Малолетка

      Неделя пролетела, будто её и не было.         Саша цеплялась за каждую минуту рядом с Вадиком, словно пытаясь удержать в ладонях ускользающий песок. Она жадно впитывала всё: тепло его рук, ленивую усмешку, пряный запах одеколона, смешанный с терпким табачным дымом. Запоминала, как его голос, хрипловатый после сигарет, становился мягким, когда он называл её своей девочкой или Золушкой. Как, не спрашивая, усаживал её к себе на колени, пряча лицо в изгибе её шеи, касаясь кожи горячими губами.   Она улыбалась, делая вид, что всё в порядке. Что не считает дни, не боится момента, когда его руки больше не будут держать её, а губы не будут искать её в темноте.        Блондинка знала, что впереди их ждёт долгая разлука.  И не была уверена, что за ней последует счастливое воссоединение.         Вадик не простит.               Он не прощал предательства. А в его глазах возлюбленная совершила самое страшное — позволила другому мужчине коснуться её, впустить в своё сердце, в свою жизнь. Она могла представить, как в его взгляде вспыхнет ледяное презрение, как насмешливо изогнутся губы, прежде чем он отрежет что-то вроде: простушка оказалась не такой простой.       Но ведь нельзя же вечно жить в темноте, прятаться, словно мышь, в узких проходах между чужими тенями.   Нельзя бесконечно бояться.       — Ты сегодня снова только до десяти отпросилась? — мрачно поинтересовался Вадик, не оборачиваясь.              Он стоял у открытого окна, лениво выпуская кольцо дыма, которое растворялось в прохладном ночном воздухе.       — Нет, на целую ночь, — голос Саши прозвучал тише, чем она ожидала.       Желтый замер. Медленно повернув голову, он впился в неё внимательным, изучающим взглядом. В его глазах вспыхнул интерес, но он ничего не сказал, только ждал.       — Соврала, что невеста перед свадьбой набрала пару лишних килограммов, и поэтому всю ночь я буду ушивать платье у неё дома, — объяснила она, отвечая на его немой вопрос.       Вадик ухмыльнулся, затушил сигарету о подоконник и только тогда полностью развернулся к ней. Но прежде чем он успел что-то сказать, Саша одним движением расстегнула молнию на своём платье, позволив ткани бесшумно соскользнуть вниз, образуя светлый шелковый круг у её ног.       Он окинул её долгим взглядом, и блондинка почувствовала, как внутри всё сжимается от волнения.  Лёгкий озноб пробежал по коже, но не от холода. Она стояла перед ним, обнажённая в полумраке, освещённая лишь уличными фонарями, пробивающимися сквозь окно.  Вадик шагнул ближе.       — У нас есть одно незавершённое дело, — её голос дрогнул, но в глазах не было страха. Только решимость.       Она переступила через своё платье, которое мягко опустилось на пол, словно сброшенная оболочка невинности, и подошла к нему вплотную. Желтухин не шелохнулся, лишь пристально наблюдал за каждым её движением, словно пытаясь запомнить её именно такой — трепетной, решительной, бесконечно желанной.       Блондинка медленно провела кончиками пальцев по вороту его рубашки, ощутила под тканью напряжённые мышцы, а затем, привстав на носочки, мягко прикоснулась губами к его шее. Горячее дыхание обожгло кожу. — Надеюсь, сегодня твоя жена не будет ломиться в квартиру? — прошептала она, оставляя лёгкий поцелуй за ухом.       Желтый резко втянул воздух сквозь зубы, его руки невольно сжались в кулаки, но мгновение спустя он выдохнул, позволяя себе коснуться её.  Его пальцы скользнули по её плечам, спускаясь ниже, изучая изгибы, которые до сих пор никому не были ведомы.       — Тогда я убью её, — хрипло отозвался он, прежде чем подхватить возлюбленную на руки.       Саша вскрикнула от неожиданности, но тут же рассмеялась, обвив его шею. Он шагнул вглубь комнаты, не отрывая взгляда, и в этот момент мир перестал существовать. Больше не было тревог, прошлого, страха перед будущим. Только они двое — здесь и сейчас.       Он уложил её на кровать, нависая сверху, и его пальцы, грубые, привыкшие к дракам и оружию, сейчас касались её с трепетом, будто он боялся разбить что-то хрупкое. Она закрыла глаза, прислушиваясь к сердцебиению, которое гулко отдавалось в висках, в кончиках пальцев, в каждом нерве.       — Саша… — Вадик наклонился ближе, проведя пальцами по её щеке. Его голос звучал неожиданно мягко, почти тревожно. — Ты точно уверена?       Она открыла глаза и встретила его взгляд. В них плескалось что-то большее, чем просто желание — сомнение, страх, нежность, возможно, даже нечто похожее на любовь.  Её губы дрогнули в слабой улыбке.       — Да.       Время остановилось.       Каждое его прикосновение запечатывалось в её памяти.  Он медленно целовал её, пробуя на вкус, погружаясь в неё с осторожностью, словно боялся разрушить хрупкий момент. Её тело дрожало под ним, но не от страха, а от чего-то нового, неизведанного, чего-то, что она жаждала испытать с ним.       Когда боль пронзила её, она едва слышно ахнула и сжала его плечи, утыкаясь лбом в его шею. Вадик замер, крепче обнял её, шепча что-то успокаивающее. Он дал ей время привыкнуть, дал ей почувствовать, что она не одна в этом — что он здесь, с ней, ради неё.       А затем боль сменилась новым ощущением — чем-то тёплым, глубоким, заполняющим её изнутри. Она вдохнула прерывисто, словно только что обрела крылья, и осторожно двинулась навстречу.       В тишине их дыхание сливалось в единое. В этом молчании было всё — первый шаг в неизведанное, их безмолвные обещания друг другу. Завтра всё изменится. Она ускользнет, когда он уснет. Он не простит. Все рухнет. Но сейчас, в эту секунду, она принадлежала только ему, а он — ей.       — Тебе не было больно? — голос Вадика был хрипловатым, в нем слышалась забота, тревога, едва уловимый страх.       Саша лежала, прислушиваясь к его ровному дыханию. Её щека покоилась на его обнаженной груди, а кончики его пальцев неспешно перебирали светлые пряди её волос. В этом движении было столько нежности, что сердце сжималось от боли.       — Нет, — ответила она после паузы.       Физическая боль ушла. Осталась другая — глухая, ноющая, растекающаяся под кожей. Через несколько часов у нее самолет до Ленинграда. Она не попрощалась с Дилярой. Не обняла Кирилла, Вову, Марата. Не сказала Вадику, что уходит. Просто сбежит после этой ночи, оставив в его постели тепло своего тела и призрачную память о том, что принадлежала ему.       Её дыхание выдало ее. Вадик уловил в нем тревожную дрожь, напрягся.       — Ты жалеешь? — его голос потемнел, в нем появилось что-то опасное.       Блондинка приподнялась, подтягивая одеяло к груди, будто внезапно захотела закрыться от него. Вадик усмехнулся. Смешная. Будто его пальцы не изучали каждую линию её тела. Будто он не чувствовал, как её нежные розовые соски твердели под его ладонями. Будто не слышал, как она стонала, выгибаясь под ним, когда он ласкал их языком.       Он провел ладонью по ее обнаженной спине, притягивая ближе.       — Я серьезно, Саша. Жалеешь?       Она вскинула на него взгляд — светлый, задумчивый, с какой-то тоской в глубине.       — Сейчас будет очень банально, спишем это на мой возраст, — уголки ее губ дрогнули в слабой улыбке. — Но у меня такое ощущение, что я хранила себя только для тебя.       Вадик замер. Что-то кольнуло его в груди — непонятное, болезненное. Он хотел сказать что-то в ответ, но не смог. Только притянул Сашу ближе, уткнувшись губами в ее висок.       А где-то вдалеке, за окнами, уже брезжил рассвет.

