Кузнецы Агонии

1

Память оголяла то один бок, то другой, посверкивала томящейся глубоко под землей шкатулкой, с которой помаленьку соскребали грязь. Вот выметнулась голосистая баба, тряхнула сиськами, высвобождая из хватки тесного корсета, точно вот-вот на плечи закинет и за затылком в три дуги согнет. Ну кто ж знал, что под роскошными тряпками, что королевишне на ложе впору, скрывается бабкин срам? Уж Аарон-то видывал, как сиськи у старух обвисают, неспроста все детство в деревне коровам хвосты прокрутил, и в бане с малых лет резвился, и к окнам соседским лип так, что и лопату под брюхо не протолкнешь… Вот заимели очертания, стало быть, руки. Кудлатилась по ним знакомая рыжина, норовящая свиться колтунами… А потом — хлобысть! — незримая плеть стеганула по морде, наполняя взор липкой краснотой, и Аарон одурело зажмурился. Вездесущие цветастые узоры прожгли темноту, заплясали, поскручивались кругами да квадратами, налипающими друг на друга, пожирающими каждую неокрашенную пядь. От таких серобуромалиновых фортелей башка воспарила прямиком в небеса… Мысль о гибели уже давно не повергала в трепет — паче того, даже не залетала в голову, — но, судя по обуявшей тело боли, да такой кипучей, словно его всю ночь всласть пинали в сотню копыт, он именно что помер. В таком случае… Здравствуй, батюшка, сраженный очумелым конем — эх, никогда скакуны не были падки на милость к Тернвирам! Здравствуй, матушка, и не серчай, что так внезапно запропастился в столице, дурная ж головушка, даже похоронить толково не смог… Аарон наверняка бы смирился с отъездом в забвение, если бы вместо родителей из-за угла не выкатилась вскосмаченная рожа, явно по пьяни пришитая к вертлявому телу. Хоть Аарон и был знаком с этим созданием не более месяца, развязную его походку и давно не целованное ножницами безобразие на голове запомнил навсегда. Так, а он чего тут рыщет? Неужто тоже окочурился? Ну, тогда вообще прелестно. Хвала всем святым, ничьи уши впредь не забьет пусторечием и не зацепит настырных глаз, распластавшись обкуренным полутрупом у беременных золотом кошелей. — Эй, рыжий! — выкрикнул Милорад, и Аарону тут же захотелось закрыть уши. — Не чаешь, где здеся выпивку надыбать можно? И чтоб эт самое… толковую, во! А не ваш кринарский порожняк. — Чего? — А че непонятного? — Милорад упер руки в боки, театрально притопнул. — Аль оглох, болезный? — Э-э… — Аарон не мог промямлить ни слова более. Шершавый налет будто сыпался жгучим пеплом на язык, горькая слюна обугливала небо. Если даже в посмертии тело перекручивается в бараний рог, то брешут молитвы, предрекающие в мире ином легкость и сладость бытия. — Эх, глухомань, — Милорад махнул рукой и поспешил смыться, сайгача чуть ли не вприпрыжку. Аарон попытался тронуться с места, нагнать его, но ноги вросли в землю. Непорядок. Попробовал стиснуть пальцы в кулаки — не послушались, продолжили омертвело свисать. Отлично, осталось сгорбиться, и вот вам бритожопая и вымалеванная рыжим обезьяна, каких обычно держат в клетках и катают по ярмаркам, величая редким кветиарским зверем. Охотнички, конечно, недурно стригли с люда, не видавшего ничего краше родных деревень, и Аарона иной раз пробирала зависть. Отсыпь ему боги мозгов сверх положенного, и тоже гонялся бы за обезьянами по всему Эльтару, авось и к своему неполному полтиннику пришел бы не таким покоцанным. В ухо просочилось невразумительное женское бормотание. Виски зазвенели, тронутые прохладным. Из глазожрущей тьмы Аарон перенесся на скрипучую оттоманку. Никаким Милорадом здесь не смердело. Вроде, можно выдыхать, раз уж ничего не сулит прихлебывания шмурдяка из одного корыта с дурманолюбом, а вроде и поднапрячься не грешно. Не подох же, скот, и, не приведи Белдон, нарисуется на горизонте в самый неподходящий момент. Тело ощущалось, как начиненный железом холщовый мешок, заброшенный на плечо малохольного — вот-вот стукнется оземь, задребезжит начинкой, и не сыщется в округе того, кто взгромоздит его обратно. Аарон проморгался, с концами рассеивая въевшееся в веки буйство красок, потихоньку собрался с мыслями и сообразил, что вьется еще в разболтанной жиже сознания нитка, за которую можно тянуть. Куски потихоньку раскладывались на тарелке, сцепляясь в пирог, ни хрена не сладкий и дурно пахнущий: дорога к Меритеру, желчный парниша из Ваклая, его кабан, мародер, вечерняя таверна и вот эта девка с дряблыми сиськами, что, выпучив глаза, теперь нависала над ним, как сова над мышью. Нельда. Родимая Нельда. Приставучая и туполобая, трындевшая ночью так неотступно, что Аарон всерьез задумался над свиванием виселицы. Петь-то умела, это верно, а в остальном карт не подсунуть. Интересно, как она вообще его охомутала? Чего такого сболтнула на берегу? В душе петляло гадкое ощущение: знакомы они уже давненько. Вероятно, пересеклись пару лет назад, обменялись любезностями, развалили в щепки несчастную оттоманку и на том разбежались. А почему бы и нет? После потери жены Аарон пошел вразнос. Кружился по всему континенту с любовницами, пьянствовал до посинения, и только давний товарищ уберег его от заклания хаты такому же колесящему по миру картежнику. Картежника того потом вздернули на центральной площади, товарищ испустил