ноги. — Мы готовы играть, что нам делать? — Точно все нормально? — Да, все норм, — махал рукой он. Отделался легким испугом. Четверка заметила, как закопошились охранники зверинца. Неприятные ощущения в районе горла забеспокоили повидавшую паршивые дубинки девчонку. Тестовая игра с новыми кихенбанскими детишками закончилась, как обычно, дракой. Мяч прилетел по голове одному из не совсем умеющих играть на позиции пасующего. Наехали на него же. Связка слов на стремное настроение и все – побоище. Старшие стараются не лезть в разборки, но уведомили, что делать этого не будут. Все же, во время санхейма рядом любящих родителей может не оказаться, и они должны быть готовы к такому раскладу. Нужно лишь дать понять, что их не бросили. Разбирательства раньше времени в Анакиме никому не нужны. Тингар тяжело вздыхал, ибо считает, что сам не компетентен, но его боль прервала Чара, что как разъяренный пес с кем-то умудрилась поцапаться. Закрыв лицо ладонью, Четверка глубоко вздыхала, размышляя, как ей выстроить обучение вменяемо, а не через задницу. И когда наступил тот момент, когда ей стало не ровно на свои действия? — Эй, — позвала низкоголосая «мать» многих кихенбанских дурачков, уверенным шагом направляясь к шрамированной. Кольрауш не поняла, что это зовут ее, ибо кулачный бой многих заставил засуетиться. А потом ее развернули и подняли челку, убирали ее назад, оголяя лоб. Застыв в удивлении, Четверка приподняла бровь, смотря на озадаченного болдыря. Приступ суки притуплялся с каждой итерацией со Второй. Вторая схожа с центральским ножом: не знает, кто ты, откуда, но она найдет тебя и убьет, так же поражает молния, так выскакивает из угла убийца в кромешно глухом переулке. Крик в легких, что за ней, великим Чемпионом, пришли, резко выплеснул адреналин на щеки и уши. — Вторая? — риторически выскребла меченая. — Мы разве не встречались? — невинно, с большими глазами, спросила метис, еле перебирая волосы, стараясь выловить локоны и ощутить чужеродную шелковистость. — Ха? Ну, только вот, до игр этих, последних, вчера еще, если ты помнишь… — Четверка сбросила с себя руку. — Ну, мы почти каждый день видим друг друга, значит, мы встречаемся! Ехидно усмехнулось центральское дитя, поправляя волосы от вероломного вмешательства. Молчаливое присутствие человека под боком не вызывало каких-то проблем у Кольрауш. Вторая всегда стоит высокая, гордая, как будто она пытается проявить себя перед окружающими, стремится опустить шею и быть будто бы на одном уровне с маленьким медведем. C другой стороны Четверка, стоит с опущенными плечами, напряженная, как будто она всегда готова к бою, щерится от любого дуновения в спину, вдруг вытягивается и с легким прищуром приподнимает уголок губы, стоит рядом существовать сложному метису. Это схоже с желанием вырваться из мелкой жизни, стать чем-то большим в мире, чем одна порция пшенной кашки и желто-фиолетовые руки. Скомканный лист. Четверку переполняла гордость за победителей драки в лице анакимских игроков. Вторая смаковала руками редкие ощущения, колющие губы и до последнего вынимающие воздух из легких, скрючивая пальцы, вызывая легкие напоминания. Так же не забывая заострять внимание то на площадку, то на острозубого противника без футболки. Шесть апокалиптических дней на площадке анакима было все для одного мальчишки, который все не мог себя заставить сжать кулак и ударить. Всегда за картой, всегда поговорить, но не привести тело в состояние жести. На седьмой день Коба попросила решить непростой пример. В Анаким попадают из других фракций, редко кто протискивается сразу. Четверка, уличив себя в новеньком, поняла, что некоторые дети не рождены для того, чтобы давать сдачи. В идеальном мире за пятиметровыми стенами ты учишься не позволять своей грусти превратиться в ярость. В привычном мире людей-людоедов ты взращиваешь из обиды дикой ярости крик. Заставить себя сказать умные вещи? Тяжко. Унизить слабого, так как ты сильнее? Это нормально. Ты этого заслуживаешь. Четвертый порядковый номер – лучший автор агрессии, гениальный писатель кровоподтеков и переломов. По какой-то причине, когда у виска что-то щелкает, организм формирует