Малолетка

      После изнуряющей репетиции Саша, еле передвигая ноги, наконец добралась до своей личной гримёрки. Закрыв за собой дверь, она обессиленно опустилась на диван, откинулась назад и прикрыла глаза.  В висках глухо стучала усталость, тело налилось свинцом, а в груди давило что-то тяжёлое, непроглатываемое.       Сегодня ей исполнилось девятнадцать. И что с того? Праздник? Какой ещё праздник? Пустота — липкая, как остывший воск — заполняла её до самых краёв. В комнате было тихо, слишком тихо. Даже часы на стене будто затаили дыхание, не желая напоминать ей о течении времени. Саша невесело усмехнулась. Если бы даже она хотела, ей не было с кем праздновать.       Родители? Те, кто толкнули её в эту жизнь, поставили на сцену, написали сценарий, не оставив права на собственную роль. Им было важно только одно — чтобы она блистала, чтобы её имя звучало в устах тысяч, чтобы никто не видел за кулисами измотанную девочку, превратившуюся в чужую куклу.       Подруги? О, они любили быть рядом. Любили свет её славы, теплый и ослепительный, но стоило отвернуться, и за спиной раздавался шёпот — ядовитый, въедавшийся под кожу, оставлявший следы, как старые ожоги.       А он?       Саша сжала пальцы в кулак. Муж. Господи. Она до сих пор не могла произносить это слово без отвращения. Этот человек теперь был её жизнью — без остатка, без права выбора. Его тяжелый взгляд сковывал крепче наручников, его ледяной голос оставлял следы глубже ножа, а его руки...       Она резко выдохнула, будто пытаясь выдохнуть память. Не сейчас. Сегодня не время думать об этом.       Но если бы она могла выбрать, с кем разделить этот день... Вадик. Марат. Вова.       Боль пронзила сердце резким, колючим уколом. Она могла бы видеть их сейчас. Они могли бы быть рядом, кто-то бы подшучивал, кто-то бы обнимал, кто-то бы, нахмурившись, ворчал, что девятнадцать — это ещё не возраст. Они бы были семьёй.       Но они были далеко.  Далеко не только в километрах. В ненависти. В презрении. В холоде, который она сама создала. Они не просто забыли её — они, наверное, вспоминали с отвращением. Или вообще не вспоминали.       Саша медленно разлепила веки и уставилась в потолок.       Где-то там, по ту сторону этой жизни, был мир, в котором её день рождения был настоящим праздником.  В котором она могла бы смеяться, не оглядываясь. В котором у неё не было оков на запястьях, невидимых, но ощущаемых каждым движением.              — С днём рождения.       Голос прозвучал неожиданно, разорвав тишину комнаты, и девушка вздрогнула.         Она резко открыла глаза.         В дверном проёме, словно призрак из прошлого, стоял Кащей. Он ухмылялся своей фирменной полунасмешливой улыбкой, будто встреча была спланирована ею, а не стала опасной неожиданностью. В руках он держал охапку белых роз — свежих, с каплями воды на лепестках, словно только что срезанных.         Саша почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной комок.         — Как ты здесь оказался? — её голос был тише, чем хотелось.         Она вскочила, чувствуя, как паника оплетает её холодными пальцами. Взгляд метался по комнате, а сердце глухо билось в горле.         — Если кто-то увидит... — она осеклась, перешла на шёпот, судорожно сжимая тонкие пальцы.         Люди мужа. Они могли быть где угодно. Любая ошибка, любой неверный шаг — и всё рухнет. Всё, к чему она так долго шла, превратится в прах.         Кащей лишь лениво приподнял бровь, будто её тревога была пустяком.         — Быть в Ленинграде и не поздравить звезду лично?— в его голосе звучала лёгкая насмешка. — Я не мог.       Он закрыл за собой дверь с таким видом, словно находился здесь по праву.         Саша молча смотрела на него, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки.         — Постриглась? — вдруг сменил тему он, задумчиво оглядывая её. — Тебе так даже лучше. Взрослее стала.       Он подмигнул, но Саша не улыбнулась. Горечь жгучей волной поднялась к горлу.  Как же она рыдала в тот день, когда муж, недовольно цыкнув, схватил ножницы и обрезал её волосы, как ненужную нитку.         Она долго не могла заставить себя смотреть в зеркало. Теперь на неё смотрела чужая женщина — с короткими светлыми волосами, которые едва касались плеч.         — Я всё ещё жду ответов.       Её голос был жёстким, как натянутая струна.         Она взяла букет из его рук, но не прижала к себе. Просто поставила в вазу, к другим цветам, подаренным ей сегодня. Их было много — белые, розовые, алые, — но они казались безликими, лишёнными смысла.         Тонкие пальцы дрогнули, когда она достала сигарету и поднесла к губам.         — Ты понимаешь, что тут даже у стен есть уши?