Кузнецы Агонии

1

В прежние времена товарищи-беспризорники частенько компостировали Доброславу мозг несмолкаемым чириканьем о его «удачливости» и «изворотливости»: то он с самой красивой деревенщиной до утра прокувыркается, а через полгодика получит известие о ее брюхатости, то зацапает какую затейливую приблуду, за которую милостивый господин за раз сыпанет годовое жалование, то безразмерную дырень в бочине заткнет смердючей тряпкой и даже хворью никакой на закуску не отоварится. Уже позднее вслед за жирдяем Гарретом он упорхал в Ардегонию, сторговался на нищенское койко-место и принялся раздавать там храпаков на пару с Петей, не думая о грядущих взбучках. Гаррет же шагал дальше и напористее, и, покуда Доброслав отлеживался в спячке и мутузил внутренности ежедневными застольями, он вливался в круги не самые благонравные. Проще говоря, Доброслав и Гаррет трахнули одну распределяющую кобылу, и к Гаррету животина повернулась мордой, а к Доброславу — крупом. Именно такими путями Доброслав оказался намертво привязан к некой Гильдии Наемников, известной также как «Шулт Горхан», которая всесметущей лапой загребла всю его удачу. Ну, хоть на четыре кости не поставила, и тем заслужила тысячу земных поклонов. Поначалу Доброслав, конечно, пытался дурковать да рядиться под слюнтяя, пахоты никогда не нюхавшего, да вот при одном лишь взгляде на ошивающегося подле него кабана вся эта легенда осыпалась пеплом. Делать было нечего, пришлось примотаться к единственному месту, и на «чужих» толстосумов более не заглядываться. Хотя иногда очень хотелось, особенно в те моменты, когда гильдийцы впаривали суммы, вдвое меньше оговоренных. Вот Доброслав по возвращении в Меритер и задумал состряпать объявление, прикрепить в какой-нибудь выпильване да терпеливо выжидать наплыва заказчиков. Да только кто его знает: за эти годы «Шулт Горхан», поди, обшарил каждый закоулок и снарядил на выгул всех своих выкормышей. Со старожилами он так и не спелся, однако давняя дружба с Гарретом держала его на плаву, не давая бултыхнуться в отхожую щель. Но никто не ручался, что даже эти старожилы, нарекшие его «кабановодом», по-прежнему живут и здравствуют, а потому словечко молвить придется за себя самому. И за Милорада заодно — он, конечно, тявка пропащая, но смекалистая, а у Гильдии такие в почете. И Доброславу за рекрутерство авось чего перепадет. Так и срослось, что спозаранку, когда небо только начало наливаться красным, Доброслав, Милорад и Петя уже бодрствовали. Доброслав хрустел яблоками, и хоть сгрыз их уже с приличный десяток, все никак не мог должным образом набить брюхо. Петя добивал огрызки, за что Доброслава в моменте захлестнул стыд: вот он ублюдище, единственного друга потчует хуже портового шпаненка! Однако уже в следующее мгновение он уверил себя, что вечером непременно откормит кабана так, что пузо по земле заволочится. Милорад сидел, скрестив ноги на манер восточного монаха, и стучал деревянной ложкой по опустелой миске — хрен поймешь, где и по чем он разжился уже съеденной кашей и что выискивал на дне. Как бы то ни было, омерзительное стучание таранило уши похлеще любых визгов и писков. — Че тебе все неймется? — таки решился перебить мозгосношающую дробь Доброслав. — А че, завидно? — Милорад с показным усердием долбанул ложкой по несчастной жестянке. — Тож хавать хочется, морда кринарская? — он оттопырил указательный палец, быстро покачал им из стороны в сторону и при этом как бы обиженно отвернулся, полуприкрывая глаза. — Нетушки! И так — хуясе оглобля, отожрался побаще хряка своего! Еще и люд честной до ниточки обобрать хочешь… — Заткнись, — Доброслав машинально потянулся к ножнам. — Просто захлопни рыло, и никто тебя обирать не будет. — Че, рискнуть хошь? — Милорад вызывающе вскинул подбородок. — Не советую, ой как не советую. Лучше котелок свой варить заставь, и не придется впредь этим говном давиться. Доброслав поднялся и уверенной походкой направился к говоруну. Нож уже лежал в ладони. Он не хотел убивать — так, просто шугануть, чтоб неповадно было. Доброслав нагнулся и прицелился Милораду в грудь, но тот увернулся, и клинок скрестился с чужим металлом. Вот же гнида пронырливая! Когда успел? Еще и миску как-то отбросил… Милорад что есть дури ухватился за перемотанную руку. Под кожей будто раздвинулись чресла сотни тараканих, а их отпрыски задрыгались туда-сюда, выгрызая путь наружу. Доброслав крепко сомкнул челюсти. — Не-не-не, — прошипел Милорад, — я так не играю. Доброслав вырвал руку и тут же ногой заехал мародеру в плечо — все равно никакая блескучка не прорвет металлическую набойку сапога. На сей раз Милорад сманеврировать не успел. Петя, подбежавший вплотную, подпер бивнями Милорадову спину. — Если мы щас друг дружку на шампуры понакалываем, — Доброслав наклонился еще ниже, равняясь с Милорадом глазами, — каюк тебе от твоего хромоножки. — Уверен? — лицо Милорада исказилось гаденькой ухмылкой, рука его метнулась вперед, кинжал прильнул вплотную к паху. — Если кому и «каюк», то только твоим бубенцам! Говорю ж, котелок раскочегаривать надо, а не… эт самое. Дурака валять. Доброслав скрипнул зубами и метнул взгляд на Петю. — Сучара ты, мародер, — прошептал, понимая, что дело дрянное и надо бы как-то соскакивать. — Давай так сделаем. Ты не делаешь мне мозги и оставляешь в покое мои яйца, а я… — он нахально улыбнулся, — я утихомирю Петю. Чуешь, какой он злющий и голодный? Для животины, тем более дикой, сочетание страшное… Милорад обескураженно поднял руки в примирительном жесте, и Доброслав направился в противоположный угол чердака. Все-таки не напрасно приграничные градоначальники хаяли мародеров на чем свет стоит и все твердили, что этих отбросов не берет никакая дипломатия. Спать хотелось до одурения: суставы ломило, особенно туго приходилось коленям и спине, в глаза будто щедро сыпанули песка. Ясен хрен, виноват в этом был никто иной, как Милорад. После вчерашнего траходрома он, вместо того чтобы отрубиться и прохрапеть до полудня, слинял в ночь и явился под утро, на удивление бодрый, гремящий этой сраной миской. Наверняка всю ночь прочесал по крышам, потом подрезал у зазевавшегося здешнего сумку и был таков. И предлагал, конечно, просадить добычу, но Доброслав послал его куда подальше. Теперь же этот нашпигованный бодрянкой урод грозился отхватить ему самое дорогое. Совсем страх потерял. — Ладно, — Доброслав присел на мешок. — Кончаем этот театр. Поведай лучше, в какую запутку ты опять влип. А то подранный весь, как кошак по весне, — он уже давно просек, что если дать мародеру растрындеться, тот вмиг забудет все обиды и перестроится на самозабвенное словоблудие. — Мало ли за мной щас явятся, скажут за проебы твои отвечать. Так хоть смыться успею. Милорад, не меняя позы, ловко вскинул кинжал и всадил в ножны одним движением. — А, это… — он снова ухмыльнулся. — Мужичье недалече грызлось. Я им помог прийти к… этому… замудренное такое словцо. Консенсусу, во! — Ага, расскажи. Прям врукопашную пошел что ль? — А че не так-то? — Милорад возмущенно развел руки. — Сперва я им по старинке накостылять пытался, а они бучу подняли! Пришлось все добро припрятать… и с кулаками наголо, как батя назидал. — И обоих завалил? Да ну нахер. — Будешь выламываться — взаправду яйца отчикаю. Я тут, эт самое, понимаешь… душу изливаю, а ты зубья скалишь, что волчара гунявый. Вот кто тебя этому научил, а? Башковитым ж хлопцем был, а сегодня че-то… говнецо в тебе разбурлилось. Доброслав не собирался перед ним распинаться: сам потом прочухает и про Гильдию, и про Гаррета, и про цепь, которая скует их воедино. — Пошли. Вшивый долго ждать не будет. — Кто-кто? Доброслав прекрасно помнил, как на днях Милорад точно так же скорчил беспамятство при упоминании Вши. Видать, просьба свернуть балаган прожужжала мимо его ушей. Что ж, пусть тогда разгребает. — Батя твой. — Ах ты паскуда! — взверещал Милорад, и кинжал его приземлился меж досок, рукоять опасно затряслась. — Понял, урод? Еще раз про батьку вякнешь — такая штуковина тебе кадык вырежет! — Угрозы от человека, который калеки ссытся, — это, конечно, хохма, — Доброслав выдернул кинжал, бросил его обратно Милораду. — Давай, подымай жопу. Для тебя тоже забава найдется. — Эт какая же? — По первому зову будешь купцов резать да золотые за это грести. Тебе понравится. Милорад раздосадованно рыкнул и, напоследок шандарахнув кулаком по миске, поднялся. Спуск с чердака выдался