дух, не сумев побороть вороний кашель, а вот Аарон… — Живой! — подала голос Нельда. — Думала уж за кувшином бежать, — фыркнула по-лошадиному, опершись о его грудь и щелкнув ногтем по щеке. Язык все еще отказывался отклеиваться от неба, посему Аарон в ответ лишь рыкнул и, укрепившись духом, бесцеремонно сбросил ее руку. Затем приподнял корпус, похрустел шеей и осмотрелся. Молодчина, Нельда, завлекла его в каморку, в которой и двое-то ужиться не смогут, а разметанное по полу тряпье даже в кучу сложить не потрудилась. Стыд и позор, нерадивая баба! Шею Аарон вправил прилично, аж в затылке заперчило, а взор заслонило мерклыми шорами. Настал черед затекшего позвоночника. Аарон потянулся, выкатил грудь колесом, выгнул спину и насладился смачным хрустом, прокатившимся от затылка к копчику. — Аарон, — услышав свое имя, он лишь повел челюстью: ну вот те на, да сколько можно! — А ты меня любишь? Аарон приложил кулак к губам, делая вид, что прочищает горло — истинно же он прикусил палец, чтоб не прыснуть. Еще бы чего спросила, дуреха! Пусть для начала хату в приятный глазу вид приведет, а уж потом на милования замахивается. — Обожаю, — ответил сдержанно, отнимая кулак ото рта, и для верности коротко поцеловал Нельду в щеку. Ну, будут добры боги — отвяжется, а коль завредничают — придется самому что-то думать. Нельда нетерпеливо заелозила, пытаясь обвить Ааронову шею, но тот увернулся и подорвался к выходу, на бегу шнуруя рубаху и поправляя сумку. Благо, штаны уже обнимали ноги, а ремень даже не высунулся из шлевок — и тем занятнее стало, что за дребедень тут вообще произошла. Аарон схватил секиру, от безделья изнемогающую в углу, да так и оставил лежать рукоятью в ладонях, ибо перевязь куда-то запропастилась. Невзирая на муштровку суставов, тело ерепенилось, подпихивая Аарону то театральные распевы в голову, то винные пробки в уши, то тонюсенькие иглы в позвоночник. Да уж, даже волочение Доброслава, казалось, далось легче, чем преодоление этой десятки шагов от лежбища к стене. Ситуацию усугубила Нельда, что порхнула следом, повисла на его локте — как выяснилось, ободранном, — и, буравя томным взглядом, пролопотала: — Может, тебе помочь? — а прозвучало-то как страдальчески, будто бы это она чуть покойничкам поклоны не поотвешивала. — Выглядишь как-то… неважно… — Прочь, полоумная! — Аарон стряхнул ее, стараясь ненароком не огреть. Все-таки на женщин он руку никогда не поднимал, и даже такая отмороженная не покусилась на его принципы. Ладонь его легла на ручку двери. — Стой! — окрикнула Нельда, когда дверь извергла первый робкий скрип. — Ты где вообще живешь? — Нигде, — Аарон ступил на свежий воздух, — я бродяга. Можешь пойти со мной, если не боишься ночевать под открытым небом. Будем ловить кабанов и жрать полусырое мясо, а шкуру беречь до дня твоей крови. Заметив, как широко распахнулись Нельдины глаза, Аарон мысленно ощерился: пусть не поймет превратно, но это она еще до овдовения с ним не спозналась, вот там бы поплясали, хорошенечко так, покуда пятки не заискрятся. Вдруг помянулся Доброслав, кустом-то калеченный, расшевелил воспоминания о прежнем Аароне, не ведавшем забот, окромя подолистых юбок. Правда, угрюмился Доброслав сверх меры — такому палец в рот не клади. И этой певичке непременно бы все косточки раздробил, даже имени не спросив. ​Пусть радуется девка, что клюнул на нее именно добросердечный Аарон. Но, увы, он не снулая рыба, что до самого попадания на обеденный стол будет висеть на крючке. Пришло время отцепляться. Уплывать куда подальше. Грести плавниками, что есть мочи. — Прощай, — холодно бросил Аарон, для уверенности поправил лямку сумки и побрел прочь, туда, где уже суетился народ. Резные балкончики, едва ли не лобызающиеся с мостовой каменными подбрюшьями, увесили нанизанными на веревки пестрыми деревяшками. В этих побрякушках всех форм и размеров с трудом угадывались силуэты лошадей, собак и птиц, в довесок на всю улицу зверски разило краской. Отрава и безвкусица. ​Аарон засмотрелся, в толкучке отдавил ногу низкорослому мужичку, чудом не нарвавшись на тумаки, и мысленно выбранился. Пролезая в сторону уплотнения людской вереницы, он все крепче стискивал рукоять секиры. Верно говорят, что ардегонийцам только дай повод гульнуть — развернуться не позволят. Что ж, у него при себе надежнейший оберег, уже отвадивший одного ротозея, и еще три, что болтаются на запястье, менее действенные, но более неприметные. При всем уважении к Святому Феонису, будь проклята ярмарка, названная в его честь! Аарону чудилось, что еще мгновение — и его свалят с ног и здесь же затопчут, а градослужителям отскребай его потом, гниющим шматом раскатанного по камням. Как подумалось, так и явилось. Со спины на него кто-то наскочил, придавливая всем весом, зажал в тиски бока и обхватил шею так, что из легких высвистнул хрип. Аарон забрыкался, закружился, взмахнул секирой — не с целью приложить наглухо, но сбросить это охамевшее создание. Повезло. Судя по глухому стуку о кость, рукоятью он залепил гадине прямо по лбу. Аарон застыл, наклонившись над павшим. Им оказалась девица, по виду еще вчера смоктавшая мамку. Аарон не мог сказать наверняка, что его больше кольнуло: состроенные беднягой