***

      — Я тебя очень сильно люблю, — едва слышно прошептала Саша, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Голос дрожал, губы сжимались в тонкую линию, словно она пыталась удержать что-то большее, чем просто слова.       Вадик спал. Его лицо, обычно суровое, теперь выглядело почти беззащитным. В полумраке мягко мерцали контуры его тела — расслабленные плечи, обнажённая спина, ровное дыхание. Темные ресницы отбрасывали тени на скулы, а губы чуть приоткрылись, словно он что-то неслышно произносил во сне.       Такой родной. Такой её.       Но только до этого момента.       Саша осторожно провела кончиками пальцев по его спине, задержавшись на лопатках. Будто пыталась выучить его наизусть, сохранить в памяти каждую линию, каждую едва ощутимую неровность кожи, тепло, которое совсем скоро перестанет принадлежать ей.       Она наклонилась и оставила едва заметный поцелуй между позвонками.       — Прости, — шёпотом, дрожащим дыханием, выдохнула она, не сводя взгляда с его лица. — Я делаю это для нас двоих.       Было ли это правдой?       Саша знала, что если он проснётся, если просто откроет глаза и встретится с ней взглядом — она не сможет уйти. Он бы не позволил. А главное, она бы не позволила себе. Поэтому она встала медленно, стараясь не нарушить хрупкое безмолвие ночи. Подняла с пола разбросанную одежду, накинула её на себя в полумраке, ощущая, как дрожат пальцы.       На мгновение задержалась у двери.       Её рука сжала дверную ручку так сильно, что костяшки побелели. Сердце глухо стучало в груди, требуя остаться.       "Обернись, просто ещё раз обернись".       Но она не позволила себе этого.       Стиснув зубы, задержав дыхание, она открыла дверь и шагнула в ночь.              Холодный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие. Где-то вдалеке пропел проезжающий трамвай, на улице пахло едва заметной горечью табачного дыма.       Под подъездом уже ждало такси. Фары выхватывали из темноты редкие снежинки, кружащиеся в воздухе, как нерешительные мысли.       Саша сделала шаг вперёд.       И с каждым шагом внутри неё что-то ломалось, осыпалось, превращалось в пустоту.              