громким, да до такой степени, что стороннему уху могло почудиться, будто наверху поселился целый воинский отряд, намедни нализавшийся огненного и гурьбой покатившийся по лестнице. Милорад грохотал сапогами по скрипучим ступеням, Доброслав шел за ним, разглядывая поблескивающее на черных паклях спутника кожное сало, а Петя, задористо хрюкая, будто затеял какую игру — скакал, налегая всем весом, и дерево под копытами немилостиво прогибалось, грозя вот-вот разломиться. Не успевший прогреться воздух освежил помятые лица и мокрый пятак. Троица прошла чуть дальше, мимо одинаковых каменных домов, и Доброслав остановился, давая глазам привыкнуть к суете. В такую рань обычно и петухи еще дремлют, а тут люд уже пошел вразнос. В очередной раз он убедился, что Меритер — одна здоровенная помойная яма, в которую горазды и объедки с треснувшей мебелью понакидать, и говно вылить, и радушно взблевнуть: на одном фасаде мирнехонько соседствовали вычурная резьба по камню, изображающая грозного вида мужиков верхом на конях, и невнятная мазня углем — проделка местных шалопаев. И чем дальше они брели, тем нахрапистее вонзался в ноздри меритерский душок, который здешние по непонятной прихоти богов давно приняли как родной. Это ж надо было додуматься урвать тут ночлег! Повсеместно, в переулках, незатворенных дверях да незадернутых окнах, маячили просоленные жизнью рожи, готовые забодать каждого, кто задержит взгляд — такие же горемычные и одутловатые, как их «Козленок». Недаром жались лоб ко лбу, словно побитые кутята: разойдутся — задубеют к вечеру, и некому будет лить слезы и марать руки похоронной возней. Хотя, чего греха таить, допрежь Доброслав собрал такую же стайку малолетнего отребья, и точно так же они топтались подле друг дружки, страшась стражнической кары и голодной смерти. Вошь, едва различимый в толпе, стоял здесь же, притулившись к стене, теперь заместо сухарей он усердно грыз морковь. Заприметив троицу, он приосанился и зазывающе махнул рукой. Даже не скукожился. Похвально. Таки доходчиво от Милорада прилетело. — Скорее! Скорее! — горячо зашептал Вошь, хватая Доброслава за плечо. — Он будет ждать лишь до полудня! — До полудня мы ему поперек горла встать успеем, — ответил Доброслав, спихивая Вшиную культяпку. — Ничего, если этот, — он мельком взглянул на Милорада, — со мной пойдет? Гаррету он понравится. — Д-да все равно. Хоть целый табун за собой тащи. К-кто господину глаза мозолить будет — все-е-ех вышвырнут! — Отлично. Тогда веди. И они пустились в путь, теперь уже вчетвером. Доброславу было начхать, в каком направлении они шагают, не дерзнул ли Вошь заманить их в ловушку, что творилось кругом и сможет ли он наутро прийти в себя после славной попойки, которой незыблемо завершалась каждая встреча с Гарретом. Даже на Милорада, разболтавшего Вшу так, что тот захлебнулся гусиным гоготом, он не обращал внимания. Как и на самого Вшу. И даже на Петю, что послушно семенил рядом и то и дело путался под ногами. В груди что-то невнятно дрогнуло, обросло мелкими колючками и устремилось в плечо тупой болью. Доброслав слыхал от дедков одну мудрость: как только сердце не просто щемит, а в руку хреначит — считай, кончена пляска, начинай себе холмик поуютней присматривать. Но подыхать на третьем десятке лет он не собирался, тем более в окружении одних из самых конченных людей, что ему довелось повстречать. — Эй, рожа, — окликнул его Милорад, запихнувший руки в карманы и оттого еще более походивший на малолетнего оборванца, — че угрюмый такой? Смотри, че мне твой Плюгавый подогнал! — он высунул ладонь из кармана и завращал в ней апельсин. — Он Вшивый, а не Плюгавый. — Ты вот сюды глянь, — Милорад пихнул пахучий апельсин прямо Доброславу под нос. — Жрал такое, скажи? — Да. Кислятина, все болячки во рту пожег. — А я нет. И во рту у меня болячки не плодятся. Потому что мисвак жевать надо. И по зубьям им возюкать. — Плевал я на твой мисвак. — Вот и зря! — Милорад уже вонзил ноготь в кожуру и принялся ее отдирать, не волнуясь о том, что сок брызжет на рубаху и оседает на пальцах липкой пленкой. — Ай, сука! — выкрикнул, отнимая руку от растерзанного фрукта — как видно, сок зарядил под ноготь, в самое мясо. Но посягательство на нежную кожу не сбило боевой настрой мародера, напротив, лишь пуще его раззадорило. Милорад, не сбавляя ходу, перебросил апельсин в обрызганную ладонь и вновь с остервенением в него вцепился. Ошметки кожуры разлетелись по сторонам, подобно перьям драчливых петухов на Феонисовой ярмарке. — Э, свинья, — возмутился один из прохожих в забавной полосатой шляпе, — а ну-ка убирай! — Геть отседова! — огрызнулся Милорад, угрожающе запрокидывая занятую апельсином руку. Доброслав злобно зыркнул на мародера. Веритас его дери, опять в самую жопу полез! Удивительно, что за такие выкрутасы ему до сих пор не укоротили язык. Ну, хоть в «Шулте», если повезет, мозги вправят, а пока придется выкручиваться самому. С этой мыслью Доброслав спешно цапнул мародера за локоть и притянул к себе, едва не приложившись губой о его лоб. — Хватит, — сказал, не повышая голоса. — Хочешь всю ночь в темнице проболтаться? Милорад энергично заелозил, пытался даже куснуть Доброслава, но лишь щелкнул челюстями мимо шеи. По итогу он все же вырвался, стоило Доброславу ослабить хватку, но на вид присмирел: сощуренные глаза разумно округлились, разинутый рот закрылся, губы выпрямились. Вошь же, почуяв неладное, втянул голову в плечи и пискляво пробормотал: — Г-господа… Не надо… мы же… — Ты мне рот не затыкай, — Милорад обернулся, и если бы взгляд взаправду мог пронзать, то Вошь вмиг бы пал изрешеченным подле его ног. Доброслав хватанул Милорада за плечо, хорошенько тряхнул и прошипел ему в ухо: — Я за тебя головой отвечать не буду. Хочешь жопу в темнице студить — да на здоровье, но меня в это не втягивай. Милорад уже открывал рот, но Петя встал в стойку, и мародер сразу прикусил язык. Вошь облегченно вздохнул и вновь засуетился, размахивая руками. — Пойдемте уж… П-пойдемте скорее… Не приведут боги, господин решит, что не п-придете… Он ждать не любит… Они пошли дальше, оставив шляпоносца молча сокрушаться над замусоренной мостовой. Милорад жадно вгрызся в расколупанную мякоть и, оттяпав кусок, задвигал челюстью. — Ну, знаешь, не такая уж и кислятина… Увлекшийся разглядыванием угольных корябин на каменных стенах, Доброслав пропустил его слова мимо ушей. В этой части столицы чуть ли не каждое здание было помечено, ровно ярмарочная скотина, а по соседству с этой мазней коренились себе позолоченные горшки, засаженные деревцами, мелкими да разлапистыми, едва ли достающими Доброславу до пояса, однако ж ухоженными. Занятное зрелище, спору нет. — Где это мы? — спросил Доброслав у Вши, не отрывая взгляда от переливающихся на солнце горшков. — О-о… Это же Гончарный переулок! Г-гордость всей Ардегонии! — тот аж подпрыгнул. Вошь в своей вякающе-лопочущей манере продолжил толкать телегу про здешних умельцев, про всякие там ардегонийские традиции и про то, что, мол, где-где, а тут руки у людей золотые, только Доброслав уже не слушал — бредни бреднями, лишь бы языком почесать. Он-то про ардегонийских гончаров ничего не слыхал, зато про их геройства в делах любовных был осведомлен доподлинно: трахались они направо и налево, охотнее прочих ящиками скупали «Конскую прыть», а на старости лет, одряхлевшие да оплешивевшие, все равно ублажали молоденьких красоток. А вот именитым кринарским гончарам, сказать по правде, он равных не сыскал бы ни среди соседей, ни среди смуглолицых кветиарцев. — А это че за каракули? — кивнул он подбородком на стену. — Писарей, что ль, поразвели? — Не-е-е, это не писари… Это дрянь мелкая балуется, — Вошь скривился. — Задумали, п-понимаешь… Шайки, налеты, грабежи… У них тут це-е-елая грамота! — Ага, — Милорад, не переставая выковыривать мякоть из-под остатков кожуры, поднял голову, — Знаешь, как у шавок. Поссал, и уже хозяин. Вошь понизил голос: — Псы умные хотя бы, охотятся, бегают… А эти т-тупые. Им ча-а-асто прилетает. Торгаши их гоняют, стража так ващ-ще… А еж-жели какой ихний главарь увидит, что метят не там… так и ухо могут оттяпать. По итогу дорога вывела к району, что прятался за скромной деревянной церковью Святой Мары. Петя впопыхах метнулся на запах пряностей, Доброслав же остановился на полшага и поневоле отметил, что еще пять-шесть зим назад эти булыжники топтали только тощие нищуки с подбитыми