гримасы или осознание того, что даже таких моложавых вплетают в блудный промысел. Иные догадки отсек наряд — подобранный не по размеру корсет, непременно кривящий ребра в обруч, да обтянувшая мягкое место юбка. — Прости, — только и смог выжать Аарон неуместно грубым тоном, на что девка зашипела, обхватила себя за плечи и припадочно заметалась с боку на бок. Люд проходил мимо, льнул к лоткам, обвороженный голосистостью торговцев, особо одаренный пацан жонглировал фруктами на бегу, но никто не задерживал взгляда на баламутке, сгребшей с дороги всю грязь и пыль. Мало ли шлюх под ногами валяется? Аарон второпях убрался восвояси. В голове зажглась единственная мысль, гласящая о необходимости состряпать постой — да хоть угол в ночлежке застолбить, уже будет славно. До этого он, охмелевший и, как видно, опиздоумевший, не озаботился этим вопросом, а зря. Дрыхнуть под навесом в обнимку с голытьбой не хотелось, еще стащат чего — может, серебрушки с секирой, а может, и глаза с сердцем. Кому известно, что на уме у Аркрайтовских симпатизантов? Мысль перебилась другой, укоряющей, расплеснувшейся горечью в глотке и распылившейся туманом в голове. Он беспринципная тварь и недалекий трус, позволивший похоти пересилить здравый смысл. Не ради беспорядочных сношений он ступил на ардегонийскую землю, не ради мелкоградусной выпивки ухватился за соломинку, протянутую Доброславом еще на ваклайском рынке. Он искал человека, с которым по дурости снюхался с десяток лет назад. Вероятно, Доброслав знал его. Он же наемник. Или контрабандист. Кто-то из этой братии, это точно. Аарон знал, что к какому бы преступному лагерю ни примыкал его отпочковавшийся спутник, все они были повязаны: контрабандисты отсыпали золотишка наемным шавкам, дабы те очищали границу от лишних глаз и ушей; наемники якшались с морскими разбойниками, задаривающими их забугорным металлом и зельями от половой немощности. Не решилось только, чей след взять первоочередно — Доброслава, который, вероятно, уже смотался из Меритера, или же того, кому Доброслав и в подметки не годится…

2

С десятилетие назад и птицы щебетали радостнее, и торгаши менее рьяно выскабливали звонкие из покупательских кошелей. Как раз в ту пору сраженный поветрием Аарон отставился из армии. Решение свое оправдывал нехитро: если вдруг, да упасят боги, с ним приключится что-то, из-за чего он ляжет и никогда впредь не встанет, жена семью не прокормит. А поветрие, схлестнувшееся с «хворью путешественников», едва не запихнуло его в кострище. Оставаться в Кринаре Аарон не желал. В краю кусачих морозов глупо уповать на беззаботную старость. То ли дело ласковые ветра раскинувшейся на югах Ардегонии и все им причитающееся: обнесенный частоколом дом подле речушки, оплетающие стену виноградные лозы да лавка, на которой можно вытянуть ноги без страху навеки околеть. Уж там-то Аарон, того гляди, и внуков дождется. Идея эта навестила Аарона, когда он выколачивал переброшенные через бечевку штаны. Он зыркнул на дом, едва ли не пускающийся в пляс от безудержного детского смеха, и на миг представил, что вместо голой деревянной стены, зевающей межбревенными прорехами, выпучились в ответ растопыристые листья и увесистые грозди. От сердца моментально отлегло. Умасливал душу и обнадеживающе ласковый день — явно кто-то из сильных мира сего пригнал лето в окраинную деревеньку в награду за каждодневные молитвы. Аарон, полагая, что солнце пропечет до самого заката, развязал ворот, и сотни ледяных прутиков тут же захозяйничали под одеждой, заколотили вразброд и напоследок впились во взопрелые грудь и спину. Сплюнув вращающиеся на языке ругательства, Аарон затянул шнуровку до самого горла и сдернул с веревки не до конца обеспыленные штаны. Затем вошел в едва отапливаемую хату и увидел, как хлопочет у огня его жена Линнея, а дети, Йонатан и Адира, скачут из угла в угол, угощая друг дружку пинками и пощечинами. Что ж, какие нравы, такие и забавы. Стоило отпрыскам ненароком лицезреть, как батя красит морду перемахнувшему через забор выпивале, и растащить их по сторонам стало невозможно. Аарон откинул с лица пряди и подошел к Линнее. — Надо ехать, — заявил он без предисловий. Линнея выпрямилась и стряхнула муку с передника. Глаза ее тревожно округлились. — И куда ты нас опять тащишь? Аарон отбарабанил дробь по столешнице. Ох уж это «опять». Нашла, что помянуть. Впрочем, к упрекам жены он давно привык, а вот к ее неспособности смириться с постоянными переездами… — Линнея, — если бы голос Аарона обернулся металлом, его тотчас же разъела бы ржавчина. — Можно подумать, тебе охренеть как славно живется в этой развалюхе. Хочешь умереть в нищете? Хочешь дать дубу к тому моменту, как наши дети повзрослеют? — И что ты предлагаешь? — перебила Линнея, склоняя голову набок. — Думаешь, что хоть где-то тебя примут с распростертыми объятиями? — Твоя правда, — Аарон подошел вплотную к жене, обхватил перепачканные мукой руки и продолжил уже шепотом: — Я знаю, как тебе тяжело шататься туда-сюда, но здесь мы сгнием заживо, понимаешь? Продадим эту халабуду, поедем в Ардегонию, обживемся… Поверь, уже через пару лет ты и не вспомнишь о былом. — Ты шутишь? — Линнея шарахнулась от него, как от заразного. — Нет, погоди, ты