импровизированный оркестр адреналина. Несколько раз ее оттаскивали от мальчика, без дыхания соединенного с почвой. Ночью она в очередной раз комкает лист и переворачивает стол. С утра до вечера швыряет по площадке и преследует от лазарета до комнаты. Лучше, чтобы ее не было, но это Зверинец. Для подобного поведения нет причин. Еще пять дней, и парнишка съежился и потемнел в жухлый лист. Через три дня бухой от обиды и облевавший толчок от страха завтрашнего дня дитя, что есть мощи, шарахнул по скуле обидчика. Трясся, словно арматура в заброшенном корпусе. Неумело рассекал воздух и истошно заполнял эмоциями пространство, а потом замер, стоило маленькой ладони опуститься ему на голову. Заплаканные звериные окошки сознания впитывали уставшую улыбку четвертого порядкового номера. — Хороший мальчик по имени Ариф. Наполовину красавец, наполовину умничка. В Анакиме не хватало аскорбиновой кислоты. Никого не оскорбить. А ведь это необходимо для нормального функционирования. Временами Кольрауш гоняет себя из угла в угол, чтобы успокоиться. В какой-то миг ломает либо деревяшки, либо свои кости об бетон. Появившиеся социальные нормы выдавливали звериные черты. Надавливали на виски и открывали рот, из которого то и дело ломятся спонтанные мыслительные итоги. Набив кому-нибудь харю – легче не становилось. Это все послесловие, которое не должно быть увеселительным. Выхаркивать чувственные потуги на листы заведомо схожи с садами, усаженными резиновыми лебедями. Вроде и хорошо, а вроде и какого хрена? Нельзя было свить из зелени что-то красивое? Или хотя бы из корневищ? Зачем совать туда это? Попытки что-нибудь изобразить оканчивались сломанным угольком и выкинутым в сторону двери. Тяжелые ступни клеврета постоянно давили невинный кусок и создавали ту самую чернь, опутывающую каждый капилляр. Кольрауш не могла спать от вопиющей несправедливости: везде, где требовалось приложить колоссальные усилия, умирало подобие желания. Ей снова двенадцать лет. Она стоит напротив громадного клеврета с краснющими глазницами. — Почему вы не поговорите об этом с друзьями? — милый Владислав проявлял величавую деликатность: лезть в чужое дело. Милый парень. Всего на пару лет старше. Будучи особым типом дурачков, хотел снять шлем, а взамен схлопотал штрафные. Запоминается особым идиотизмом и приставучестью. — Людям всегда будет интереснее узнать с кем ты трахаешься, а не какой стих сформировался за годы пережевывания грунта, Владиш, — огрызнулась Кольрауш, покончив со слегка кислым супом. Встрепенулся. — Но это не правда, — гулко послышалось из консервной банки. — Ты мне не полощи. Из другого мира прибежал и что-то пердишь. Воздух травишь, — пододвинула к себе язва сготовленные потроха. — В нашем умвельте любят созидательную деятельность. Вопросы про партнеров похабны и не приветствуются. — Извечная хрень про то, что тебе надо кого-нибудь, и сразу будешь спокойнее, жизнь наладится, из Зверинца пересадят в обычную тюрьму и так далее, тому подобное, — переворачивала вилкой пищу меченая. — Физиология нашего вида требует другого представителя, начиная с юношества. Но докучать этим считается дурным тоном. То же самое, если бы наш край утверждал, что все должны есть только мясо, по причине оно нужно для организма. — Ты когда свалишь? Я ем вообще-то. Че, манерам не учили? — Прошу простить, — неловко пролепетал Владислав. — Прошу съебать, — ловко парировала Кольрауш. Когда дают сердечки с желудочками почти у всех анакимцев вылезает истеричный ребенок. Жевать долго, слишком пресные, невкусные. Шрамированная ощущала себя пятилетним ребенком, который снова дома и может есть ту же еду, что и родители, а не корм домашних животных. Новенький уже успел треснуть кому-то на общей площадке, вызвав поросячий визг у брудовцев. Неожиданный мяч влетел в голову четверки и упал в руки Чары. Разговор о важном прервался. Меченая развернулась в сторону броска. — Сыграем? — спросила девчонка младше, смотрящая из за спины второго порядкового номера. — Мы можем с другой группой. Я сейчас позову! — весело прощебетала Чара, передав снаряд бывшему собеседнику. — Я с вами тоже сыграю, — хмыкнула шрамированная. Вторая в