— она глубоко затянулась, прикрывая глаза. — Если нас кто-то увидит вместе, всё накроется медным тазом.       — Я зашёл через задний вход, — Кащей небрежно опёрся о стену, скрестив руки на груди. — Не разводи панику.       Он смотрел на неё пристально, слишком пристально.         —Ты куришь?       Саша медленно выдохнула дым, слегка поведя плечами.         — Теперь да.       Дым горчил во рту, но ненадолго заглушал другую, более пронзительную горечь — ту, что сидела внутри, разъедая изнутри, оставляя за собой пустоту.         — Когда они начнут действовать? — её голос звучал ровно, но в глазах вспыхнул нетерпеливый огонь.         Слишком долго она ждала. Каждый день подслушивала разговоры мужа, запоминала маршруты, следила за его привычками, как охотник за дичью.  Но время тянулось мучительно медленно, словно её нарочно заставляли вариться в этом аду.         Кащей склонил голову набок, изучая её реакцию.         — Жди.       Он никогда не давал лишних обещаний.         Тишина повисла между ними, тяжёлая, давящая.         — Всё готово, — наконец проговорил он, — но ещё два-три месяца, может  полгода. Нужно отвести от тебя подозрения.       Саша резко обернулась, её глаза вспыхнули ледяным огнём.         — Может полгода?       — Согласись, странно будет, если мужик женится на молодой жене, а через месяц откидывает коньки, — Кащей усмехнулся, будто говорил о чём-то незначительном.         Саша сжала челюсти.         Два-три месяца, может полгода.       В этом доме. В этом кошмаре. Но она была готова ждать. Если это означало свободу.       — Как планируешь праздновать? — сухо поинтересовался Кащей, плюхнувшись в кресло, закинув ногу на ногу. В полумраке комнаты его глаза сверкнули, словно у хищника, выжидающего удачный момент.       — Никак, — равнодушно ответила Саша, затушив сигарету в  переполненной пепельнице.  Её голос был ровным, бесцветным, как застывшая вода. Ни раздражения, ни усталости — лишь глухая пустота. — У меня вечером выступление, потом поеду домой. Мучное мне нельзя, съем яблоко — и весь праздник.       Кащей хмуро сузил глаза.  Ему не нравился этот тон.        — Ты сейчас серьёзно? — он выпрямился, руки скрестились на груди. — У твоего мужа бабла хоть жопой жуй, ты можешь себе такой праздник закатать, что вся богема Ленинграда обзавидуется.       Саша вздохнула, резко дёрнула плечом, словно пытаясь сбросить с себя его слова.       — Я не хочу праздновать, — отрезала она, и в голосе мелькнуло раздражение.  Разве он не понимал? Разве не видел, в каком аду она живёт?       Кащей покачал головой и криво усмехнулся.       — Понимаю, Петрович вызывает у тебя тошноту, — его голос стал мягче, проникновеннее, но от этого только сильнее раздражал. — Ты скучаешь по своему Жёлтому, но это не повод ставить на себе крест.       Саша вздрогнула.  Пальцы, державшие сигарету, чуть заметно дрогнули.       Жёлтый.       Ласковый, внимательный, заботливый Вадик, который когда-то был её всем. Который смотрел на неё с такой любовью, что в этом взгляде можно было утонуть. Который целовал её ресницы и смеялся, когда она морщила нос.       Саша резко отвернулась, делая вид, что ищет зажигалку.       — Оденься красиво, пригласи подружек в рестик, а потом хоть до утра катайтесь по Ленинграду со своим личным водителем, — продолжил Кащей, не дав ей собрать мысли. — Тебе больше не будет девятнадцать, Саша. Завтра ты проснёшься, и этот день уже не повторится.       Саша медленно прикурила новую сигарету, затянулась, выпустила густой дым, глядя в одну точку.       — Я подумаю, — сказала она глухо.       — Не подумаю, а оторвусь на полную катушку, — возразил Кащей, улыбаясь уголком губ. — Иначе какой смысл?       Она промолчала.       — Как у Вадика дела?       Саша чуть повернула голову, но не посмотрела на парня. Просто выдохнула дым сквозь чуть приоткрытые губы.       — Ходит тухлый, как ты, — хмыкнул Кащей. — Кислые физиономии у вас, видимо, семейное.       Блондинка едва заметно усмехнулась. Одними губами. Но в глазах что-то мелькнуло — быстро, больно, глубоко.       — Веник, кстати, от него, — пробормотал Кащей, тяжело вздохнув. — Узнал, что я в Ленинград еду, и попросил, если получится, подарить тебе в честь дня рождения.       Девушка наконец протянула руку и кончиками пальцев коснулась бархатного лепестка. Свежие.  Без единого изъяна. Идеальные.       — И больше ничего не говорил? — голос её был хриплым, почти шёпотом.       Кащей отвёл взгляд, замешкался, словно не хотел говорить.       — Сказал, что это прощальный букет, — нехотя выдохнул он.       Саша замерла. Воздух стал тяжёлым, густым, как перед грозой. Прощальный.       Слово пронзило её, оставив холод внутри. Оставив пустоту, с которой невозможно бороться.