сейчас серьезно? Какая еще Ардегония? — Самая обыкновенная, какую на каждой карте без труда сыщешь. — А знаешь, что еще без труда сыщешь на карте? — парировала Линнея, кажется, вконец осмелев. — Мародерские земли и степнячьи станы. Вот и выбирай, от чьей лапы хочешь помереть. По прошествии лет Аарон и не помнил, как именно задобрил жену, но в конце концов она таки согласилась на его авантюру. Найти человека, готового купить их хату, оказалось удивительно легко: зачастивший на запад столичный богатей как раз присматривал кров для набившего оскомину сынка. Аарон сбагрил дом за нелепую цену, купил крепкую, но видавшую виды крытую повозку с парой кобыл и нанял двух извозчиков — оболваненных наголо пацанов в широкополых шляпах. Те оказались болтливы и не обременены интеллектом, но умели гнать лошадь и не жаловались на харчи, а большего Аарону и не требовалось. Они миновали пограничные заставы, рассчитавшись за проезд с кем полагается, и деревеньки с двумя десятками душ населения. В каждой ночлежке Линнея устраивалась в углу и грызла муженька упрекающим взором, пока он пытался загнать детей в койку, грозя спихнуть их людоедам. Извозчики трескали солонину и состязались в сочинительстве чепухи — ну, а чего еще оставалось делать? — и более прочих Аарону запомнился хлипенький сказ про далекую-далекую землю, где за пьянство и супружескую измену живьем спускают кожу… Солнце выкатилось на небосвод, подхлестывая продолжать путь. Извозчикам было велено разместить поклажу. Один из них, ночью налакавшийся сивухи, шатался и трясся, спотыкаясь о собственные ноги. — Квасить вздумал? — Аарон приблизился к пьянице. Разило от просамогоненной туши, конечно, страшно, а кто бы известил об его пристрастиях? Юнец икнул и замямлил: — Холодно было, хозяин, вот и грелся… Аарон отвесил ему такую звонкую затрещину, что шляпа слетела с макушки. — Греться он изволил. К лошадям, живо! Извозчик, сгорбившись и потирая затылок, поспешил исполнить приказ. Аарон махнул Линнее и детям. — Садитесь. До Меритера рукой подать. Адира сразу прилипла к выбитому в дереве окошку, и ветер растрепал ее длинные рыжие волосы. Повозка скрежетала и покачивалась, колеса стучали по камням и плюхали по незастывшей грязи, заседая в разуме убаюкивающей заунывной песней. Леса, чередующиеся с желто-зеленой степью, уставленной редкими деревцами, успели порядком поднадоесть Аарону за первый отсчет до сотни, и он начал клевать носом. При этом противился дремоте, как мог, дабы не сверзиться рожей в покомканные на полу узелки. Сон уже почти взял свое, как вдруг удары колес перебились зычным свистом и топотом десятков ног. Повозка вильнула вбок, и задницы всех седоков, кроме крепкого Аарона, поотрывались от деревяшек. Пьянчуга смачно выругался. — Мародеры! — заорал извозчик-трезвенник и тут же захлебнулся воплем. Завизжало железо. Сон выветрился с концами. Аарон услышал, как с характерным чавком продырявилась плоть, и тотчас ржание изгрызаемых агонией кобыл затмило поддатый хоровой смех. Повозка закачалась, как худо сколоченная посудина на штормовых волнах. Первым порывом Аарона было схватиться за кинжал и ринуться в сечу. Кровь сдавила виски, забуянила в ушах. Тьфу ты, ужель он самоубивец какой? Повозка тем временем резко встала, будто напоровшись на толстый корень. Аарон завращал глазами. Ухватить бы за загривок хоть кого из семейства, выпрыгнуть вон да прикинуться павшим. Авось, даже в этих взыграет жажда наживы, а не тупая тяга к беспределу, и мертвеца они обогнут стороной. Дверца распахнулась, в тесном проеме очертилась оскаленная рожа. Оклемавшийся Аарон вцепился в рукоять кинжала и выскочил наперерез. Силы разжигала единственная надежда: сейчас он наглухо прижмет этого ублюдка, а семья кинется вроссыпь, сверкая пятками. И каждому из них, окромя него, суждено будет заглядеться на завтрашний рассвет… Но мародер вынашивал другие планы. Рука его выставилась вперед раньше, чем Аарон оторвался от сидения. Аарон этого не заметил. Недоглядел. Бывает же. Лезвие наполовину погрузилось в живот. Толчок, прокрут — и вот оно уже целиком засело внутри, всколошмачивающее органы в кровавую кашу. Резь взмыла к ребрам, пережала грудь и заткнула горло. Аарон пошатнулся. Перед глазами расплылись мутнеющие пятна. Мышцы живота непроизвольно сжались, тщетно пытаясь вытолкнуть незваного гостя. Из ослабевших пальцев выпал кинжал и глухо стукнулся о пол. Мародер выдернул лезвие, и Аарон рухнул, в последний миг успев выстроить траекторию. Приземлился он прямо на вросшую в стену Адиру. Неумолимо выталкивающаяся из раны кровь теперь обхреначивала не только его, но и дочь. Если догадается сыграть под умершую — выживет. Непременно выживет. И тогда от его кончины выйдет прок. Раскатавшаяся по сомкнутым векам темнота вывернулась наизнанку, наливаясь всеми цветами радуги, проросла сквозь марево и боль, вцепилась в рассудок и выдернула наверх. Тело взвыло. Казалось, неумелая рука водрузила ему в брюхо плуг, старательно пропахала кишки да так и оставила ржаветь внутри. Аарон лежал ничком, слыша лишь перехлестывание двух сердцебиений. Он заставил себя открыть глаза и взглянуть наверх. Первым, что он увидел, было бледное лицо Адиры. В большем он не