глазами, ныне же — благодарствуй императору Леонардию-Феррану Монтелану. И улицы все по одному лишь мановению его руки загорелись пылающими факелами, и вода теперь текла не вровень с подошвой, а под мостовой, в новопрорытом канале — Доброслав, конечно, канала этого не видывал и даже прикинуть не мог, как это диво должно выглядеть, но о монтелановской чудинке, надиктовавшей ему перелопатить весь город с оглядкою на самые свежие ухищрения, был наслышан. У дверей трактира верзила, матерясь, шел напролом с охапкой соломы и лупил оторопевших мужичков по костлявым задницам. Под наглухо запертыми ставнями высоченного постоялого дома уже крутились флейтисты, пробующие на зуб ранних постояльцев; въедающийся в уши свист перебивался то визгом целой оравы детворы, то грозными окриками того самого трактирного верзилы. Когда-то в юности Доброслав удрал сюда, обчистив сумку одного задремавшего пузача, и поутру вернулся полунагой, зато расцелованный от макушки до пят. В те времена срамопродавок здесь водилось больше, чем на Феонисовой, и хер за гланды загнать они соглашались за смешную по нынешним меркам медяшку. В целом райончик выглядел тоскливо и коварно — того гляди, из-за темного угла выскочит кто недобрый и освежует как закланного теленка. Теперь же все переменилось до неузнаваемости. Заведение, известное ранее как логово одной из многочисленных разбойничьих шаек, сменил двухъярусный домище, наклеенная на его торец мозаика блистала на солнце, переливаясь всеми оттенками радуги, а вдоль карниза зевали оленьи головы из литой бронзы. Там, где прежде мужики, отстаивая очередь к колодцу, до носового багрянца отхреначивали друг друга ведрами и кулаками, воссияла булочная с обведенными синим волоковыми окнами. По слухам, расползшимся даже по Кринару, внутри подавали теплый цикорий — Доброслав цикория никогда не пил, все-таки тянуло его больше к хмельному да огненному, но о монтелановских пристрастиях к забугорщине не слыхал только тот, кто до сих пор ютится в мамкином чреве. Стало быть, император не такой уж и скупец, каким его рисуют за бугром, коль даже здесь пошуршал манжетами — или как тут властьимущие выхорашиваются, — пристроил распутниц и притом старый булыжник разворотил. Правда, вспоминая обитель «Козлят», хотелось только ткнуть Леонардия-Феррана мордой в этот кусман на городской карте, дабы там тоже красоту навел. Доброслав заливистым свистом подозвал Петю. Кабан стремительно выскочил из-за поворота, слету подцепил бивнем котел, с громогласным хрюком шваркнул его о борт незапряженной деревянной колымаги и, не обратив внимания на взвизгнувшую припудренную мамзель, припустил к хозяину. Милорад притулился боком к колонне. Зубами он держал булькающую трубку, в ладони подбрасывал багровое яблоко — ловил, прикусывая мундштук, и снова швырял. Дым плотно оседал на его плечах, подобно мантии. Приглашающего маха рукой хватило, чтобы Милорад оторвался от колонны и закинул многострадальное яблоко в карман. Вошь трусил слева от Доброслава, доедая морковный огрызок. Пережевав «жопку», он скорчился и поспешил отплеваться. Оно и ясно! Каждому кринарцу известно, что здешние огородники не жалуют конского навоза, зато в фаворе у них держатся жабье семя да хорьковая желчь. Худшее же безобразие творят они с бахчей: сперва ножичком дырку прорежут, малую нужду прямо в полость справят, а после вдавят назад вырезанный ломоть — и готово, вкушайте, господа, свежачок только с грядки. Наконец, перед ними предстал «На Изломе». Фронтон его блестел, недавно покрытый лаком, яшмовая облицовка слепила рыжим огнем. На карнизе мостились позолоченные змеельвы: один поднимал кубок, второй держал над головою канфар с водопадом умело выточенных виноградных кистей. За высокими стрельчатыми окнами виднелись очертания лихо пляшущего огня, затененного абажурами, широкое крыльцо окаймляла латунная решетка. Выжженные на наддверной деревяшке вензеля «И» переплетались с «З» и перетекали в трудночитаемую тарабарщину. По указке Вши они свернули за угол. Как раз там, меж камнями стены, затесалась низкая дубовая дверь с заломленной набок перекладиной из потемневшего железа. Под выступом кровли дремал бородатый стражник, едва не прозевавший приближенцев. Вошь крадучись подошел к нему и пропищал: — Л-люди… к господину. Стражник враз выпрямился, переводя подозрительный взгляд на Петю, но Доброслав уже разжал его кулак и сунул в раскрывшуюся ладонь серебряник. Бородач молча запрятал монеты в набедренную сумку и вполголоса пробурчал: — Ежели кабан набедокурит — убирать будете вы. Я не при делах. Вошь нагнулся, стянул с шеи цепочку, расщелкнул одно из звеньев, и в руках его коротко свернул серебряный ключик, отперший дверь. Четверка прошла внутрь. Прорезающие дерево канделябры, витыми шейками загнутые под самый потолок, пылали во всю мощь, и оттого по обтянутым красным шелком стенам ползли тени. Чуть выше, вторя бурлению в недрах Доброславова желудка, тихо зазвенел колокольчик — то тянули в ложе очередную общипанную блядь. По обе стороны тянулись тяжелые дубовые панели, в которые вколотили двойные крючья: верхний — для шляп, другой, пониже локтя, — для кафтанов, плащей и меховых накидок. Под подошвой мягко шелестел ковер с примятым ворсом. Когда-то он, верно, был пушист и мягок, теперь же испещрился грязными следами подошв. Доброслав огляделся. Петя с интересом поддел рылом грязный ковер. Милорад выпустил изо рта последнее колечко дыма и аккуратно затушил трубку, яблоко же перекочевало за пазуху; засохший апельсиновый сок сиял на доселе вычищенной черной рубахе. Вошь уже шмыгнул вверх по лестнице, плотно застеленной красными коврами. — Слуш, а много твой толстосум отстегивает? — проводив Вшу взглядом, Милорад уставился на Доброслава. — Ты гляди, я за мелочевку в батраки не пойду. — И почему ж тогда сюда поперся? — Так а че еще делать? С тобой хоть весело, да и монета на дороге не валяется. — Шлюхам сказочки сказывать. Вот в этом ты мастак. — Много ты знаешь, умник, — прошипел Милорад и, щелкнув двумя пальцами по кадыку, устремился вслед за провожатым. Доброслав хлопнул по бедру, привлекая внимание Пети, и вместе они направились за мародером. Чем выше поднималась лестница, тем жарче пекли канделябры, однако стоило добраться до развилки — коридоров, ведущих налево и направо, — как все это слепящее буйство затухло. Лишь две восковые кляксы на резных столешницах шипели хилым огнем. У дверей уже копошился Вошь, что-то резво объясняющий стражу. Тот, подперев косяк плечом и придерживая у колена меч-полуторник, с любопытством разглядывал гостей. Подлатанный плащ на нем бесхозно висел, скулы заострились, а глаза провалились, так что Доброслав сперва и не признал в этом упитанном когда-то громиле старого знакомца. Кречет. Сколько лет прошло… Породнило их не столько приспешничество «Шулту», сколько баня, которую любой человек в трезвом уме помянул бы словом «яма». Дело обстояло меж седых хребтов на границе Ардегонии и Мародерских земель. Гильдия смело обозвала Доброслава с Кречетом верхолазами, навесила на сапоги железные кошки, за пояса заткнула по ледорубу и погнала за степняками. Той ночью вьюга лютовала особенно рьяно, подошвы примерзали к насту, а брошенные внизу кони поди уж издохли. Только когда рассвет начал заниматься, они, промерзшие до костей, набрели на копанку, побросали туда впопыхах собранный валежник и вскипятили камни. Тут-то и пригодился ублюдочный котел, что на полдороги они подумывали бросить прямо в сугроб. Камнями теми потом ступни отогревали, икры массировали, бока парили, а на груду ветвей плеснули три глотка огняка и подпалили из огнива… — Гляди-ка, кто явился, — протянул Кречет, прищурившись. — Добрик-кабановод! Я-то думал, ты сдох. — Позволят боги — не сдохнешь раньше меня, — с сомнением в голосе ответил Доброслав. — Раньше, помнится, всякая баба твоим сиськам завидовала, а сейчас… — Чахну, чего поделаешь, — Кречет почесал щетинистый подбородок, — но забывать нельзя, чья ладонь кормит. Вот и сторожу. — До сих пор «Шулту» служишь? — А куда деваться? — Кречет развел руками. — Ты, гляжу, новую кровь притащил, — он вскользь глянул на Милорада. — Отлично. Свободных рук-то сейчас ой как не хватает… — Ага. Поверь, этот обалдуй больше людей перерезал, чем все гильдейские вместе взятые, — едва слова слетели с языка Доброслава, как Милорад одобрительно усмехнулся. Доброслав остановился у порога, ногой придержав Петю, и положил руку