Малолетка

      Тихий стон сорвался с губ, когда Саша с трудом сползла с кровати.  Мир вокруг плыл, тело ныло, словно по нему прошлись тяжелыми ботинками, оставляя за собой боль и синяки. Каждое движение отзывалось острой резью в рёбрах, тупой пульсацией в висках, жжением там, где кожа была содрана.         Ноги дрожали, не слушались.  Она сделала шаг, но чуть не рухнула, ухватившись за край прикроватной тумбочки. Глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки, но воздух резанул лёгкие так, что перед глазами потемнело.         На полу валялся её халат – тонкий, шёлковый, с разорванными рукавами. Кое-где на ткани темнели бурые пятна засохшей крови. Саша наклонилась, медленно, через боль, и подняла его. Накинула на плечи, но от этого не стало легче. Халат не мог укрыть её от чувства грязи, которое въелось в кожу, не мог согреть, не мог защитить.         Ванна казалась слишком далёкой, но она заставила себя идти, шаркая босыми ногами по холодному полу.   Когда добралась до раковины, пальцы вцепились в её края, чтобы не упасть. Включила воду, ледяные струи с шумом ударили в фарфор. Она зачерпнула ладонями воду и плеснула себе в лицо, смывая кровь, но холодная влага только усилила жгучую боль в ранах.         Тяжело, с опаской, она подняла глаза на зеркало.         В отражении смотрело нечто искажённое, разбитое, чужое.         Заплывший глаз – багрово-синий, опухший так, что его почти не было видно. Под другим – кровоподтёк, тёмное пятно, похожее на кляксу, расползающееся по бледной коже. Скулу рассекло до мяса, тонкая полоса пореза запеклась ржавой коркой.  Губы опухли, в уголке осталась застывшая капля крови.         Саша медленно провела пальцами по лицу. Внутри все сжалось, когда подушечка коснулась пореза – боль вспыхнула острой вспышкой, словно кожа разрывалась заново.         Её плечи дрогнули. Губы задрожали.         А потом всё внутри надломилось.         Она судорожно втянула воздух, но от этого стало только хуже. Слёзы выступили на глазах, поползли по щекам, смешиваясь с грязью, болью, кровью.         Она не пыталась остановиться.         Потому что больше не было смысла делать вид, что всё в порядке.   Саша сжала край раковины так сильно, что побелели костяшки.         Воспоминания о событиях ночи еще не отпускали, каждое мгновение возвращалось, болезненно и ярко.       Саша сразу почувствовала, что что-то не так. Он вошел в спальню, не сказав ни слова. Это молчание было не просто тишиной, а предвестием чего-то ужасного, как тень, что заползла в комнату с ним. Несмотря на темноту, она могла почувствовать его взгляд, холодный и безжизненный, как лед, который проникает в кости.       — Ты поздно… — начала она, пытаясь наладить хоть какое-то общение, но слова повисли в воздухе, не найдя отклика.       В следующий момент он оказался рядом, и её слова поглотила резкая тишина, которая последовала за его движением. Грубое движение — и её ночная сорочка, тонкая как бумага, распалась на части. Она не успела даже понять, что происходит.       Жадно облизывая губы, он рассмотрел всю прелесть её голого тела, прямо посаженные девичьи груди с яркими точками розовых сосков, гладкий плоский живот.       — Подожди… Ты что делаешь?! — Саша отшатнулась, но он поймал её за запястье. Его рука была холодной, крепкой, и в следующее мгновение она оказалась снова рядом с ним, как будто не имела выбора. Он тянул её к себе, словно не видя в ней живого человека, а лишь объект для какого-то безумного ритуала.       Боль пронзила её руку, заставив её сердце бешено биться, затмив все вокруг. Первый удар пришел в глаз — резкий, без предупреждения.  Она закричала, но звук застрял в горле.       — Заткнись, шлюха. Ублажать мужа — это твоя прямая обязанность, — его голос был хриплым, чужим, как будто речь шла не о ней, а о каком-то друге.       Саша дернулась, пытаясь вырваться, но он был слишком силен.  Второй удар, в губу, заставил её осознать: она уже не могла ничего сделать. Все попытки были тщетными.       — Прекрати… Пожалуйста … — её голос был тонким, едва слышным, но он не остановился. Он не слышал её. Он вообще не слышал ничего. Только свою ярость.       Она хотела кричать, но вместо крика из неё вырывался только сдавленный хрип. Паника сжала её горло, лишая воздуха. Слёзы обожгли глаза, но он продолжал.       — Нет… пожалуйста… — слова тонули в потоке страха. Но все было бесполезно.        Она замерла. Чувствовала, как её тело становится тяжелым, немеет, будто уходит куда-то далеко. Всё происходило так, как будто это было не с ней, а с кем-то другим. Как в кошмаре, из которого не проснешься.       Боль, унижение, страх — они слились в одно целое, и когда всё закончилось, он просто встал, не взглянув на неё. Его глаза не искали её. Он был пуст, как оболочка.       — Ну кто лучше? Я или этот твой Вадик? — его слова были острыми, как нож, но Саша не могла ответить. Он даже не ждал. Он просто вышел.       Дверь закрылась с глухим щелчком. Тишина вернулась. Она осталась лежать, не двигаясь, уставившись в потолок, не мигая, не дыша.