нуждался. Глядела на него с ужасом, сердце необузданно колотилось — значит, мысль его уловила. Умничка. — Пап? Вместо вразумительного ответа горло Аарона надорвалось нечеловеческим клокотанием. Он кашлянул, и по животу прокатилась волна такой боли, что в глазах потемнело. Ладонь, все это время бессознательно зажимавшая рану, нащупала под рубахой пропитавшийся кровью комок тряпок. Значит, Адира… Приложив недюжинное усилие, он повернул голову. Дверцу сорвали с петель, и теперь глаза преспокойно цеплялись за распухшее белокипенными облаками небо. От их пожитков не осталось ничего. — Йонатан… Мама… — прошептала Адира. Хреново дело. Нужно было срочно убираться подальше. Аарон сосредоточил вес в напрягшихся руках, пытаясь приподняться. Все вокруг закружилось, перевернулось вверх тормашками, но каким-то чудом он все-таки нашел опору и для надежности перекатился с пяток на мыски. Адира подскочила, подставила худое плечо. Он оперся. Сделал шаг. Еще один. Они вывалились из повозки. Согнувшись в три погибели, Аарон уперся ладонями в колени. Нагло пробитая брюшина разгоняла боль по всему телу, не позволяла выпрямиться. Тряпка, подоткнутая дочерью, не спасала положение, неуклонно мокрея и грозя вот-вот отлипнуть. Ко всему, хотелось пить и жрать. Даже плесневелую лепешку он бы сейчас сточил с превеликим удовольствием, как неделю по пустыням прошлявшись. И гнусной самогонкой не побрезговал бы. Отняв взгляд от земли, он увидел их. Неподалеку, ополоснутые кровью, лежали Линнея и Йонатан. Рядом с ними валялись бездыханные тела извозчиков. Пьянице так вообще снесли голову с плеч, и та, наполовину вкопанная в землю, застыла бесхозным изваянием. Аарон смотрел на них и не понимал. Не понимал, как это — они лежат, а он стоит. Не понимал, почему не может закричать или хотя бы молча, но разгневаться. Не будь он так измотан, наверняка, разрыдался бы. Или похватал бы их, потряс с надеждой привести в чувство. Но он мог только таращить глаза и ощущать, как внутри жиреет пустота, придушившая даже нестерпимую боль. Аарон сделал шаг к мертвецам, но ноги подкосились, и он упал на колени. — Папа! — Адира бросилась к нему, обхватила за шею. И только сейчас Аарон заметил, какая она замаранная. Все платье от горловины до подола покрылось темными пятнами. Что делать? Хоронить? У него не было сил даже на то, чтобы встать. Да и лопату стащили. Жесткая земля не поддалась бы и здоровому человеку. Оставить? Оставить их на растерзание зверью? — Папа, нам надо идти, — негромко, но настойчиво сказала Адира. — Они могут вернуться. Она была права. Мародеры могли вернуться — не эти, так другие, сгрудившиеся такой же стаей. За забытой безделушкой, на половине пути всплывшей в голове и принятой за сокровище древней цивилизации. Или просто чтобы добить оставшихся. Аарон снова посмотрел на Линнею. Потом на Йонатана. Мысленно взмолился о прощении. За то, что поволок их сюда. За то, что не уберег. За то, что сейчас уйдет и никогда не воротится, а они останутся гнить на обочье Мародерских земель. Он поднялся. Боль воспряла с новой силой, но теперь на нее было откровенно насрать. Побарагозит, кровью поплюется и перестанет. — Идем, — хрипло бросил он Адире и, не глядя более на мертвых, потащил ее за собой, прочь от этого места, в сторону, где, как он смутно помнил, должен был находиться Меритер. Спину выедали два безмолвных взгляда, полных укора. Аарон не знал многого, но крепко убедился в одном: они будут преследовать его до самого конца. И преследовали ведь. Но позже. А тогда Аарону и Адире посчастливилось набрести на пригнездившуюся посреди степи деревушку. Аарон к той поре соображал уже настолько худо, что изначально счел себя в край одуревшим от голодухи; как он, по-прежнему щедро обливающийся кровищей, ухитрялся переставлять ноги — то одним богам известно. Местные, ясно дело, не готовились к пришествию такого невеселого балагана. Сидящий на завалинке у бревенчатой стены избы старик, безмятежно смолящий трубку, в мгновение ока сорвался с места и юркнул в хату, притворив за собой дверь. Зато его сосед, тучный, густоусый дядька в сермяжной безрукавке, оказался не из робкого десятка. Завидев окровавленных Тернвиров, он, не раздумывая, подбежал к ним, перехватил под руку почти потерявшего сознание Аарона и, коротко кивнув Адире подбородком, направился к ближайшей избе. Благожелатель сел на корточки возле Аарона, извлек из-под одежды смердящий мокрый комок и на скорую руку прополоскал рану. Аарон вонзился зубами в запястье, дабы не заорать во всю мощь связок. Жгло. Дико жгло. И так же дико щипало. Он уже плясал на этих углях. Давненько, еще в Кветиаре, ша’атарская сволочь загнала под его ребро ятаган — не по самую рукоять, и на том спасибо. Тогда Аарон сам выкрутился, сам выдрал себя с того света: вооружился огняком и целебными травами, кои сослуживец держал в запасе «на всякий случай» — как зная, что случай вскоре предоставится, — умастил пробоину как положено и на три дня выбыл из строя. А в нынешнюю пору нескончаемой чередой в хату наведывался люд — кто с магарычами для хозяина, по всей видимости, уважаемого в этих краях мужа; кто с травками и примочками, чтоб подлатать горемыку-чужака, на свою беду забредшего в их края. В