силу каких-то причин молчала и не обращала никакого внимания на четверку даже во время игры. Принципиально не пасовала. Первый, второй, третий заход в одной команде, ситуация не разрешалась. — Ты че седня меня опрокидываешь? Мы же в команде играем, — хмуро выпалила Кольрауш. — У одногодок и проси пас, — невозмутимо ответила метис. Игрок первой роли приподняла бровь и выпрямилась. — Ты не попутала меня обижать? Ты козырнуть чем решила? Приступ суки случился? Возмущения прервались точным, отработанным хуком в висок. Вой в ушах был сильнее бегающих под шкурой морозных укусов. Коба поймала ковыляющую спиной получившую ни за что. Удивление у южанки, у всех вокруг, кто это увидел, и больше всего в глазницах четвертого порядкового номера. Сквозь землю провалилось все живое внутри. Пальцы семенили до больной точки, двигатель приводил в порядок стальные волокна, спящие до санхейма. — Слыш, тварь, ты меня обидела, — мурашки выплюнули последние капельки флегмы, грузный шаг сменился на стремительное наступление. Меченая совсем забыла, насколько общество Кихенбана глубоко больное. Традициями, неприятия эмоций, запретом на умственные изыски, на честность и доброе имя. Добрый – слабый. Вежлив – слабый и тебе что-то надо. Честный – идиот, простофиля, которого надо обидеть. Сиюсекундно есть только испепеляющая ярость и животное, которое нужно поставить на место. Почерк четверки в драке – ударные залпы, способные вытерпеть любое сопротивление. Дежурные обмены попытками дотянуться кулаками увенчались удивительным событием: закручиванием в руке чужого конского хвоста. Потянуть назад, поставить подножку, закончить землей, наступить на спину, тянуть за хвост на себя. — Сучка-зазнайка давно в санхейме не была, а?! — громко прокричала ухмыляющаяся четверка. — Тупая ошибка, второй порядковый номер! Похлопала по щеке ладошкой. — Ты такая тряпочка слабовольная, самоутверждаться любишь, — тихо, для одного лишь болдыря, говорила центральский выводок. Четверка отпустила вторую и спокойно зашагала прочь от поверженного противника. — Ты слабачка бесполезная, все это чушь. Покушай, подумай, потом приходи. Меченая знала, что нападать сзади на нее не будут. Ладони Второй терпят натиск ногтей, волосы давно отросли. Завтра придет подготовленная и станет разносить ногами любой блок. Вздохнула тяжко четверка, когда анакимцы окружили ее с рыбьими мордами. — А че вы? — непонятливо выдал Тингар, чуть поджав шею, увидев, как Кольрауш стала мрачнее тучи. — Да не хотела я, — хмурясь до нервного тика, проговорила меченая. — Я тебя не осуждаю. Вы чего? Вроде норм же общались, — Тингар стал искать подтверждения у других, но все были в идентичном замешательстве. — Она меня за мелкую посчитала с какого-то хера. — С чего это? — возмутилась Коба. — Пусть палец сосет. — Попробуй потом ее за ноги тащить на себя, чтобы дистанцию сокращать. Проиграешь, если не на расстоянии вытянутой руки будешь. Эта еще локтями бьет, — сдержанно тараторила Чара. — Что у нее техника странная я и так поняла, спасибо. — Ладно, давайте до нашего, не поиграем сегодня с остальными, а то Четвертая дымит — махал рукой Тингар, зазывая своих. Родная комната осветилась из-за всполоха искр, кои исчезли в ту же секунду. Шрамированная боролась со своими голосами, швыряя вещи по квадратным метрам и неистово крича от красной пелены перед глазами. Запястья разрывались под аккомпанемент, наливаясь проклятым светом и вышвыривая из рваных волдырей злобно трещащие фрагменты воспоминаний. У тебя неправильно все. — Я не хотела! Все не так! Успокойся и прими это. — Я сама неправильная, — слезы испарялись. Все не так. Замкнутое колесо сансары. Четвертому порядковому номеру нужно было, чтобы ее забрали от самой себя, иначе кто-то другой станет четвертым номером. В одной мозговой коре мутные стекла с бесенятами, в другой кошки плачут и кричат, вылизывая до боли висок. Годами обрабатывая себя то ли самокопанием, то ли своим психическим расстройством, меченая так и не вытянула билет дружбы с собой нелюбимой. Ледяная вода разлетелась во все стороны, когда столкнулась с головой, нежно протягивая дорожки до шеи и дальше. — Мне надо выспаться, — закончив