Милораду на плечо. — Обожди здесь. Парой слов перекинемся — и вернусь. — Слышь, суслик, — злобно ответил тот, — меня такое положение не устраивает. Хочешь мне косточки перемыть? Да пожалуйста, только глаза не пучь, когда тебя отсюда взашей погонят. — Че? — Расхерачу я тут все, вот че. И Плюгавого твоего укокошу. И до приданого твоего, — он зыркнул вниз, на его пах, — доберусь. И свинтус твой впридачу на шашлык пойдет. Я знаю. Все знаю. Хочешь меня к колышку примотать? Размечтался! Либо выкладываете, чем купить вздумали, либо… ну, готовься к встрече с пращурами. У Доброслава аж заболели скулы, до того сильно он сжал челюсти. И что, спрашивается, делать? С кулаками бросаться — так Петя вмешается, грянет поножовщина, и Кречет с Вошью мигом настучат Гаррету, что привел Добрик не рекрута, а смутьянствующую сволочь, с коей и сам справиться не в силах. А коль так — всей этой затее конец. В тишине явственно проступило частое-частое биение в висках. — Ладно, — выдохнул Доброслав. — Ладно, сука. Лезь. Только чур язык за зубами держать. Гаррет твои выкидоны терпеть не станет. Договорились? Милорад медленно кивнул, однако самодовольная ухмылка так и не стерлась с лица. — Договорились. — То-то, — проворчал Доброслав и, резко развернувшись к Кречету, бросил: — Открывай. Кречет пожал плечами, толкнул дверь, и та беззвучно отворилась. Чуялось Доброславу, что разговор предстоит тягомотный и не самый приятный: все, что можно было прощелкать, он прощелкал, еще и приволок какого-то накуренного остряка, как будто издеваться удумал. Вообще, он не удивится, если за то время, что он проторчал в Ваклае, гильдейские списали его со счетов и нарекли редкостным негодяем, достойным лишь трех сотен плетей и четвертования под занавес. Однако в следующий миг его охватила уверенность, что все будет нормально, а если и не будет, то все устаканится. В конце концов, Гаррета всегда можно уважить пойлом позабористее и историей поскабрезнее. А уж Гаррет покрутится где надо, и на кого надо надавит. Доброслав глубоко втянул воздух и перешагнул через порог. Петя, фыркнув, последовал за ним. Милорад остался у двери. Комнатенку обставили как полагается. К стенам приколотили светлую ткань, расшитую золоченой нитью; посредине боковой красовался широкий камин, изливающийся таким удушающим жаром, что Доброслав вмиг пропотел. На столе грудами лежали свитки, маняще притулился графин с вином, поблескивали изображающие пышногрудых красавиц статуэтки, инкрустированные драгоценными камнями шкатулки и прочие прелести сытой жизни. А за столом, в обитом бархатом кресле, расселся сам Гаррет. Что ж, бывай, старина Гаррет Безродный и Безземельный, и да здравствует дорогоуважаемый Гаррет из Меритера, верный муж особы голубых кровей и содержатель целого борделя. Лицо его расплылось, вросло в плечи, ко второму подбородку, казалось, прирос третий, да и четвертый уж был на подходе. В руке он покручивал тяжелый кубок. Возле его кресла крутилась девица в нескромном одеянии. Гаррет, не глядя на нее, махнул рукой, та надула губы и шмыгнула в боковую дверцу, бросив на вошедших колкий взгляд. — До-о-обрик, — раскатистым голосом поприветствовал Гаррет. — Кто бы мог подумать, что тебя вновь сюда занесет? А ты, глянь-ка, еще и… попутчиков насобирал. Петю, вижу, еще пуще раскормил, — он кивнул на кабана. — Да вот кто только его сюда впустил? Но это ладно, зверь дело известное. А это кто такой? — он уставился на Милорада. Даже не оборачиваясь, Доброслав почувствовал, как Милорад за его спиной замер в настороженной позе, в любой миг готовой сделаться боевой стойкой. Шагнул вперед, заслоняя собой мародера лишь отчасти, чтобы он оставался в поле зрения Гаррета. — Здравствуй, Гаррет. Сам знаешь, я на месте сидеть не любитель, — он указал на Милорада. — Это Милорад, уроженец Мародерских земель, лучший стрелок, какого я видывал на своем веку. Рекрутом его не назовешь, дисциплины в нем, считай, ни на медяк, но кой-чего может. В врачевании что-то да смыслит, брешет без заиканий, глотки режет на раз-два. Я, можно сказать, руку за него на отсечение кладу. Подумал, тебе в нынешних делах такой человек службу-то сослужит. Вон Кречету, смотрю, совсем уж хреново сделалось. Гаррет медленно отхлебнул из кубка, взгляд его не отрывался от Милорада. Доброслав не видел, но был уверен, что тот, в свою очередь, глазел в ответ с наглейшим любопытством. Право слово, точно не важного господина разглядывал, а диковинную тварь в зверинце. — Да ты что? — Гаррет состроил удивленную гримасу. — Ишь какую буйную кровушку подцепил! И решимости у тебя, Добрик, хоть отбавляй. Таких-то, да за пазуху к добрым людям… Ну-ну. И сколько же сей… решительный муж… за свои уменья запрашивает? Золота? Земель? Или он брат вольный, лишь бы погулять да в тепле отоспаться? Не дожидаясь кивка или хотя бы взгляда Доброслава, Милорад прочистил горло и окончательно переступил порог. Затворив дверь, встал вполоборота, упер руки в боки и растянул губы в широкой бесстыжей улыбке. — Это, милгосподин, смотря какая задача подворачивается, — звонко отчеканил он. — Иной раз доброе слово за харчи да ночлег сойдет. Бывало, канеш, и так трудился. А че оставалось? А иной раз… — он многозначительно похлопал ладонью по ножнам с высовывающейся из них рукоятью кинжала, — иной раз цена другая. Не то чтоб я золота прям так жаждал, нет. А чтоб, понимаешь, не обидно было. Я ж человек простой. А насчет Добрика твоего, — он мотнул головой в сторону Доброслава, — так он мне уж как брат родной стался, мы друг дружке жизнями обязаны, чесслово. Где он, там и я. Доброслав едва удержался, чтоб не треснуться лбом о стену. Вот он дурень-то! Теперь Гаррет будет думать, что они с этим оборванцем заодно, что у них есть какой-то там общий интерес или, что еще хуже, общий план. А план-то был один: пристроить выжигу из чувства долга и надежды на достойное вознаграждение. Еще и «Добриком» его кличет, совсем распоясался, щен. Гаррет поставил кубок на стол. — Замечательно. Очень трогательно. Только вот, Добрик, беда в чем, — он откинулся в кресле. — Письмо твое я получил. Ждал тебя одного. Ждал, чтобы обсудить, как тебя взад вернуть да с делами бородатыми разобраться. А ты являешься с… вот этим вот чудом природы. Ты что, думал, я тут труппу театральную собираю? — А мне показалось, вы тут самый настоящий театр и содержите, — вклинился Милорад раньше, чем Доброслав успел переварить сказанное — этот мародер что, еще и мысли читает? — И играете в больших дядек. Этакая пьеса «Сытый барин»… Гаррет медленно поднялся из-за стола, по стене растянулась громадная тень. — Весело с тобой… Милорад, — тихо произнес он бесцветным голосом, — но это не отменяет твоей глупости. Обычно у нас таких с порога четвертуют. Но Добрик… — он перевел взгляд на Доброслава, — Добрик за тебя руку кладет, слышал? А Добрик, в отличии от тебя, очень и очень умен. Значит, все-таки есть в тебе что-то, чего «сытый барин» разглядеть не может, — он обошел стол, тяжело ступая по ковру. — Хорошо. Раз уж ты такой театрал, поиграем. Дам-ка тебе задачку. Милорад опустил руки и вперился в Гаррета взглядом исподлобья. — Есть тут один мелкий управитель из квартала Серебряных Факелов, — продолжил Гаррет. — И чудак этот должен «Шулту». Долг-то небольшой, да вот принципы, Милорад… О принципы ноги вытирать не стоит. Трогать его нельзя, у него покровитель в городской управе. Но деньги нужны. Через три дня они должны быть у меня на столе. Запомни: не убивать, не калечить до полусмерти и не поднимать шум. — И че, просто попросить? — ехидно спросил Милорад. — Попросить уже пробовали. Не помогает. Сообрази чего-нибудь, не зря ж тут Добрик за тебя распинался. Справишься? — Спрашиваешь еще. — Отлично, тогда держи, — Гаррет протянул ему свернутый в трубочку свиток, перемотанный тонкой веревкой, — карта города. Мелкая, но уж какая есть. Нужный дом обведен углем. Милорад шустро перехватил свиток, пихнул за пояс. — Ну все, дядь, — правую руку он приложил к груди, левую отвел в сторону и низко поклонился, — век твоей доброты не забуду. — Стой, — Гаррет поднял ладонь. — Добрик, присядь-ка, чего как неродной? — он плавно махнул рукой в сторону кресла, стоящего напротив стола, сам же вернулся на насиженное место. — И ты, Милорад, не боись. Подходи поближе. Доброслав последовал приглашению, опустившись в кресло. Милорад же встал рядом. — А если что пойдет не так? — Доброслав вальяжно закинул руку на