***

      Саша прислушалась к совету Кащея.         Она стояла перед зеркалом, равнодушно разглядывая своё отражение. Атласное платье цвета шампанского скользило по её фигуре, словно вторая кожа, подчёркивая хрупкость, тонкую талию и изящные ключицы. Макияж был безупречен: лёгкий дымчатый акцент на глазах, губы – мягко-розовые, волосы уложены в небрежные, но идеально выверенные волны. Поверх она накинула белоснежную норковую шубу — дорогой, роскошный, но холодный подарок мужа. Главным подарком ко дню рождения стало то, что его не было рядом. Он уехал в командировку на неделю, и это казалось лучшей новостью.         Ресторан был полон.  Гул голосов, звон бокалов, аромат дорогого парфюма, табака и алкоголя смешивались в удушливую пелену. Золотистая жидкость плескалась в её бокале, обволакивая сознание терпким, едва уловимым сладковатым вкусом.         Разговоры тонули в общем шуме, но некоторые фразы прорывались сквозь пелену:         — Саш, а правда, что ты не в Карловы-Вары ездила подлечиться, а в Казани с любовником развлекалась?         Голос подруги был певучим, с лукавой усмешкой. Она пододвинулась ближе, её глаза блестели любопытством, в котором таился хищный азарт.         Девушка слегка напряглась, но тут же натянула на лицо лёгкую улыбку — ту самую, отточенную месяцем притворства.         — А какой он был? — поддержала другая, лениво вращая бокал в руке.         Она перевела взгляд на собеседниц. Красивые, ухоженные, с безупречным макияжем, они говорили шутливым тоном, но их взгляды жадно впивались в неё, словно пытались вскрыть её, добраться до чего-то сокровенного.         Девушка посмотрела на своё вино, задумчиво покрутила бокал, следя за тем, как тягучая жидкость стекает по стенкам.         — Лучший мужчина в моей жизни, — произнесла она ровно, почти отстранённо.         За столом на мгновение повисла тишина.         — Потому что до него у тебя никого не было? — усмехнулась третья, её улыбка скользила по грани между шуткой и пренебрежением.         Саша качнула головой, встретившись с её взглядом.         — Нет. Он лучший, — повторила она, делая медленный глоток вина.         И в этот момент что-то внутри хрустнуло.         Она чувствовала, как с каждой минутой внутри неё окончательно ломалось что-то важное. Искренность, доброта, способность чувствовать — всё это растворялось в вине и лживом веселье. В глазах этих женщин она видела не дружеское участие, а жадное желание копаться в её жизни, выискивать слабые места.         Поэтому было ещё вино.         И ещё.         Смех, танцы, чьи-то руки на талии, вспышки воспоминаний, от которых хотелось пить сильнее, до беспамятства.         Дом встретил её тишиной.         Саша, слегка покачиваясь, шагнула в прихожую. Шуба соскользнула с плеч и бесформенной грудой упала на ближайший стул. Она нетерпеливо стянула сапоги, ощущая странную усталость, будто её выжали до капли.         — Сашенька Леонидовна, как хорошо, что вы пришли! Вам как раз звонят! — встрепенулась домработница, выходя в коридор.         Саша раздражённо поморщилась. Голова гудела от вина, а теперь ещё и телефон.         — Я не хочу ни с кем разговаривать, — отрезала она, пошатнувшись и едва не схватившись за стену.         — Но… вас очень просят… Поздравить хотят, — домработница неуверенно замерла, протягивая трубку.         Саша резко выхватила телефон.         — Все, кто надо, меня уже поздравили, — бросила она в трубку.         Даже не догадываясь, что на другом конце провода был Марат.