водные процедуры, подытожила девчонка, подняв взгляд на сломанное от удара зеркало. — Опять? Тьфу. Внимательно рассматривая трещины на своем отражении, Кольрауш расчесывала правое запястье. — Ну и сколько на меня Вторая быковать будет? Раньше все было намного проще, — себе же не веря, пробубнила она. — Че вот ей от меня надо? Зверюга! Брюзжание закончилось отключением из мира. Следующий славный день наступил в тот же момент, когда стальная стопа Владислава встала на выпавший кусок стекляшки. Укротитель дернулся, когда заметил резко проснувшуюся хозяйку комнаты. — Я, э-э, зеркало поменял! — торопливо отчитался клеврет. — А я бегала у черного моря, — сонно ответила девчушка, протирая глаза. — Черное море? В Централе? — воодушевился работник Зверинца, чуть не потеряв и без того разбитый предмет. — Может, черный пляж? — Да. — Там холодно, поэтому всегда людей мало… — Не так холодно, как во льдах в санхейме, — огрызнулась четвертый порядковый номер. — Никак не хотел обидеть, — стушевался Владислав. — Извиняю, топай. День прошел, цифры сменились, ничего не изменилось. Не считая куска мяса, который стал таким же безвкусным, как сочный грунт. Четверка подловила себя на том, что она мало отличается от этого стейка. Исполосован ножом, а меж волокнами и вездесущим соком ничего, кроме понтов, что это невероятное центральское мясо. Если напрячь мозг вспомнить пропаганду славного будущего, таким образом невест представляют. После санхейма ждет другая игра, с поиском работы, мужа и бесперебойным производством детей во славу людей в рахстаге Централя. А муж будет неотесанный болван, как Владислав, в черепной коробке которого бурдюк с гноем. И все такие хорошие и правильные, что тошнить будет на ту же ложку, с которой кормишь копию то ли этого самого Владислава, то ли тебя. — Что-то не так? — вспомнишь солнышко, а вот и лучик. Меченая тяжело вздохнула и продолжила есть, старательно игнорируя верную собаку в комнате. Владислав в детском саду мечтал быть клевретом в камуфляжной броне, с щитом на весь дом, стальной дубинкой и бить недругов. Владиш подрос. Владиш плечист. Для клевретов недруги могут выглядеть как они, как девушки или как дети. Владиш воспринимает язык меченых как чужеродный. А это все значит только то, что в дедлайн их конфетно-букетным отношениям конец. Хотя этот парень может оказаться сугубо положительным персонажем и посадить несчастную принцессу в тюрьму, тем самым освободив ее из тюрьмы. В любом случае, клеврету лучше не знать, о чем думает воспаленная голова четвертого порядкового номера. На общей площадке ожидали ребята, играя в кучу-малу, лишь бы не нервничать. Анакимцам казалось, что грядущие сражения с кихенбанской зверюгой это их сражения, хотя они имеют к этому столько же участия, сколько водоросли влияют на медведей. Шкурное чувство не покидало шрамированную, а дзыньканье резало уши, заглушая умные мысли сокомандников. — Она походу дралась уже, руки красные, — выдвинул предположение Тингар, да только чтобы свои слышали. Кольрауш стоически не слушала. — Она походу дралась уже… — Не надо два раза повторять, мне и с первого раза похуй, — с великолепием невозмутимой рожи, сказала игрок первой роли, прохрустев костяшками. Дзынь. Дзынь. Ей снова четырнадцать лет, и она в Кихенбане. Хруст другой ладонью. Дзынь. Дзынь. Ей снова пятнадцать лет, и ей надо драться за статус на арене. Жар от разминки путался с предвкушением чужака. Дзынь. Дзынь. Хочешь пить? Время начинать. Дзынь. Дзынь. — Эй, медведь-недоносок! — Да, чудовище из кихенбана? — ребята стали разбегаться. За ночь Вторая умудрилась похорошеть. Пустота глаз обведена синяками бессонницы. Холодная злая сталь. Отполированная ржавчина Четверки скрипуче хмыкнула и выискивала на стороне разъяренного мишку, но он не хотел драться, оттого интенсивно спал, хмуря брови, лишь бы не вставать. — Хорошо выглядишь, — ехидничала меченая. — Завались и вставай, — парировала в приказном тоне Вторая. — Заставь, — пожала плечами шрамированная. Коварный шорох ногой об песок увенчался ловким уклоном от смертоносного удара пяткой. В мутных глазницах только искорки злобы. Выпады только успевают въехать в блок. Сквозь