подлокотник, крепко его стискивая. — Ты ж знаешь этих мародеров. — Тогда это твои проблемы, Добрик, — Гаррет отхлебнул вина, закрывая глаза. — Ты за него ручался — значит, будешь отвечать. — Ну и хуйня, — Доброслав резко щелкнул пальцами по подлокотнику. — Я ж не нянька его, чтоб хвостом за ним бегать. Сказал же: дисциплины в нем ни на медяк. Ушатает все к херам, а мне расхлебывать? — Не кисни, Добрик, — фыркнул Милорад у него за спиной. — Я ж не тупой. Все будет чисто. — Молчи, говноед, — бросил Доброслав через плечо. — Ты вообще в сторонке стоять и помалкивать должен, — он снова повернулся к Гаррету. — И что потом? Если, паче чаяния, не накосячит? — Потом, — Гаррет поставил кубок, — будет второе задание. Более… личное. Кое-что потребуется достать у одного человека. Никакой кровищи! Просто спереть. Безделушку мелкую, но дорогую. Если и с этим управится… тогда, может, найдем ему местечко. И тебе, Добрик, денюжка перепадет. — А у кого воровать? — невзирая на угрозы Доброслава, подал голос Милорад. — Узнаешь. Сначала докажи, что головой умеешь работать. Теперь — свободен. Через три дня жду отчет. А ты, Добрик, останься-ка. Милорад кивнул, бросил последний жадный взгляд на яства на столе, крутанулся на каблуке и вышел, громко хлопнув дверью. Петя устроился у камина, завалившись набок, и довольно засопел. Гаррет откинулся в кресле, взял кубок, покрутил его в толстых пальцах. — Ну, старина. Объяснись. Кого ты мне приволок? И зачем он тебе, спрашивается, сдался? Доброслав с силой выдохнул. — Честно? Сам до конца не въезжаю. Он как лишай какой. Но соображалка у него, надо признать, рабочая. Я подумал, а вдруг для каких-то дел… какими наши паиньки брезговать будут, он как раз в пору? — Ладно. Поверю. На время. Но запомни: если он накосячит, выгребать будете вместе. И, Добрик… — он отставил кубок. — Сам-то ты как? С «Шултом» окончательно решил? Доброслав отвернулся, уставился на языки пламени в камине. — Да что я, на хрен, могу решать? Я ж на крючке. Или тут батрачить придется, или в петле висеть. Я свой выбор сделал. — Ну что ж. В таком случае, добро пожаловать обратно. За окном уже вовсю палило солнце, и где-то в лабиринте меритерских переулков шастал Милорад — ох, не сносить же головы тому должничку, коли мародеру втемяшится идея позаковыристее. Доброслав же, отдавая дань давним связям, сидел в этой душной комнатенке, чувствуя, как холодная цепь защелкивается у него на шее. Привычно. Только на сей раз к ней прицепилось новое звено, непредсказуемое, бойкое, вечно норовящее отвалиться и вляпаться в какую-нибудь немыслимую историю. И звалось это звено Милорадом. Путаные невеселые мысли полезли в голову сами собой. Аарон. Вот ведь гад, сорвался-таки с крючка да удрал к своей милой Нельде, которая, если не окажется дурой, сама затащит его куда нужно. А если окажется? «Шулт» уж наверняка проведал, у них уши везде, и теперь ищи-свищи. А кого искать-то, если Аарон смылся? Крайнего. Им, как назло, частенько оказывался Доброслав. Хорошо еще, что Гаррет сегодня, кажется, в хорошем расположении духа: не бубнит за жизнь никчемную, не косится как на врага всея Империи, разбавляет унылый междусобойчик вином. Может, про Аарона еще не слыхал. Или слыхал, да виду не подает. И этот мародер… Нет, юлить ему сейчас — себе дороже. Раз уж его хромоногий ошивается где-то поблизости, то Милораду деваться некуда. Прижмется к «Шулту», дабы со своим старым знакомцем поквитаться. А дальше пусть делает что хочет. Все равно ноги далеко не унесут: каким бы сноровистым лазутчиком он не был, а против целой Гильдии не попрет. Доброслав подался вперед, упер локти в колени. — И да, пока не забыл. Вшивый ляпнул про какого-то «хромого», что к тебе на огонек захаживает. Выкладывай, кто такой? А то вдруг ты себе нового потешного уродца нашел, а этот, проверенный, — он ткнул большим пальцем себе в грудь, — тебе больше ни к чему. Гаррет нахмурился, взгляд его сделался отстраненным. — Хромой-хромой-хромой… А, этот. Да, есть такой. Колченогим его звать, родом он из Мародерских земель. Старичок уже, всю жизнь по большим дорогам шлялся, да теперь на покой просится. Болен он, говорят, и годы уже не те. Думает все нажитое непосильным трудом… — Гаррет иронично хмыкнул, — самым верным псам своим раздать, а самых башковитых в «Шулт» пристроить. Чтоб, значит, талант даром не пропадал. Раздрай в голове Доброслава тем временем раскладывался по полочкам. Колченогий, чьих головорезов покромсал Милорад. Колченогий, на чьей дочери Милорад женился… Мародерские страсти, чтоб их. — На покой? — переспросил Доброслав, сохраняя ровный тон. — А чего раньше-то не спохватился? Гаррет пожал плечами. — Кто его знает. Слыхал я, будто из-за дочки своей решил остепениться. Девка у него была, единственная. Так вот, какой-то козел к ней в женихи набивался, да видно не по нраву пришелся. Или наоборот… Короче, убил ее тот тип. А может, и не убивал, труп-то так и не нашли. Но Колченогий уверен, что это тот парниша ее порешил. Вот с тех пор, говорят, по пятам за ним ходит. Мечтает, видимо, перед тем как ласты склеить, отомстить сполна. Что ж, славно. Главное, чтоб Гаррет не прознал о том, что Милорад и есть тот самый «козел». Хотя вряд ли он в этом заинтересован. Он-то видит в Колченогом просто уставшего бандита с деньгами и связями, желающего устроить своих людей. А вот Милорад готов будет до смерти прислуживать «Шулту» во имя желанной расправы. Удобно. — И че ты, этого старикана под крылышко берешь? Да еще и с целой ватагой душегубов? — Деньги не пахнут. А связи у Колченогого те еще, он полграницы в узде держал. Такого человека надо использовать, Добрик, пока ножки да рожки не остались. — Забавно выходит, — Доброслав откинулся в кресле, делая вид, что разглядывает потолок. — У тебя тут старый мародер ищет пристанище для своих выкормышей, а я тебе притащил молодого мародера. Не боишься, что эти шавки друг дружке прям здесь глотки перегрызут? Гаррет внимательно посмотрел на него, правая бровь изогнулась дугой. — Ты что-то знаешь. — Я всегда что-то знаю. Вопрос в том, насколько это «что-то» тебя касается. Мой новоиспеченный брат болтлив как сорока, но некоторые детали любит опускать. Например, что у него, возможно, есть старый… недоброжелатель. Тоже мародер. И этот недоброжелатель, ходят слухи, очень хочет ему — именно ему — поднасрать, — Доброслав бесцеремонно схватил графин, плеснул вина в кубок и, помассировав горло, хлопнул одним глотком. — Так что давай начистоту. Если они встретятся, — Доброслав невесело ухмыльнулся, — то одному из них, а может, и обоим, никакие связи на руку не сыграют. Но держи в голове: Милорад молод и горяч, такой за куртец из полинявшей овчинки пол-Меритера перережет. А Колченогий — старый хрен. Еще и имечко такое… На кой тебе калека? Надуй его на золотишко, пристрой его подхалимов — и спровадь куда подальше доживать беззаботную старость. Делов-то. Гаррет постукивал толстыми пальцами по столу, лицо же его оставалось непроницаемым. — Ты как-то слишком уж озабочен судьбой этого старика, Добрик, — наконец сказал он. — Это, конечно, здорово, но твоя забота немножко… запоздалая. Колченогий уже здесь. Вернее, его люди уже здесь. Очень даже тихие, послушные. Учатся. Доброслав замер. — А где сам Колченогий? — осторожно спросил он. — В хорошем месте, под присмотром. Лекаря к нему водим, — Гаррет отмахнулся и вновь потянулся к кубку. — Не твоя печаль. Твоя печаль — твой Милорад. Сделай так, чтобы он не рыскал, где не надо. И чтобы не задавал лишних вопросов. Особенно про старых хромых мародеров. Понял? Доброслав прокашлялся: вино, которое хлыщет Гаррет, оказалось тем еще разжиженным дерьмом. Даже в «Разводящем Огонь» гостей такой ссаниной не травили. Но ладно вино, за дверью водицы попьет, и гадкого привкуса как не бывало. Куда больше ему не нравился тон Гаррета. Приказами разбрасывается — ладно, их дружба уж давно выдохлась и даже скелета опосля себя не оставила. Но что это за дрожь в голосе? Беспокойство? Нет, скорее раздражение от того, что Доброслав копнул слишком глубоко. — Ладно-ладно, будь по-твоему, — Доброслав с неохотой поднялся, похлопал себя по бедру, и Петя поплелся к нему, — присмотрю за ним, не дам в твои золотые горшки нассать. Только учти, толстяк, — он обернулся, уже стоя в дверном проеме, — он охотник. И если он учует, что его хромой уже обживает твою конуру… ну, извини. В лепешку расшибется, но выследит. Уж поверь.

