Малолетка

      Прошёл месяц

      Месяц лжи;       лицемерия;       фальшивых улыбок на публике;       маскировки лиловых синяков (бывало, что в порыве злости он забывал свое правило — бить так, чтобы не было видно следов);       имитации счастливой молодой жены.       Месяц без любимого мужчины, и ничто не могло заглушить щемящую боль потери. Ни аплодисменты, ни всенародное признание, НИЧЕГО.       Сегодняшний выпуск центральной газеты кричал огромным заголовком:       «Театральный сезон в Мариинском театре открыт! На сцене в качестве примы балерины дебютировала Александра Проскурова»       Чёрно-белая фотография под заголовком: Саша в ослепительно белом платье, идеальная осанка, вытянутые линии рук, лёгкая улыбка на губах. Позирует на фоне аншлагового зала. Кто-то увидит триумф. Кто-то — блеск и гламур. Но Марат смотрел в её глаза и видел что-то другое. Что-то, спрятанное глубоко за маской.       На кухне лениво тянулось утро. Часы тикали слишком громко. Запах кофе смешивался с запахом утреннего табака.       Марат машинально развернул газету, пробежался по строкам… и застыл.       — Вован, тут Санька… — голос его сорвался.       Вова сидел напротив, курил, медленно выдыхая дым в потолок. Даже не повернул головы.       — Снова сбежала со свадьбы? — глухо усмехнулся он, приподняв бровь.       В его голосе не было ни иронии, ни лёгкости. Только усталость. Только злость.        Саша исчезла. Без предупреждений. Без прощаний. Будто ни он, ни Марат, никто для неё ничего не значили. Будто все было просто ошибкой, которую можно стереть одним взмахом руки. А за своими вещами даже не приехала. Прислала секретаря своего жениха.       Марат молча перевернул страницу. Чёрные буквы бросились в глаза.       — «На одну завидную невесту северной столицы стало меньше: на прошлых выходных Александра Проскурова вышла замуж. Её избранником стал главный прокурор Ленинграда. К слову, у пары разница в возрасте тридцать лет».       Воздух в комнате стал тяжелее.       Парень перечитал вслух, словно сам не верил в написанное. Поднял глаза на брата, будто надеясь, что тот рассмеётся, скажет, что это бред.       — Как думаешь, Желтый уже это видел?       Но Вова молчал. В следующий миг газета оказалась у него в руках. Бумага хрустнула, сжалась в кулаке.       — Он не будет это читать. И мы тоже, — голос Вовы был ровным, но от этого только страшнее.       Скомканный лист полетел в мусорное ведро.       Тишина звенела.       — Её для нас больше не существует.       Суворов говорил спокойно. Слишком спокойно. Как будто выжигал её имя из памяти.

***

      Густой сигаретный дым клубился под потолком, смешиваясь с горьким запахом перегара и дешёвого алкоголя.       Тусклый свет лампы отбрасывал длинные, размытые тени на стол. Две рюмки. Одна бутылка. И двое мужчин, связанных одной женщиной, которая теперь принадлежала другому.       — «Каждый свой выход на сцену, каждый танец, каждую улыбку я посвящаю своему любимому мужчине…»       Вадик резко захлопнул газету. Громкий хлопок разнёсся в тишине, будто выстрел. Бумага задрожала в его пальцах. Он с силой провёл ладонью по лицу, как будто пытался стереть с себя что-то липкое, отвратительное.       — Твою мать… — голос сорвался на хрип.       Зачем он вообще это читал? Зачем снова вонзил нож себе в сердце, смакуя каждое слово, словно мазохист?       Он потянулся за рюмкой, быстро наполнил её до краёв и осушил залпом. Ледяная жидкость обожгла горло, но боль внутри была неизмеримо сильнее. Она растекалась по груди, заполняла лёгкие, разъедала сердце, будто крепкая кислота.       — Журналюги всегда любят приукрашивать, — мрачно бросил Вова, прикуривая сигарету.       Его пальцы дрогнули, когда он прикрыл зажигалку. Они никогда не были друзьями. Но теперь их связывала одна рана — Саша. Сегодня вечером Вова пришёл без приглашения. Просто поставил на стол бутылку водки и молча налил. Они оба понимали, зачем.       Вадик снова развернул газету, взгляд механически скользил по строкам. Будто если перечитать ещё раз, буквы сложатся в другое послание, менее болезненное. Но они оставались неизменны.       — «Когда я выхожу на сцену, я представляю, что он сидит в зале… и мне так намного спокойнее». — он пробормотал эти слова почти беззвучно, как заклинание.       Каждое признание Саши в адрес её мужа било его под дых. Новые иглы вонзались глубже, вырывая изнутри то, что ещё оставалось живым.       Вова наблюдал за ним, прикрывшись пеленой сигаретного дыма. В его взгляде читалось безразличие. Слишком искусственное, слишком натянутое.       — Что с твоей сестрой, Вов? — вдруг спросил Желтухин, голос его звучал приглушённо, будто говорил сквозь воду.       Суворов глубоко затянулся, медленно выдохнул, глядя в потолок.       — Она маленькая и глупая, — наконец произнёс он. — Всегда такой была. Всё, что ей нужно, — это слава.       Сказал ровно, без эмоций. Будто это не его сестра, а просто имя в новостях.       Вадик горько усмехнулся.       — А я же, дурак, реально в неё влюбился, — он снова наполнил рюмку, не поднимая взгляда. Жидкость плескалась в стекле, отражая мутный свет лампы.       Тишина накрыла их, густая, удушающая. Они оба знали, что от неё не избавиться ни водкой, ни сигаретами.       — Я скучаю, — вдруг глухо выдохнул Вадик. — По её улыбке. По её смеху…       Он глубоко затянулся, задержал дым в лёгких, прикрыл глаза. На секунду перед ним всплыл её образ. Глаза, смеющиеся, искрящиеся жизнью. Губы, произносящие его имя так, как никто больше не мог.       — Чёрт возьми, я никогда не думал, что любовь может так сильно резать. И надо же было мне в двадцать пять лет влюбиться именно в твою сестру…       Вова стиснул челюсти. Белые костяшки пальцев крепко сжали рюмку.       — Извини за неё, — выдавил он.       Но в его голосе не было извинений. Только злость. На неё. На Вадика. На самого себя.       Они оба молча смотрели на бутылку, но знали: никакой алкоголь не заполнит ту пустоту, что пожирала их изнутри.