прорези видно, как рьяно скалится зверь сурового оппонента. Закрываться от ударов тяжелее, когда это ноги. Контратака почти не работает, а Вторая не подставляется. Любая хотелка разбивалась так же, как нос об локоть, ибо ситуация с дистанцией была не в пользу Четверки. Песок закупоривал поры и лез в глаза вместе с поднимаемой пылью. Второй порядковый номер предпочитает совершенно другой принцип боя, пытаясь схватить за руки и вывернуть их, тем самым уничтожая любые попытки продолжить бой, ибо по правилам арены это окончание поединка. Вести борьбу с захватчиками то же веселье, что и дискотека на колясках. Четверка всегда трудно выигрывала против анакимцев, так как большая часть из них пользовалась именно методом захвата, а не удара. Это неистовая бойня в удивительное никуда. Неудачные наступления обрывались паническим избеганием перехвата и отпрыгиванием в сторону. Коба тоже любит захваты, но бить руками все же любит больше. Вторая любит выбивать все дерьмо ногами, заливать это все соусом из точных ударов локтями по особо грязным точкам, от которых выворачивает наизнанку, и заправлять специями, со вкусом валяния на земле, пока плечо ноет от возможного вывиха. — Лежать, — процедила второй порядковый, удерживая противника, вытягивая конечность на себя. Это особое удовольствие, ощущать, как вытягиваются твои связки, и как скользит сустав, вот-вот готовый вылететь к морям Югса. Это принципы. Это не так больно, как ломать кости об камень. Щелчок. Перевернув битву в свою сторону, четверка поставленным ударом левой руки втащила по скуле. Движения правой рукой были затуплены и быстро остановились чужими ладонями, разъяренно бегающих по воздуху, пытаясь вытолкнуть навалившуюся тушу. Скалящаяся красная морда резко побелела, как и все остальное тело, что не скажешь об остановленной конечности. Но удары по плечу не давали ничего, кроме нарастающего гвалта и ухудшающегося состояния для обоих участников борьбы. Сторонние руки схватили за голову и встретили зубы-пилы. Анакимцы стащили медведя-шатуна. Коба удерживала кровоточащую ладонь и что-то кричала детям, которые тоже старались удерживать ничего не слышащую меченую. По итогу четверка обмякла, впав в шоковую кому. — Я знала, что она псих, но не думала, что настолько, — чесала щеку Чара. — Зубы просто пиздец, — шипела Коба. — Потащили ее в лазарет, пока нас клевреты за жопу не взяли. — Она реально это сделала? — Это наша первая роль, естественно она это сделала, идиот! — рявкнула Коба на Тингара. — Каждый раз с ней что-то новое, — тяжко выдавил восток, глянув напоследок на Вторую, на которой лица не было. — Потащили! Площадка всея Зверинца стала полигоном экспериментов. Как копать под второй порядковый номер? Сколько у нее выносливости? Какие комбинации она может выдать? В какой момент они повторяются? Гости спешили собраться поглазеть, словно в крышку гвозди. Четвертая ловит себя на мысли, что она против воли испытывает какие-то чувства, кроме обиды. Наверное, потому что у нее гладкий мозг. «У меня от тебя проблемы», любит после победы причитать Вторая. «Мелкие подонки возомнили себя горой», продолжает из раза в раз. Четверка не понимает, почему она стала проблемой, ведь итерации общения были лишь разговорами и хахайками, пока не ушатали по самое не хочу. Но вопросы остаются без ответа до самой ночи, а днем приходится вести себя, как бешеная мразь. В целом, это не отличается от ее стандартного поведения в Зверинце, но что-то припирает к углу комнаты и скалит зев, стоит невидимому солнцу угаснуть. Вызов на поединок одинаково дурацки звучит: «Эй, какого хера у тебя сегодня под футболкой ничего нет?», или «Даже на игру не позовешь?». В ход идет пот и кровь. Нескончаемая стенка на стенку. Чего хочет добиться Вторая? Даже победив несколько раз подряд – давит дальше. Ребята рассказывают, что когда первого игрока вырубают, злой шакал внимательно смотрит на отрубленную харю, с энтузиазмом наклоняя голову в стороны. Только когда Четверка просыпается, Вторая важно возвышается. Каждый невероятный день может быть несколько дерзких выпадов. В этот раз непредсказуемость сказалась на том, что второй порядковый номер