2

Свернув с крыльца и направившись вглубь Меритера, Милорад вынул из-за пояса свиток. Кончики пальцев кольнуло шершавостью пергамента; тонкая веревка, туго перетягивающая карту, легко заскользила, едва он ее задел. Самозабвенно, с каким-то ослиным упрямством Милорад вращал свиток, подобно огненным театралам, что факелами выписывают немыслимые пируэты — и как только у этих пацанят ладони не отдрачиваются? В башке же, в отрыве от неугомонных воровских ручонок, с барским размахом разухабилась галиматья, забившая каждую расщелину в сознании. Милорад тщетно пытался барахтаться в этом говне, выудить шанс выбросить все это барахло к херам и пойти своей дорогой. Но дороги своей у него не осталось, она кончилась у двери Гарретовой будки, и теперь ему предстояло брести по начерченным чужой лапой угольным линиям. Он плыл по улицам, растворяясь в вареве меритерского полдня, ловя ноздрями приторную сладость переспелых фруктов на лотках и вездесущий запах жареного лука, заставляющий сглотнуть слюну. И вдруг, откуда ни возьмись, на него налетел мальчуган с прилаженным к нашейной лямке лотком, доверху заваленным высохшими пучками трав и склянками с мутной жижицей. Глаза пацана горели нездоровым азартом. — Для смелости, господин хороший! Для остроты взора! — затараторил он, тыча под нос связкой сероватых стеблей. — Горный ковыль, мараманская пыльца! Раз попробуешь — и ты лев, дракон, герой старинных баллад! Милорад машинально сунул руку в карман, уже нащупывая монету, но пальцы вдруг замерли. Ага, блядь, опять какой-нибудь Силарий заявится и за какие-то «великие цели» трепаться вздумает. Нет уж. Хватит. В этот раз он борщить не будет. Никаких трав, никаких пыльц, тем паче мараманских. И без того башня расхлябилась в кашу, но хлябь эта обычно его не донимала, прикорнувшая где-то в уголке сознания. Вот и не надо ее будоражить дешевой дрянью, и жизнь сказкой казаться начнет. Хотя бодряночкой надо бы запастись… — Кыш, утырок, — проворчал Милорад, отводя лоток ребром ладони. — И так проблем навалом. Проблемы, точнее одна, главная проблема, тут же напомнила о себе оглушительным межреберным урчанием. На свое счастье, Милорад унюхал пар варева, тянущийся из незашторенного окна нижнего этажа, и сразу юркнул в первую попавшуюся дверь того же здания. Он плюхнулся на свободную скамью у стены, спрятав свиток, и даже не взглянул на подошедшего подавальщика, щуплого короткостриженного юнца. — Гони че пожирнее. Супу, хлеба, лука, сала. Моргнув, юнец скрылся в кухне, а вынырнул оттуда, уже неся на деревянном подносе все требуемое. Милорад тут же сунул нос в миску, втянул дух наваристых потрохов, схватил ложку и принялся уплетать за обе щеки. Ложка заколотила по глине, меж челюстями захрупала хрящеватая требуха, пальцы заблестели от летящих во все стороны капель жира. Тепло разливалось от желудка по всему телу. Милорад отламывал зубами куски хлеба, заедал их луком — горечь щипала язык, и он тут же глушил ее жирнющим салом. Ну и хрючево. Но чего с голодухи не сожрешь. А сознание терзала все та же настырная мысль. Колченогий. Старый хромой ублюдок. Здесь. Прямо тут, в Меритере, под боком у пузатого. Нельзя сплоховать. Нельзя насрать этой Гильдии в штаны — хотя Милорад не сомневался, что туда и до него опорожнился какой-нибудь смельчак, нонче кормящий рыбок. Иначе плакала его мстя, и сам он тоже заплачет. Впрочем, дохляки не плачут. Они разлагаются и смердят. Милорад знал, что развилки всего две: первая, солнцем расцелованная, откроется ему, коль он хлопнет Колченогого и смоется куда глаза глядят; вторая же… раскопается при ином раскладе. Доев до последней крошки, облизав ложку и выскребши миску хлебной коркой, Милорад швырнул на стол пару медяков. Скучающий у стойки корчмарь перестал ковырять ногтем в зубах и кивнул. — Слышь, хозяин, комнатка наверху есть? — окликнул его Милорад. — До ночи поспать. — Есть, — корчмарь вытер руки о фартук. — Цена вопроса — серебряник. — Будь другом, растолкай, как смеркаться начнет, — Милорад бросил монету на стол и поднялся на второй этаж. Глупо было ожидать, что в столь нищенской едальне перед ним будут раскланиваться, а тем более баловать роскошными хоромами. Здесь не было ничего, окромя деревянного каркаса лежбища, табурета с шатающейся ножкой да махотного оконца, через которое виднелась стена соседнего дома. Ни шкафа, ни умывальника. То, что нужно. Милорад швырнул плащ на табурет, скинул сапоги, но не разделся, лишь расстегнул пояс. Лук положил рядом. Потом повалился на спину, закинул руки под голову и уставился в потолок. Время до ночи нужно было скоротать. Выспаться. Набраться сил. А уже под звездным покровом он возьмется за порученную работенку. Сморило его быстрее обычного, так сходу и не разберешь, то ли из-за того, что бодрянкой не сдобрился, то ли потому, что наелся от души: и одно, и второе было ему не в привычку. Проспал бы и дольше, да корчмарь, сучара совестливая, сдержал обещание и бесцеремонно ткнул его жирным пальцем под ребро. — Все-все, благодарствую, теперь геть, — сиплым спросонья голосом скомандовал Милорад, яростно растирая слипающиеся веки. Когда корчмарь без пререканий покинул комнату, Милорад снял с пояса всклень наполненную флягу, выплеснул на ладонь целую лужу и похлопал себя по лицу. Зенки продрались, мутняк кругом приобрел четкие очертания — ядрена вошь, лучше б дальше слепошарым сидел, все-таки даже свиньям лежанки похитроумнее мастерят, — перекати-поля в голове перестали беспорядочно сношаться, замерли на месте и распустились прелестными цветами, за какие любая скромница рогатку раздвинет. Что ж, пора в путь-дорогу — руки так и чесались отдубасить этого бесчестного скота, чтоб и мать родная не узнала… Ан нет, дубасить нельзя. Ну, тогда по ходу дела чего-нибудь да сочинит. Милорад обулся, набросил плащ, подобрал лук и поправил ремень. Вообще, он не питал страсти к кручению перед зеркалами, но именно сейчас пожалел, что поблизости этих самых зеркал не имелось: любопытно было бы глянуть на такого завидного женишка, которому в аккурат кутить не просыхая, а не шароебиться по всему Меритеру по велению каких-то мудазвонов. Вынырнув из хрючевальни в уже по-осеннему прохладную меритерскую ночь, Милорад закурил. Факелы уж потухли, лишь кое-где из-за ставен сочился хилый свет, да луна, прячась за рваными тучами, серебрила мокрые булыжники мостовой. Милорад поспешил удрать на восток, а мысли, что днем копошились где-то на дне, всплыли на поверхность. Полудурок. Вот кто он есть. Думал, эта калечная гнида не сунется сюда, в ардегонийский-то повсеместно почитаемый свинарник, предпочтет догнивать в своих нечистотах, попивая кислое вино да вспоминая, какую он, Милорад, из его дочки шмару сделал. Да хуй там ночевал: не только сунулся, да еще и сыскал, кому тут яйца слюнявить. Ну что ж. Отлично даже. Теперь у него есть железная причина тут остаться. Не просто от безысходности, не просто потому что с кринарцем связался. А потому что у него созрел план. Великий, блядь, план. Величайший! Мало того, что деньжат от Гильдии получит, ежели в лужу не сядет, так еще и старому хрычу накостыляет по самое не балуй. Не сгоряча, конечно. Сперва выследит его, подберется так близко, что тот и ухом повести не успеет, и уже потом… потом он придумает что-нибудь этакое, чтоб даже после смерти помнил. Чтоб в Котловане, коли такой есть, вздрагивал от каждого шороха, думая, что это он, Милорад Айерс, пришел доделывать начатое. И Лиора. Да. Лиора, белобрысая красуня. Надо будет ее проведать. Не сейчас, конечно, после дела. Обязательно. Хорошая девка. С ней можно. Надо будет узнать, где она обитает, когда не в том блядушнике жопу рвет. Может, действительно выкрасть ее, увести куда, и там… нет, не выкрасть. С ней договариваться надо. Она своя, вольная. Ей тоже, поди, надоело под мамкиным крылом юбкой вилять. Можно сговориться. Иметь такое надежное место в этом враждебном Меритере… Он свернул в узкий проулок, стены которого почти сходились над головой, и на ходу развернул свиток. Вот он, квартал Серебряных Факелов. Вот эта улица, обведенная жирнее прочих. Вот и дом, отмеченный крестиком. Богатый район. Чистый. Милорад свернул карту, сунул ее за пояс и ускорил шаг. В крови заиграло предвкушение, оттеснившие и мысли о расправе, и воспоминания о женском тепле. Перед ним нарисовалась первая ступенька, и он не намерен был на ней поскользнуться. Высокий забор из темного дерева венчали заточенные колья, а ворота были накрепко заперты. Ломиться напролом — идея дурная, звону на весь квартал