те часы Аарон не думал о воздаянии, которое хозяин непременно запросит за пищу, лечение и кров. Не думал и о том, куда подастся дальше и чем будет зарабатывать на хлеб. Все заботы отложились на потом. Когда Аарон более-менее окреп, хозяин свистнул ему, приглашая к столу, — до этого кушанья приносила щуплая девица лет пятнадцати отроду, вечно прятавшая руки в складках полинявшего сарафана. А потом… Да хрен его разберет, как все повернулось. Адире выдали новое домотканое платье, Аарона тоже не обделили одеждой, ни слова не проронили насчет уплаты и проводили их молча, до околицы соседней деревни, где как раз собирался в путь обоз, направляющийся в сторону Меритера. Уже там Аарон по первости соглашался на любую поденную работенку. Не попрошайничать же. Жизнь мотала его так нещадно, что за месяц он успел и поразгружать баржи, и посторожить заезжего купца, и подраить полы в харчевне. Но деньги исчезали быстрее, чем появлялись. Он всерьез раздумывал над тем, чтобы выловить на улице какого-нибудь воришку и вытрясти из него исповедь о том, кому он кланяется и сколько за это получает. На свое благополучие Аарон скупился, расходуя все кровно заработанные Адире на еду и одежду. Но дочь непрестанно чахла на глазах. И тогда заявились они. Добрые люди. Случайный знакомый в таверне, пожалев несчастного отца с сироткой на руках, нашептал о «возможности». Если точнее, о человеке, который решает проблемы. Любого толка. «Алый цветок», куда он сказал прийти Аарону с Адирой, оказался вовсе не цветочной лавкой, как думалось поначалу. Там таился бордель той масти, что кусалась в цене, но для родовитых господ все же не предназначалась — уж больно боязно в таких причиндалы марать. Женщина в пышном платье смерила Аарона безразличным взглядом и молча указала на узкую лестницу, ведущую наверх. Адире же велела обождать здесь. Комната, куда его провели, была маленькой и душной, освещаемой одним-единственным огарком свечи. Аарон встал у стены и оцепенел. Здесь воняло смертью. Однажды у Аарона в погребе сгнила картошка, и каждый раз, когда он распахивал дверь, гадкий душок растекался по ноздрям, а горло стягивалось рвотосдерживающей судорогой. С тем же самым он столкнулся вновь. Следом зашел дылда в мешковатом одеянии, и ничего не предвещало беды, пока он не скинул капюшон. Такого обличающего, злобного взора Аарон не видывал более ни у кого. Эта светлобровая морда явно раскусила внутрянку всех его грехов и взирала теперь не то угодливо, не то презренно, гадая, что ж за чиж такой угодил к нему в силки. — Так ты, значит, Тернвир, — голос его прозвучал без малейшей окраски, и от этого Аарона замандражило — право слово, лучше бы с порога взъелся. Он сел в кресло, откинув полы плаща. — Поговаривают, ты в затруднении. Что ж, я могу помочь. — Слушаю. — У меня есть люди по всему континенту. Купцы, ремесленники, даже благородные мужи. Им нужны… помощники. Смышленые, послушные. Дети все схватывают быстрее. Твоя дочь будет накормлена, одета, обучена ремеслу. У нее будет будущее. Аарон глядел на него, высматривая хотя бы тень натужной улыбочки, хотя бы движение руки, что потянется теребить спавшие на лицо пряди. Но нет. Сидел сиднем, лицо держал бесстрастным. Урод. — Взамен, — продолжал незнакомец, — ты получаешь начальный барыш. Две сотни золотых. Хватит, чтобы начать новую жизнь. Потом ты ежемесячно будешь получать по золотому. Аарону не требовалось довесочных объяснений. Он заметался меж двух огней. Если он откажется, если Адира останется вольной, что тогда? Но что есть воля? В ее случае — голод, хворьба и неминуемая смерть, уже крадущаяся по пятам. А с другой стороны оробело мельтешил шанс для нее на сытую жизнь. И шанс для него. Неясно на что. — Что с ней будет? — Это не твоя забота. Мы печемся о своих. Это ли не главное? — мужик в черном кивнул в направлении угла, и только тогда Аарон заметил двух вооруженных до зубов верзил. Красота. Вот так и насаждают единственно верное мнение. Аарон закрыл глаза, и поверх тьмы, точно из-под толщи мутной воды, вынырнуло лицо Линнеи. Такое, каким он застал его в последний раз. Застывшее, бледное. Чужое. Он резко тряхнул головой, отгоняя видение. — Я согласен. Незнакомец кивнул, опустил ладонь в складку плаща, извлек оттуда небольшой, но увесистый кожаный мешочек и бросил его на стол перед Аароном. — Попрощайся с дочерью. У тебя есть минута. Когда Аарон спускался по лестнице, сжатый в ладони мешочек словно оголодал и покусился на его жизненную силу: ноги подкашивались, тянущая боль резвилась под коленями, сознание выцветало, и все вокруг спекалось в единое броское пятно. Внизу, возле женщины в бархате, стояла Адира, дергающая кромку платья. Аарон прокашлялся, подошел и опустился перед дочерью на одно колено, чтобы поравняться взглядом. — Мне нужно уехать, — ну и херню сказал, как заранее заучивши. — Ненадолго. По делу. Адира не ответила. — Ты пока побудешь здесь. Тебе здесь будет хорошо. Правда. — Когда ты вернешься? — тихо спросила Адира, опуская глаза. Аарон замер. От сердца будто бы отсеклось что-то, враз рухнувшее наземь, стоптавшееся до рассохшейся корки и перемешавшееся с грязью — такое же незначительное и заветрившееся в самом захолустье памяти. — Скоро, — выдохнул