решил начать кусаться. Долго не думая, анакимский представитель вцепилась в плечо визави. Оттолкнув спонтанно навалившуюся медвежью тушу, болдырь не стала лезть дальше, ибо в драку вмешались укротители, отгоняя дубинами. — Иди в лазарет, пока не поздно, — прогудел один из них. Вторая положила руку на место укуса и не обнаружила целого куска органики. — Я отведу, — подхватил за руку пострадавшую второй металлический гигант. — Мы не закончили! — взревела шрамированная и получила по кровавому подбородку. — Вы закончили, четвертый порядковый номер, — сурово издал металлический воитель, швырнув в анакимских зевак девчонку. Со психу она втащила мальчишке. В четырех стенах ждет тлен и крах. Четверка чует, как начинается ее спящая истерия. — Чу, начинается, — фыркнула язва, встрепенувшись. Чесотка перебирается с запястья на все тело. Единичный голос становится толпой. Заковыристая арифметическая задачка, которой не хватает переменных, никаких подсказок. Следующее утро будет предыдущим. Игнорирование, избегание, агрессия – не помогают прийти к решению. — Почему ты не используешь зубы в драке?! — тараном неслась метис. Ей, конечно же, восстановили плоть. — Потому что я вообще не хочу с тобой драться, — устало поделилась шрамированная, подняв голову снизу. Она вообще тянулась, чтобы потом выйти на бег с брудовцами. Кихенбанская красавица откровения приняла. Что-то выпалив, с разворота ушатала ногой по кумполу несчастной четверки. Больше трех дланей прошло. Кусаются – отвечает. Бьют – отвечает. Спрашивают – отвечает. Четвертый порядковый номер может отключиться прямо на болдыре. Может в драке просто упасть. Усилия, которые прикладывала Кольрауш, чтобы сразиться, соизмеримы с колоссом в столице Югса. Может выиграть. Может уйти, пока дикое животное не пришло. Может сказать что-то обидное, вытащив хоть что-то из себя. Очухивается после взбучки. Вторая сидит рядом, не смотрит. Конечно, не было никаких стычек, обид, жести и вообще-то все хорошо. Меченая старается удержать голову, пожевывает губу, ибо во рту сухо, с уголка рта стекает то ли слюна, то ли кровь. Метис медленно сместила взгляд с площадки на Четверку, дзынькая монеткой. Легкое касание чужого мизинца не отразилось в сознании потрепанной девчонки. Шальная рука одернулась и вцепилась в пойманную наспех монетку. Четвертый порядковый номер засеменила к играющим анакимцам, не ощущая стоп. Монетка с высочайшим центростремительным ускорением неслась по полу, а затем была раздавлена дланью хозяйки под шипение. В кихенбане, по всей видимости, причинить друг другу кайф – нанести побои, порой несовместимые с жизнью. — Может она, это, тебя хочет? — скрестила руки на груди Коба, отдыхая от забега. — Ээ… — Так обычно же нежатся и подкатывают, не? — Чара висела на шее уставшей Четверки. — Кихенбан больше о том, чтобы брать и не задумываться о последствиях для партнера, мне кажется, — пожала плечами южанка. — Она мне, конечно, нравится, но после такого я бы бросила ее под машину, — пробормотала Кольрауш, пытаясь сбросить с себя прилипчивую сокомандницу. — А ты ей не нравишься, но она бы стянула с тебя шмотки, хи-хи! — Чара спрыгнула, дабы не получить оплеуху. — А что такое машина? — Несчастное дитя, — умиленно протянула вышибала, покачивая головой. — Надеюсь, что ты про меня, — на выдохе проговорила шрамированная, уставившись в пол. — Как ты могла подумать не про себя? — хмыкнула Коба. — Может скажешь ей, что она хорошо выглядит? — Кажется, мне так тридцать раз уже прилетело с ноги… — Так она просто доказывает фрации, что круче, и все, не? — бряцала Чара, изумленно глядя на подруг. — Если бы это было так, она отстала бы от меня на победе десятой. — Тогда она просто ебнутая! Вот и поговорили! — хохотала самая оптимистичная девчушка анакима. Терпеть насилие стало талантом чертвертого порядкового номера. Не вдупляет, как же ей поступать, думать и чувствовать. Все стало непонятным. Дымя в душевой, меченая вспомнила инцидент нескольких дней тому назад. Болдырь полезла к шее, затем снова хотела, ибо реакция на гипер чувствительную зону заинтересовала. Четверка поводила кончиками пальцев по шее, не ощутив чего-то сверхъестественного. Тяжко