***

      Саша сидела на краю кровати, вцепившись пальцами в пухлую баночку с пудрой.       В зеркале напротив отражалась девушка с пустым, стеклянным взглядом. Под левым глазом — тёмно-лиловый синяк, свежий, ещё не утративший болезненную отёчность. Она поднесла к нему пуховку с пудрой, стараясь двигаться аккуратно, но при первом же прикосновении зашипела сквозь зубы.       — Чёрт… — еле слышно выдохнула она, откидываясь назад.       Каждое движение отзывалось тупой, пульсирующей болью.       Из-за двери доносился приглушённый голос Антона Петровича. Он разговаривал по телефону, наверное, с кем-то из своих «коллег». Голос у него был спокойный, ровный, даже ласковый. Никто бы не подумал, что несколько часов назад этот же человек с тем же тоном объяснял ей, что такое дисциплина, а затем сорвал с ремня пряжку.       Саша усмехнулась, но тут же скривилась — кожа под глазом натянулась, и боль вспыхнула с новой силой.       Она больше не представляла для него никакого интереса. Раньше он мог часами говорить о её красоте, любоваться ею, водить на ужины, представлять нужным людям. Но как только она перестала быть девственницей — интерес угас. Теперь она была просто вещью. Обязательным элементом статуса. Жена, которую можно выгуливать на публике, демонстрируя свою респектабельность.       Но за закрытыми дверями её статус обнулялся.       — Ты должна соответствовать, — говорил он, прохаживаясь по комнате, пока она пыталась не заплакать от боли.       — Ты должна быть послушной.       За дерзость — пощёчина. За недисциплинированность — удар ремнём по спине. За опоздания — холодный, пристальный взгляд, от которого становилось хуже, чем от ударов.       Саша провела пальцами по синяку, вглядываясь в своё отражение.       — Скоро, — шепнула она.       Она терпела. Ждала.       Ждала момента, когда сможет ударить в ответ.       — Можешь же, когда захочешь.       Антон Петрович вошёл в комнату, приглаживая лацканы своего дорогого костюма. Он был в хорошем настроении. Легкая усмешка тронула его губы, когда он посмотрел на жену.       — Мне сегодня всё утро звонят. Расхваливают твоё интервью. Говорят, ты была великолепна.       Блондинка не ответила.       Она сидела у зеркала, но не смотрела в него. Пальцы нервно сжимали край туалетного столика. Синяк под глазом проступал сквозь толстый слой пудры, отчего кожа казалась серой, болезненной. В отчаянной попытке скрыть следы его рук она надела тёмные очки, но понимала, как нелепо будет выглядеть в них на репетиции.       Антон Петрович скользнул взглядом по её отражению, потом перевёл глаза на спину, на тонкие лопатки, проступающие под тканью халата.       — Прости, не рассчитал, — голос у него был мягкий, почти ласковый.       Саша вздрогнула, когда он положил ладони ей на плечи.       Как же ей было мерзко от его прикосновений.       — Бывает… — она с трудом сглотнула подступивший к горлу ком.       Она терпела. Всегда терпела.       — «Каждый свой выход на сцену, каждый танец, каждую улыбку я посвящаю своему любимому мужчине…» — задумчиво процитировал он, наклоняясь ближе. — О ком ты говорила?       Пальцы на её плечах сжались сильнее.       Саша закрыла глаза.       — О тебе, — ровным, но пустым голосом ответила она.       — Не ври.       Ласковый тон исчез. В голосе прорезалась холодная ярость. Антон Петрович разжал руки, но только затем, чтобы сжать их в кулаки.       — Ты говорила о своём любовничке.       Он ненавидел ложь.       Саша промолчала.       — Жалко твоих родителей, — вдруг заговорил он, отступая на шаг. Голос его был ровным, почти насмешливым. — Они вырастили шлюшку, которая потрахалась с первым попавшимся.       Девушка крепче вцепилась в столешницу.       — Вадик не первый попавшийся, — тихо, но уверенно возразила она.       Эта фраза стала ошибкой.       — Сколько раз просил тебя не мямлить?! — рявкнул он, вздернув её за волосы.       Резкий рывок, и Саша вскрикнула, вцепившись в его запястье. Боль пронзила кожу, слёзы выступили на глазах, но она не собиралась плакать. Никогда.       Антон Петрович огляделся. На столе лежали ножницы.       Он ухватил их, раскрыл лезвия и, не раздумывая, отсёк пряди длинных золотых волос. Лезвия хрустнули, Саша почувствовала, как волосы обрушились на плечи, осыпались на пол, и дыхание перехватило. Он остриг её, словно куклу.       Она не пошевелилась. Только закрыла глаза, стиснув зубы так, что заболела челюсть.       — Теперь ты похожа на приличную замужнюю женщину, — усмехнулся он, отбросив ножницы на стол.       В зеркале отражалась чужая, изуродованная версия её самой.       Саша не дрогнула.       Но внутри уже знала — он за это заплатит.