он; слова шли тяжело. — Обещаю. Скоро вернусь и заберу тебя. А ты будь умницей. Аарон потянулся, обнял ее, и исхудалое тельце безвольно повисло у него на шее. Чувствуя, как сердце снует под самой челюстью, он зарылся носом в ее волосы и мягко поцеловал в висок. Удивительно, но Адира не плакала. Сильная девочка. Куда сильнее него, готового прямо сейчас растянуться у ее ног и вымаливать прощение, покуда язык не отсохнет. Но Аарон переборол себя: отстранился, поднялся и, не оглядываясь, зашагал к выходу. Не хватало еще перед этой хрен разбери откуда нарисовавшейся богатейкой сопли жевать. Дверь борделя тоскливо скрипнула, выпуская его наружу. Стояла пронзительно холодная ночь. Аарон сел на ступень и прижался виском к периле. Что он, блядь, натворил? На этот вопрос никто не мог дать ответ. Даже он сам. Аарона замутило так, будто он замесил в брюхе едальный бардак: закинул в топку жирнющую рыбу, залил пивом, вдогонку приправился чем покрепче и довершил какой-нибудь приторной дрянью, после которой всенепременно ноют зубы. Но ничего такого он ел. Он просто оказался мягкотелой падлой. И, ей-же-ей, лучше бы он всерьез зашлепывал отхожую дырку непереваренным ошметками пищи, чем рассиживал сейчас здесь и хулил сам себя. Хотя… было за что. Вот кто тянул его за язык? «Скоро». Адира же не глупая, уже завтра смекнет, что дельце-то пованивает хуже дохлой крысы. И уже завтра всей душой его возненавидит. Так же сильно, как Аарон возненавидел ублюдский южный край. Сидел бы смирно у себя на жердочке да не чирикал лишний раз, и все остались бы живы и здоровы. Нужно было бежать. Возвращаться. Но куда? Где его дом? Все детство он продергал коровье вымя да просбивал колени, удирая от стервозных гусей, а потом ушел в армию, ибо возомнил, что раз уж недурно управляется с серпом, то и меч со стрелой спокойно приголубит. Но после отставки война не отгремела, а напротив, развернулась с новой силой, вскормила иного врага, куда более неуловимого и подлого, вынудила биться не со степняками и ша’атарцами, а со своей собственной бесхребетностью. В этой войне он с треском проигрывал каждую битву. И все, что он имел на исходе, — замызганные две сотни золотых.

3

Аарон урвал комнату на верхнем этаже постоялого двора. Там он даже осмелился погрезить о долгом беспробудном сне и о прищучивании звона да блеянья в башке, но стоило ему прислониться спиной к деревянной койке, как грудь сдавила такая непроцеженная, первородная злоба, что дышать стало трудно, а перед глазами на мгновение вспыхнул огонь. Вскочив на ноги, Аарон принялся бесцельно нарезать круги. Мысли наслаивались друг на друга, сливались в экстазе и разрождались новыми зацепками. Какими тропами петляет этот мужик в черном, кто споласкивает его портки и стачивает его хер, чем от него разит? Гоняя вопросы один за одним, Аарон исшагал комнату вдоль и поперек, но так и не нашел ни одного ответа. Руки чесались сделать хоть что-то мало-мальски значимое. Аарон сам заварил эту кашу, и кому, окромя него, ее расхлебывать? Он уставился в затухающее за ставней ярмарочное веселье. Факелы угасали один за другим, следом за ними разбирались на хлам пестрые палатки. Мужики, которым пришлось тараканить все это добро, то и дело перебранивались, а то и угрожающе заносили кулаки. Острые коготки простукали по половицам. Аарон обернулся и встретился глазами с крысой. Жирнющей, раздобревшей крысой. Интересно, на каких кормах она так отожралась? Впрочем, этот вопрос мгновенно смылся из головы воспоминанием о монахах, разодетых в рясы с нашивками в виде крыс. Тогда, в «Алой розе», именно они провели Аарона до комнаты и при этом молчали, как воды в рот набравши. Аарон прикинул ситуацию: вот бредет он по улице, рассматривает прохожих и таки замечает в толпе такого вот монаха. А дальше как быть? Попросить указать дорогу, увести в темный-темный угол и там расколоть его под угрозой расправы? Нет, он же не пустоголовый душегуб. Да и на безлюдную улочку в Меритере средь бела дня не набредешь, и стража мигом спохватится и срубит ему голову. Или сошлет в Рельвану. И неясно, что хуже. Про Рельвану Аарон только слышал краем уха: мол, люд там водится ошалевший от дурного житья, денно и нощно просаживающий здоровьице на рудниках да на скотобойнях и мрущий в лучшем случае годам к сорока… И вдруг забылись байки о рельванском народце, а вместе с ними и загадочные крысомужики. Зато принеслась на ум Нельда. Ноги потащили Аарона сами, не подчиняясь рассудку. Сперва он очутился в коридоре, потом на лестнице, потом на нижнем этаже, а затем на улице, где уже владычествовал промозглый ветер, перегоняющий вонь лежалых овощей, за ненадобностью скинутых наземь опосля ярмарки. И вот они, развороченные, валялись и воняли, приманивая редкую животину и распоясавшихся бедняков. А Аарон все шел и шел, пока не дошагал до дома Нельды. Он постучал, и дверь почти сразу же отворилась. В проеме возникла Нельда. — Я-то думала все, ищи-свищи тебя по всему свету, — усмехнулась она, пропуская гостя внутрь. — Я ж ничего такого не сделала, а ты так осерчал… так осерчал! Как будто я тебе сажегонное в кубок подлила! — она состряпала обиженное лицо, поджав губу. Воспоминания об утренней стычке стерлись из памяти