вздохнула. — Может адреналин там, все такое, — сказала потоку воды Кольрауш. Вместо того, чтобы идти на площадку сразу, меченая пошла в пыльные коридоры, где ранее спокойно разговаривала наедине со странной зверюгой. Там как-то спокойнее. Дзынь-дзынь. Четверка подорвалась. Шкурное чувство напрягло кулаки. Вторая удивленно уставилась на напряженного человека, поджала губы и поспешила убрать дзынькалку в сделанный кем-то кармашек на шортах. Центральское дитя затрясло, когда метис стала подходить. Не спешит. Не хочет напугать. Четверка встала в стойку, приготовилась к драке. Кончик указательного, затем среднего пальца коснулись предплечья игрока анакима. Визави внимательно смотрела на реакцию, ведя пальцы то ближе к плечу, то обратно к запястью. Четвертый порядковый номер изошла мурашками. Не веря, встала спокойно и чуть опустила руку, разжав кулак. К внутренней стороне ладони соскользнули раздражители, пытливо наматывая круги. Шрамированная подняла взгляд на Вторую, а та лишь стыдливо сконцентрировалась на действиях. Мир вращался за кругом в круг. Дернется – исчезнет. Для ашхана язык степняка – иностранный. Как внезапно началось, так и закончилось. Площадка преобразилась в относительно безопасное место. Кихенбанцы не свистят, когда болдырь идет к анакимцам. Полное погружение в процесс обучения игроков. Четверка, уже надрессировавшись, по первой вставала в стойку, а потом отпустило. — Я тебе смотри что принесла, — протягивала кихенбанскому выводку помятую булочку, отдаленно напоминающую цветок. — Это можно есть, мы такое едим в комнатах. — У вас есть комнаты? Что это такое? — недоверчиво спрашивала Вторая, смотря то на раздавленную вкусность, то на неловко улыбающуюся Четверку. — Да, у нас есть личные комнаты. А это, ну, это булочка. — Это… хлеб? — Можно и так сказать… В мгновение ока сладость нагло была выхвачена, и агрессивно поедалась. — Я не буду у тебя ее отбирать, это тебе, — бормотала меченая, ощущая на себе неоднозначный взгляд. Ее будто заживо ели за глазницами. Вторая рычала и подхватывала крошки, пытаясь запихнуть их в рот и проглотить, но в пасть столько не помещалось. Глаза у метиса заблестели, фыркала и не моргала. — Ну, — чесала затылок шрамированная. — По крайней мере, это вкуснее, чем пищевой концентрат. Рык в ответ заставил отойти на пару шагов. Глаза так же зафиксированы на ней. Отвернулась, лишь бы не видеть плотоядные умыслы. — Зачем ты мне это принесла? — влетела Вторая в Четверку, агрессивно прижимаясь, цепляясь руками. Странные объятья. — Э-э, ну, порадовать? Я подумала, что тебе надо это принести, вот, принесла, — торопилась рассказать свою версию меченая. — Это вкусно. Булочка. Вкусная, — уткнулась в затылок метис, вдыхая запах волос, переходя на совсем тихий разговор. — Хорошо, — глупо стояла в загадочных объятьях игрок первой роли. Настолько тактильных знакомых у четвертого порядкового номера еще не было. Будто это космическая случайность породила животное-вундеркинда, не умеющего в социальные взаимодействия. А выглядит оно, между прочим, как человек. Вторая любит глубоко вдыхать и ощущать ведомое лишь ей благовоние. Может на язык взять пару волосинок. Пробовать тыкать пальцем по абсолютно невзрачным точкам на теле. Четверке кажется, что у нее вместо соображалки мед, ибо так часто зарываться носом в макушку, затылок, височную область – преступление против человеческого жития. Несомненно, Вторая прошла все стадии от гнева до принятия случайной связи с анакимским игроком и что это ей интереснее, чем мнимая спокойность кихенбана. Четверка за все это чудесное время прошла все стадии непонимания. Сначала бьют и норовят унизить, а затем исследуют. Хватают за щеки и тянут. Жмут ладони и рассматривают шрамы. Вместо разговоров требуют заткнуться и сидеть у угла в объятьях. Однажды болдырь проверила многострадальные зубы, получив по большому пальцу. Сдерживалась несколько раз, так как зев изучала регулярно. Двенадцать дланей на черти что. Шрамированная запаниковала, когда перед носом возник силуэт жатвенной горячки. Тингар сказал, что она работала, так что все хорошо – малыши готовы к гонке. А в памяти небытие. Ночью меченая