наделает, да и стража, поди, так и выжидает за забором, даром что ночь. Милорад скрылся в тени, взгляд его пополз вдоль забора. По правую руку от ворот прилепился одноэтажный каретный сарай соседнего дома; крыша его полого спускалась к самому забору, почти касаясь кольев, а вместо толковой обшивки торчала старая доска, усеянная сучками да щелями. Он отошел на небольшое расстояние и резко рванул с места. В двух шагах от стены сарая оттолкнулся от земли, уперся о выступ и вцепился в край свеса — солома осыпалась за воротник. Гибкое тело изогнулось, ноги отыскали опору в щелях между досками, и Милорад пополз вверх, перебирая ладонями, затем подтянулся, перевалился через конек и распластался на соломе. Сверху вид открывался как на ладони: весь дворик, дорожка, выложенная светлой плиткой… и борзая, посаженная на толстую цепь у конуры. Собака лежала и, кажется, спала, положив длинную морду на лапы. Свезло, что стражи никакой не виднелось. В Кринаре-то каждый второй богатей хотя бы парочку личных мечников при себе держал. Милорад лежал неподвижно, покуда в дверном проеме не обозначилась фигура хозяина. Мужик с котелком в руке вышел на крыльцо, потягиваясь и зевая во всю пасть, тщедушный такой, плешивенький. Он спустился по ступенькам, подошел к задорно виляющей хвостом собаке и вывалил в ее миску содержимое котелка — какие-то объедки, навроде каши с мясом, но как будто уже с десяток раз пережеванные и сблеванные. Потом нагнулся, похлопал борзую по шее, почесал за ухом, пробормотал что-то неразборчивое. Собака в ответ ткнулась мордой в его ладонь. Милорад уперся лбом в кулак. Собак убивать — та еще херня: ни на рагу не пустить, ни зажарить как следует. Путевые ведь твари, помощники. Верно же Вшивый сказанул… Кругом будто наперебой залаяли дворняги, что неотступно бродили за ним в Жевнице, полудикие, косматые, которые могли и отару сберечь от волка, и самому волку глотку пережать, и у костра погреться вместе с людьми. Тогда все было просто как два пальца: ты их кормишь — они тебя берегут… А сейчас? Но делать было нечего, идея уже жахнула в голову и выползать не собиралась. Как ни крути, дело принципа, а о принципы, как обронил тот жирдяй, ноги вытирать не стоит. Нюни эти все, сопли под носом — роскошь, которую Милорад не может себе позволить. Впрочем, никогда не мог. Хозяин удалился обратно в дом, и Милорад плавно снял с плеча лук. Завершившая трапезу борзая снова улеглась, свернувшись калачиком. Милорад прицелился. Вроде, ничего сложного, но мозгой пораскинуть надо… Коль лупанет в горло или меж глаз, то стрела может соскользнуть, влететь не под тем углом, и тогда животина взвоет. Такой расклад был ему не по нутру. Недолго думая, он выбрал место чуть ниже шеи: так получится насквозь пробить сердце или, вероятнее всего, раскрошить трахею. Пальцы на мгновение замерли, и он отпустил тетиву. Стрела вонзилась прямо в грудину. Собака дернулась и пронзительно взвизгнула, пытаясь вскочить, но толстая цепь отдернула ее на место. Времени на раскачку или на то, чтоб любоваться плодами своего труда, не осталось. Почти не целясь, Милорад выпустил вторую стрелу в бок, где, по его прикидке, находится сердце, чтоб наверняка добить и не оставлять животное мучиться. Дальше он уже не смотрел. Перекинув лук за спину, Милорад свесился с карниза, нашел ногой щель в доске и сполз вниз. Согнув колени, приземлился в мягкую грязь, заросшую ботвой, и тут же кинулся наутек в ближайший переулок. Не кривя душой, он не слышал больше ни хрена — может, и надрывался ему вслед лысый, может, и верещали хозяева, чей огород он так беспощадно потоптал… Ни хренашеньки, только убаюкивающий стук крови в висках. Теперь Милорад на шаг приблизился к своей настоящей цели. И коль ради опиздюливания дряхлого ублюдка придется перестрелять всех меритерских шавок — он с превеликим удовольствием на это согласится.

3

Слети теперь у кого-нибудь с уст имя Райны, Милорад, не мешкая, сунул бы два пальца в глотку, заранее подставив ведро. А тремя годами ранее он бы поклялся чем угодно, что краше слова и не выдумать. Райне свезло уродиться дочерью Колченогого, не абы какого проходимца, а самого что ни на есть именитого разбойника, что держал в кулаке полдороги от самой границы с Кринаром вплоть до гор, метящих начало ардегонийских владений. Красавицей в песенном смысле ее назвать язык бы не повернулся, распевай посвященную ей балладу даже подкупленный богатеньким батей сказитель, ибо не имелось в ней той покорности, что была так люба благородным господам, но в ней с самого начала сидел озорной огонек: мало того, что красавица писаная — на скромный взгляд Милорада, разумеется, так и рот всегда раззявленым держала, дабы похабной шутейкой брызнуть. Она не гнушалась жрать из общего котла вместе с мужиками, засовывая в рот по полкартофелины, и с причмокиванием облизывала пальцы. А если в котле томилась каша… Считай, пиши пропало, голыми руками туда залезет и все, что за щеками уместится, то и запихнет. Мать ее, по слухам, была степнячкой, блудливой плясуньей, что понесла эту бастардиху от Колченогого в одну из развратных ночей, а после научила дочку хитровыебанным пассам, какие всякая степнячка впитывала с молоком. И Милорад попался на этот крючок. Райна сама подбила к нему клинья, нагло так ухватив за рукав у коновязи, когда он только воротился с набега на кринарский обоз, весь потный и вонючий; руки же его по локоть заляпались кровью — недаром коней потрошил и даже пару кусманов мяса с собой припер. Обычно девицы, даже самые отчаянные, чурались лапать только что обернувшихся пацанов, трусили, что те, еще не остудившие головы, заместо приветствий и поцелуев сходу пропишут кулачиной по морде. Так, бывало, глазели из-за плетня, да посмеивались порой в кулак, как видно, представляя, что сей бойкий муж без лишних слов берет их прямо на сеновале. — Слыхала, ты хлопчик ловкий, — шепнула тогда Райна, не выпуская рукава. — А ну-ка покажи, взаправду ль ты Йанкошева кровинушка, аль так, мудила какой… И пошла с ним к костру, и сделала из его же фляги большущий глоток, не поморщившись, — а надо понимать, что Милорад в ту пору отрицал любое пойло, окромя дедовой самогонки, — и бесстыже громко заржала на все стойбище, когда он задвинул красочный сказ про то, как они тот самый обоз разворотили. Ему казалось тогда, что она — птица того же полета, что и он, только с грудями да в юбке, и плевать она хотела на все устои и батьковские запреты. Но позже, много позже, выяснилась не совсем приятная штуковина… А пока Милорад грезил лишь о том, чтобы завалить ее в первое попавшееся ложе да уволочь к идолу Ненасытницы-матери, покровительнице всех свободолюбивых ребят, включая ворье, конокрадов и прочий лихой люд. Он не сомневался, что Райна согласится скрепить их шатко-валкий союз узами брака именно под взором Ненасытницы, а потом и Драгмара-батюшку, владыку лесов и удовольствий, почитать начнет, как и полагается мародерской женщине. Закадычный дружбан Милорада, Йефан, на которого и без того любая баба от мала до велика готова была вешаться — любят девки рыжих, чего попишешь, — тыкал его мордой в правду каждую их встречу, да только толку было ноль. Как-то раз на берегу речки Вонючки, пока они поили коней, Йефан, растянувшись на траве и заглядевшись на небо, сказал: — Опять Райна твоя задачку подкинула? То ей свистни, это ей притащи… А ты ей кто, собственно? Ухажер иль что? Батяня-то ее тебе косточки не пересчитает за такие вот… шуры-муры? Он ее, поди, за какого-нибудь старого козла пристроить метил, а тут ты… — Шуфлядку задвинь, — рявкнул Милорад, швыряя в воду здоровенный камень, так что брызги окатили подол Йефановой рубахи. — Не твой это головняк, вот что. Возись лучше со своими бедами, а то вся округа уже пронюхала, как ты ту крастовскую кошелку драл. Понравилось хоть курагу старческую смоктать, а? — злой блеск в глазах Йефана лишь поддал жару. — Молчишь? Знать, в яблочко попал. Вот и таскайся по своим старушенциям, коли охота, а мне молодок подавай. Райне веселье надо, не в этом же клоповнике ей гнить. Забавляется — и ладно. А мне че, обосраться что ль? Не, мне тоже весело, чтоб ты знал. И нехуй тут галдеть, и без твоих причитаний тошно. Йефан фыркнул и перевернулся на бок, подперев голову ладонью. — Да она тобой вертит как хочет, а ты и рад. Ты ей не ухажер, Мило. Проснешься как-нибудь, а она уже с другим таким же дураком за горизонт умотает. И все добро твое прихватит. Но Милорад и слышать ничего не желал, отмахивался, соря матерщиной, и исходил на говно, мол, Йефан