***

      — Где Саша? — мрачно поинтересовался Вадик, едва переступив порог.       Он стоял в дверях, сжимая кулаки, словно пытался удержаться на грани, не дать себе сорваться. Он переступил через собственную гордость, через все неприязненные чувства, которые испытывал к человеку перед собой.       Если бы не необходимость, если бы не этот леденящий страх в груди, он бы никогда сюда не пришёл. Но он проснулся в пустой, холодной постели, протянул руку в темноту — и не нашёл её.       Вова лениво опёрся о дверной косяк, сложив руки на груди. В его позе читалась нарочитая расслабленность, но взгляд говорил обратное.       — Она разве не с тобой? — медленно спросил он, но в голосе уже сквозило что-то острое, цепляющее.       Воздух между ними звенел от напряжения.       — Она была со мной, — наконец выдавил Вадик. Слова словно застревали в горле. Запнулся, сглотнул, сгибая пальцы. — А потом ушла.       Молчание упало между ними тяжёлым грузом.       — Хватит ломать комедию, — Желтухин цокнул языком, но голос его был глухим, будто пробитым изнутри. — Зови её.       Суворов чуть склонил голову набок.       — Повторяю для особо одаренно-тупых, — ледяным голосом отозвался он, и взгляд его вспыхнул нехорошим светом. — Она. Не. Ночевала. Дома.       Секунда.       Веки Вадика дрогнули. В груди будто что-то сжалось, сковало рёбра.       — Где она тогда? — спросил он медленно, сдавленно, словно боялся ответа.       Вова сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.       — Это я у тебя должен спросить, — его голос был низким, опасно ровным, но под этой мнимой холодностью бушевала ярость.       А потом он шагнул вперёд, резко схватил Вадика за воротник, дёрнул на себя так, что тот чуть не потерял равновесие.       — Я доверил тебе свою сестру, ты понимаешь? — в голосе Суворова зазвучало нечто близкое к бешенству. — Я. Тебе. Её. Доверил!       Вадик молчал. Сердце билось о рёбра с болезненной силой.       Секунда — и он уже жёстко оттолкнул Вову.       — Остынь, — процедил он, голос был хриплым, злым. В глазах темнела злоба, страх, что-то ещё, что не давало ему дышать. — Позови Марата. Может, он хоть что-то знает.       Вова тяжело дышал, глядя на него исподлобья. Секунду казалось, что он ударит, что не сдержится и вспыхнет драка.       Но нет.       Он лишь вытер лицо ладонью, глухо скрипнул зубами.       А потом тихо, почти выдохом:       — Если с ней что-то случится… Я уничтожу тебя.       Вадик на миг закрыл глаза, будто слова Адидаса физически ударили его в грудь.       А затем — хрипло, надрывно, слишком честно:       — Тогда я сам себя убью.       В это время самолет Саши приземлился в Ленинградском аэропорту.       Она еще не сошла с трапа, а в горле уже стоял тугой комок. Воздух казался тяжелым, влажным, чужим. Она сжимала в руках ремень сумки, пока взгляд метался по толпе встречающих.       — Здравствуй, любимая, — сладким, проворным голосом произнес Антон Петрович, словно подкарауливший ее в нужный момент.       В его руке был букет белых роз, идеально свежих, как будто он только что их вырезал из садов какого-то идеального мира, где у людей не бывает выбора.       Саша замерла. На секунду показалось, что ноги приросли к земле.       — Вам не обязательно было меня встречать, — ее голос дрогнул, но она все же взяла цветы, сглотнув подступивший к горлу страх.       Антон Петрович слегка склонил голову набок, будто подмечая каждую деталь ее реакции.       — Как я мог не встретить свою невесту? — он улыбнулся с легким оттенком притворного удивления, вопросительно выгнув бровь.       Саша невольно передернула плечами, но промолчала.       В это же время в Казани.       Марат сидел, устало потирая виски.       — Значит, она все-таки уехала в Ленинград, — наконец пробормотал он, не зная, радоваться ему или злиться.       Перед ним стояли Вадик и Вова, глядя на него ледяными взглядами.       — С чего ты это взял? — Вадик резко вскинул голову, лицо его исказилось от сдерживаемых эмоций.       — А вы разве не заметили, как ей здесь было плохо? — хмыкнул Марат, усмехнувшись, но в глазах не было ни капли веселья.       Вова молча сжал кулаки, а затем шагнул ближе, глядя прямо в глаза брата.       — И ты ничего нам не сказал?       — Она сама сделала выбор, — сжав зубы, ответил Марат.       Ленинград.       Антон Петрович, легко приобняв Сашу за плечи, почти незаметно сжал ее руку.       — У нас сегодня вечером интервью с журналистами. Объявим о нашей свадьбе.       Саша резко подняла на него взгляд.       — Что?       — В театре тебя уже ждут, — он продолжал говорить спокойно, как будто не замечая ледяного выражения ее лица.       Саша хотела что-то сказать, но губы не слушались. В висках пульсировала кровь. Белые розы в её руках показались слишком тяжелыми.