нервничала как никогда. Ни уснуть, ни поговорить с голосами. Плохой знак. Банные процедуры, длившиеся несколько часов в температуре планетарного ядра, окончились. Несчастная Четверка закрылась полотенцем, когда в дверь постучались, а затем открыли. Красное пятно. — Какого хера ты тут забыла?! — запищала четвертый порядковый номер, пытаясь проделать дырки ногтями в куске ткани. — Я… — метис приподняла ладошки и постучала пальцами. Опомнилась. Закрыла за собой. Снова встала в позу бедного родственника. — Подарок сделать хочу, — опустила голову. — Ты… Ты как сюда вообще пролезла? — визгливо вопрошала хозяйка комнаты, отступая к спасительному одеялу на кровати. — У вас охраны не много, — зацепила край своей футболки Вторая. — Я запомнила, что у тебя день рождения за день до санхейма. — Тебе надо было тогда прошлой ночью приходить, если тебе важно делать подарок ночью, — ворчала шрамированная, умудряясь закрываться от чужака и укутываться в одеяльце. — Мне же надо играть! — Я просчиталась? — Пиздец как! — Хочу сделать подарок… — Я польщена, что ты хочешь сделать мне подарок, но почему его надо делать ночью? — став призраком темнейшей комнаты, меченая камнем упала на кровать. — Откуда у тебя вообще подарок, если ты из кихенбана? Там вещей личных не бывает. Вместо того, чтобы оправдываться, Вторая тихо подошла к Четверке и положила ладонь на растрепанную влажную макушку. Та подскочила, успев не обронить спонтанную накидку. Иррациональное метание по комнате превратилось в бормотание на отвлеченные темы и проскакивающие недовольства по поводу пребывания в комнате незваного гостя. Между тем Вторую все устраивало, и кровать показалась раем. Выжидая, болдырь изучала, насколько спальное место восхитительно. И верила в дивный момент, когда Четверка перестанет шарахаться из стороны в сторону. Околесицы про смотрителей комнат, штрафы и выкидывание за пределы Анакима волновали мало. А вот когда рука паникерши оказалась в радиусе захвата, метис тут же накинулась на нее, утягивая в горизонтальную позицию. «Все хорошо», говорила она. Скрашивать одиночество, как оказалось, самый искренний подарок, на который способна покалеченная душа. Жизнь – абсолют бетона, с которой не с кем поделиться. Причина, по которой нет желаний или стремления, заключается в том, что меченым засалило пергамент и сказали, мол, у них будет ничего, что они хотят. Все вещи, которые были с тобой с приездом – не имеют значения. Все связи, которые ты приобрел в Зверинце – не имеют значения. Потребность не имеет значения. Ты должен быть рад только от того, что у тебя есть жрать и стенка, чтобы выспаться и разлагаться в гонке. Это то, чему научили. Тепла в фюрском дитя, как в наполнении погоста. Анаким запомнится как мечта. В нем произошло все, что не могло произойти. «Выживи». Чей-то голос шепчет Четверке, что она должна жить. Бежит уже который матч, лишь бы услышать туш. Набат разливается на пятна, пульсирующие для игрока первой роли. Шорох отзывался как силуэт противника среди скал, одиноко стоящих в пустынной местности. Мяч стрекотал и жалил разрядами, норовил отстать от бегущего лидера. Кихенбанцы в этой игре слаженно кроют меченую. С любого камушка может вылезти кто угодно. Тень спасла бегуна. Острая заточка слепила и мозолила глаз. — Нож?! — выкрикнула четвертый порядковый номер. Спящий зверь, запрещенный кодексом, разнес смрад опасности. Табун, несущийся позади, что-то пытался донести своими выкриками, но для Четверки не было ничего, кроме мяча, защищающего ее от точных колющих ударов нарушителя. Стук резонировал с паническими атаками в области сердца. Команда кихенбана старалась оттащить уродливого сокомандника, но великану на это было плевать. Демоны кричали в небо, взывая к противникам. Горн протрубил. Игра приостанавливается. Мячу не хватило пары миллиметров, чтобы лезвие отскочило в сторону. Острота влетела в ребра. Дыши. В прошлых матчах многих покрошило. В команде анакима маленькие детишки. Пока команда клевретов выдвигалась к позиции игроков, кихенбанцы били по рукам, когда кто-то пытался вытащить нож из груди. Перед глазами кружилась на ребре монетка. Вторая ударяет по ней ладонью.