просто завидует, потому что такой, как Райна, ему все равно не найти, так и будет до скончания лет старух ублажать… А чуть позже выяснилось, что Райна совсем ебнулась, причем ебнулась по-бабьи, то бишь искренне и неистово. В их края, по делам торговым али еще по каким, закатилась дочка одного маститого купца, что колесил меж Ардегонией и Кринаром с караванами, забарахоленными всякими ненужными, но дорогущими фиговинами. Девчонка эта щеголяла в безрукавке, расшитой серебряной нитью, носила серьги из раделонского стекла, а главное — красила морду. И не как все порядочные женщины! Те просто сурьмой глаза подводили — и вот их край. Не-а. Эта потаскуха обмазывалась какими-то заморскими красками: щеки у нее были румяны, губы цвета винища, и, что самое дикое, она рисовала поверх своих собственных, жидких и светлых, чернющие брови, походящие на кривые палки. Увидев эту картину на аверонской ярмарке, куда ее волей-неволей затащил Милорад, Райна остолбенела, а глаза ее налились такой беспримесной ненавистью, что Милорад мысленно прочел молитву за упокой своей грешной душеньки. Однако, счастье, пиздюлей он не отхватил: руки-то у Райны — ого-го, такими только гусям шеи сворачивать. Воротясь в дом, тот самый, облюбованный Милорадом, Йефаном и их шаболдами, Райна шепотом позвала своего ненаглядного. Вообще, она частенько захаживала в эту обитель распутства: уж лучше пьянствовать и дрыхнуть круглыми сутками, нежели выслушивать батькины нотации. — Видел? — прошипела она, хватая Милорада за грудки. — Видел эту шлюху? Да ей будто эльтарец всю харю обкончал! Вот ты знал, что у этих черномазых и семя-то черное? А она этой мерзостью обмазывается и дово-о-ольная, жопой крутит, перед мужичьем выплясывает! — она отпустила его, отшатнулась и злобно сощурила глаза. — Я хочу, чтобы у нее этого всего не было. А у меня чтоб было. Все. Вообще все. Мой батя в Аркрайтовскую казну деньжат ни хера себе отваливает, а эта… эта… семейка жадюг! Милорад лишь кивал, покуривая трубку. Пущай побушует молодая, потом угомонится. Знает же, что он ради нее и в огонь, и в воду сиганет, еще и живехоньким останется. — Лавку ее батяни грабануть надо, — выдохнул он. — Ту, с заморской чепухой всякой. — Да! — выкрикнула Райна. — А потом… потом мы ее саму найдем. И я при тебе с нее эту херню стяну. Пусть голышом ходит! Его женщина унизит эту зазнавшуюся дуру. Славно. От одной этой мысли Милорад как будто захмелел, а перед глазами предстала картина: облачившаяся в шелка и серебро Райна оттаскивает за патлы эту любительницу черных членов, забивает ее камнями, а потом уводит Милорада вглубь леса и там его седлает… — Сделаю. Райна притихла, подошла вплотную и приложила ладонь к его щеке. — Ты мой хороший… — только и прошептала. — После такого-то подвига… я твоя навек. Он знал, что это правда. А бубнеж Йефана про то, что грабить купца — не то что обоз, что стража там не дремлет, а батя у девки не промах, он просто заткнет в самом зародыше. Так, собственно, та самая «не совсем приятная штуковина» осмелилась высунуть нос. Ну, пока всем туловищем в жизнь не вторглась — можно плясать. Дождавшись ночи, Милорад принялся за дело. Он назубок выучил маршруты, по каким стража совершает еженощный обход, и оттого дельце виделось ему плевым — однохуйственно, что под дверь насрать. Тонкая работа вора-щипача, ювелирное вскрытие замков — все это, конечно, здорово, но его затея была стократ лучше! Нужная лавка стояла на окраине города. Крыша ее имела одно оконце, заколоченное деревяшкой. Милорад вскарабкался по водосточной трубе и с одного маху ногой ту деревяшку вышиб. Просунувшись в отворившийся лаз, Милорад впотьмах сполз на пол, отряхнулся и скинул с плеча здоровенную холщовую торбу. Зажег предусмотрительно захваченный огарок свечи, сунул его в жестяной подсвечник, стоящий на прилавке, и окинул взглядом царящий вокруг бардак. И пошло-поехало. Милорад пошел вдоль полок, сметая в торбу все, что выглядело дорого и не было приколочено. Мотки тончайшего шелка он срывал с деревянных болванок и пихал в сумку, туда же опрокидывал пузатые шкатулки. Потом нашел полку с флакончиками, и несколько из них, выскользнув из рук, разбились о каменный пол. Воздух сразу же пропитался удушающей вонью. В голове все помутилось… В этот миг сзади хрустнула половица. Милорад инстинктивно присел, выхватывая из-за голенища нож, и едва успел разглядеть вываливающуюся из-за занавески здоровенную тушу в потрепанном кафтане. Стражник, видать, спал тут на посту, да проснулся от грохота. Не мусоля, Милорад сорвался с места и всадил лезвие ему в горло. Явственно топорщившийся кадык хрустнул, тело свалилось на пол. Следующий удар прилетел в живот, кинжал крутанулся, дербаня внутренности. Тяжело дыша, Милорад вытер клинок о кафтан. Легкотня. Но едва он разогнулся, собираясь вернуться к награбленному, как из той же подсобки выскочил второй, помоложе и явно порасторопнее, уже ухватившийся за обнаженную короткую шпагу. Увидев распростертое тело и стоящего над ним Милорада, стражник кинулся в атаку. Милорад отпрыгнул, задев плечом полку, с которой посыпались новые склянки. Шпага пролетела чуть правее горла, цепляя рубаху. Вот же сучонок! И вдруг в ту минуту с Милорадом случилась странная хрень: мир вокруг как будто замер, зато вспыхнул четкий блеск, предугадывающий удары врага — то подсечку выставит, то клинок занесет… Занятно. Пользуясь этим, Милорад отступал, заманивая стражника в лужу разлитых масел. Когда противник на миг потерял равновесие, поскользнувшись, Милорад скакнул вперед, парировал очередной выпад и резко ударил коленом в пах. Стражник скривился от боли, и Милорад ткнул его ножом в шею. Тот захрипел, выпустил оружие и рухнул на колени. Милорад добил его двумя точным ударами в сердце. Он отдышался, осмотрел себя. Ни царапины. Рубаха порвана, да и хрен с ней. Милорад сплюнул на тело молодого стражника, поднял торбу, смахнул с нее капли чужой крови и снова обратился к полкам. Баночки с румянами, коробочки с сажей для бровей, какие-то пуховки и кисточки — все полетело в ту же ненасытную пасть. Насорил он, конечно, знатно… Ну и ладно. Не его беда, а этих двух остолопов. Главное — порадовать Райну. Торба стала неимоверно тяжелой. Милорад взвалил ее на плечо и поплелся обратно к окну. Вытолкать ношу наружу оказалось делом нелегким, но в конце концов сумка съехала по крыше и шлепнулась во тьму. Сам он вылез следом и прыгнул вниз, в полете успев сгруппироваться. Потом встал, взвалил добычу на спину и, согнувшись под ее весом, двинулся прочь от этого места. Идя, он думал о том, как Райна будет черпать горстями все это барахло, и как засмеется, и как расцелует его всего за такое-то свершение. А эта безбровая сука придет утром и посмотрит на то, что от ее богатства осталось. Посмотрит и обоссытся от злости. Шикарно. Поделом шлюхе. Наконец, Милорад добрел до их халупы, толкнул дверь плечом, едва не сорвав ее с петель, и ввалился внутрь, с грохотом швыряя торбу на пол. Сам он прислонился к косяку, тяжело дыша, с лица его градом лил пот, руки дрожали от перенапряжения. Райна шустро вскочила с лежанки. Лицо ее раздулось, синяки под глазами вдавились еще глубже, но стоило взгляду напороться на награбленное, как всю сонливость как рукой сняло. Райна осторожно подошла к сумке, носком туфли отогнула ее край, и оттуда вывалилось все, что натаскал Милорад. Райна замерла и подняла голову, буравя Милорада настырным взглядом. Тот, увидав ее округлившиеся глаза, устало усмехнулся. Небось, ожидала заграбастать пару безделиц, а получила… вот такую вот красотень. Заслуженный подгон для лучшей женщины всея Эрегарда. — Ты… Ты совсем рехнулся? — тихо выдохнула Райна. — Да ты… ты же… Но взгляд уже бегал по рассыпанному добру. Райна потянулась и схватила первую попавшуюся баночку с румянами. — Ладно… — прошипела она, глядя уже не на Милорада, а на свою добычу. — Ладно, хрен с тобой, сумасшедший. Сделано так сделано. Только чтобы батя, — она впилась в него взглядом, — чтобы батя ни-че-го не узнал. Ты понял? Ни-че-гошеньки! Если спросят — мы в лесу грибы собирали. А это… — она кивнула в сторону кучи хлама, — это я у бабки-ведуньи купила. Случайно встретила. Понял? Еле стоявший на ногах Милорад просто кивнул. Какая разница, что говорить? Главное, что она довольна. — А сейчас… — голос Райны внезапно смягчился. — Сейчас я тебя отблагодарю. И трахались они долго и яростно — благо, Йефан уже ушел обхаживать очередную кошелку. А столкновение с «не совсем приятной штуковиной» было совсем не за горами.