Аарона, и теперь сердиться ему не хотелось, да и сил на то не осталось. Как вообще можно обхаркивать желчью столь очаровательную женщину?.. Аарон сел на оттоманку, закидывая ногу на ногу. Месиво в голове никак не желало приобретать внятную форму. — Слушай, да на тебе лица нет, — тихо проговорила Нельда, подсаживаясь к нему. На этот раз она не липла, не тормошила, ладони сложила на коленях. — Стряслось чего? — Спой, — только и ответил Аарон. — Чего? — Хочешь мне помочь — спой, говорю. Голосок у тебя то, что надо. Баба ты неглупая, привычки повторяться я не имею. Понимаешь, к чему клоню? Нельда не стала препираться. Голос ее перелился в легкую звонкую трель, что мигом смела с души весь скопившийся хлам. Аарон не слушал слов: ему хватало самого звучания и окутывающего разум тепла, по которому он изголодался, как моряк по женской ласке. Когда Нельда закончила, Аарон обхватил ладонями ее лицо. — Хочешь знать, что со мной сталось? — дождавшись робкого кивка, он продолжил: — Ты ж тут на каждом хрену покрутилась, так? Да не строй из себя девочку-целочку, тебе не к лицу… — то, с каким упоением Аарон впился взглядом в опешившее лицо Нельды, явно ужаснуло бы его, глянь он на себя в зеркало. — Так вот, я ищу одного человека. Лет десять назад… я продал ему свою дочь. И с тех пор раз в месяц ко мне прилетали разнопородные пташки. С деньжатами. А последние полгода — шиш мне, а не деньжата. А деньжата-то немаленькие были, я таких, как ты, каждодневно трахать мог… — И что это за человек такой? — осмелилась воспользоваться его заминкой Нельда. — Самая что ни есть страхолюдина. Помнишь, со мной в таверне укурыш был? Вот на него похож, но на две башки выше и брови у него светлые-светлые. Но слушай дальше. Дочь я ему отдал только лишь потому, что был малодушным ссыкуном, а долги, что мне тогда хвост отдавили, — дельце, знаешь ли… такое. Из которого подобру-поздорову не выпутаться… Жену с сыном до того мародеры посекли, мне пузо продырявили, вот я хворой и провалялся незнамо сколько. Когда мы сюда приехали, я был беднее мыши, а знаешь почему? Потому что мышь при любой погоде сыщет кров, а еще у нее всегда блестит шерстка. А я сыскал только немытые господские хуи, — Аарон невесело хохотнул, отпуская Нельду. — И хуями этими мне и по роже стучали, и по губам водили, и в жопу влезть пытались. Видишь, как все обставлено? У нас с тобой гораздо больше схожего, чем можно подумать. Теплая ладонь Нельды легла поверх его сжавшегося кулака. — Боги, — выдохнула она. — А я сперва подумала, тебя с пьянки так развезло… А у тебя… дитя, — она помолчала, а потом спросила так тихо, что Аарон едва расслышал: — И что же теперь? — Вспомнил только, что он монахов прикармливает. Все. Вот и понадеялся, что ты мне поможешь. По старой дружбе, так сказать. — Нет, прости. Впервые слышу. Но от Аарона не ускользнуло то, как корежилось ее лицо, когда он описывал того мужика. Юлила, сучка. За дурака его держала. — Какая досада! — Аарон почти театрально всплеснул руками на манер деревенской бабки, а потом вдруг беспомощно опустил голову. Широкие плечи сгорбились под невидимой тяжестью, пальцы повисли между колен. Теперь он сидел, уставившись в одну точку на грязном половике и состроив такое несчастное выражение лица, что Нельда к нему потянулась. — Прости, — наконец произнес Аарон. — Я не знаю, зачем пришел. Просто… поговорить больше не с кем. Все эти годы я носил эту дрянь в себе, и она медленно меня пожирала. А ты… ты единственная, кто не погнал куда подальше. Хоть я и вел себя как последняя скотина, — он поднял взгляд и наклонился к Нельде, как бы доверяя страшную тайну. — Но теперь… я боюсь за тебя. Она насторожилась, ее глаза опасно сузились. — Тот, кого я ищу, ни хрена не мелкий жулик. Если я вышел на его след, он об этом уже знает. Или скоро узнает. А раз я был здесь, у тебя… — Аарон сделал паузу, давая ей осознать смысл его слов, — то ты теперь в его поле зрения. Я-то чужак, к городу этому гвоздями не приколочен. Могу исчезнуть. А ты здесь нет-нет, да бываешь. Я не переживу, если из-за моих старых грехов… с тобой что-то случится. Пальцы Нельды нервно заперебирали край юбки. Аарон мысленно разгоготался, готовясь к добивающему прыжку. — Ладно, — он с пораженческим видом поднял руки и полез в сумку, вынимая оттуда костяной гребень. — Это все, что у меня осталось. Этот гребень мне батя еще в детстве сунул, чтоб бороду не запускал. Знаешь, как он говорил? «Борода — главное мерило мужика, поважнее ширины плеч и ясности глаза, а коли борода выглядит как перетоптанное говно, не видать тебе жинкиного интересу». На деле, батин гребень он держал в кармане штанов. Эту же хреновину ему по дороге всучил Милорад, как раз намедни обобравший сожженную степняками деревушку. — Пожалуйста, возьми. Просто… скажи мне хоть что-нибудь. Имя. Хоть его, хоть монахов этих клятых. Любую мелочь. И мы квиты. Ты будешь в безопасности, а я… я наконец смогу сделать то, что должен был сделать раньше. Нельда подобрала гребень и боязливо завертела его в руках. Она молчала минуту, две, а гребень все перебрасывался из ладони в ладонь, зубчики его побрякивали, сдавливаемые тонкими пальцами. Глубоко втянув воздух, Нельда отчеканила: — Его зовут Крысолов.