***

      Домработница вздрогнула, когда осторожно приоткрыла дверь в ванную.       — Сашенька Леонидовна…       Голос её задрожал, а сердце тревожно сжалось.       Она шагнула внутрь — и тут же замерла.       Бледная, как мрамор, хозяйка лежала на холодном кафеле, свернувшись в комок. Гладкая кожа в сиреневых и багровых гематомах, синяки на ключицах, на запястьях, на шее. Лицо — распухшее, чужое. Разбитая губа запеклась коркой крови. Один глаз почти не открывался.       Это было не лицо балерины, которой восхищалась вся страна. Не лицо той девушки, что ещё недавно сияла на сцене, паря над землёй, ловя на себе восхищённые взгляды.       Нет. Перед Ниной лежала растоптанная, сломленная девушка, чей взгляд был потухшим, застывшим.       — Господи… — шепнула домработница, прикрывая рот ладонью.       Она не ошибалась. Она давно подозревала, что муж поднимал на неё руку. Но это… Она никогда не видела этого вот так — вживую.       Саша чуть повернула голову. Губы её дрогнули.       — Помоги мне…       Она попыталась подняться, но руки соскользнули по скользкому кафелю, и снова тяжело упала.       — Конечно, милая, конечно… — Нина метнулась вперёд, накинула на её плечи полотенце, дрожащими пальцами помогла встать.       Саша пошатнулась. Ноги не держали.       — Тихо-тихо… Опирайтесь на меня… — Нина осторожно повела её в спальню, каждый шаг давался с усилием.       Саша словно была тряпичной куклой — безвольной, сломанной. Она почти рухнула на кровать, судорожно вздохнула. Нина накрыла её одеялом, но та даже не шевельнулась.       — Надо вызвать врача, — пробормотала домработница, присаживаясь на край кровати. — Или позвонить кому-то… Вашим родителям? Брату?       Саша медленно повернула голову. Губы дрогнули в безрадостной усмешке.       — Родителям? — в её голосе прозвучала горечь. — Они скажут, что это моя вина. Они же удачно выдали меня замуж.       Нина судорожно сглотнула.       — А братья?       Тишина.       — Они обижены на меня, — прошептала блондинка.       Домработница сжала руки в кулаки.              Она хотела что-то сказать, но взгляд её снова упал на синяки.       — Шрам точно останется, — мелькнуло у неё в голове. — Такая молоденькая…       А вслух она тихо прошептала:       — Бедная девочка…       В этот момент Саша резко открыла глаза.       — Принеси мне сигареты и бутылку вина.       — Но, Сашенька Леонидовна… Давайте я вам лучше что-нибудь приготовлю? Сейчас ведь только утро.       — Я сказала — неси.       Голос её был ровным, пустым, безжизненным.       Нина сглотнула, разрываясь между страхом и жалостью. Но, не сказав больше ни слова, вышла.       

***

      Вова шагал по длинному коридору, и гулкие удары его тяжёлых ботинок эхом разносились по паркету. В груди закипала злость.

На эту Нину.

На Сашу.

На себя.

      Чёрт возьми. Он собирался провести вечер с Наташей — тепло, спокойно, без лишних мыслей. Но теперь был здесь, в Ленинграде, в квартире сестры, потому что ранним утром ему позвонила какая-то женщина, представившаяся её домработницей. Голос её дрожал, она говорила сбивчиво, почти шёпотом, умоляя его срочно приехать.       Срочно. Слово кольнуло неприятным предчувствием, но Вова отмахнулся. Наверное, очередная Сашина блажь.       Но вот он здесь.       И от первого же взгляда на женщину, что ждала его у двери, стало не по себе.       Бледная, с напряжённым лицом, она нервно теребила фартук, переминаясь с ноги на ногу.       — Что с ней? — резко спросил он, даже не глядя на неё.       Он слышал, как она шумно сглотнула.       — Вы должны это сами увидеть… — пробормотала она, и голос её чуть дрогнул.       Вове не понравился этот тон. Он сжал зубы, терпеливо ожидая ответа.       Нина судорожно вздохнула и, понизив голос, выдавила:       — Хозяин её… ну, это… побил.       Где-то глубоко в груди что-то болезненно дёрнулось. Побил.       Слово разрезало воздух, как лезвие.       — Где она? — спросил он глухо.       Голос стал ниже, хрипловатым.       — В своей комнате, — тихо ответила Нина. — Закрылась там с утра.       Вова резко вскинул голову.       — С утра?       — Да… — домработница опустила глаза. — Она отказалась от завтрака… Попросила только вино и сигареты.       Вова застыл.       — Она пьёт?       Нина молча кивнула.       — И много…       Он шумно втянул воздух через нос.       Этого ещё не хватало. Он мог смириться с тем, что Саша была упряма. Что она не звонила, не просила о помощи. Что даже не пригласила его на свою свадьбу.       Но то, что она начала пить…       — Куда идти? — холодно спросил он, и взгляд его потемнел.       Домработница быстро, словно испугавшись его тона, кивнула на дальний конец коридора.       — Там…       Вова больше не слушал.       Длинный коридор с высокими потолками, тяжёлыми шторами на окнах, старинными картинами на стенах. Всё здесь казалось мрачным, не похожим на уютный дом, где жила счастливая супружеская пара.       Он остановился перед дверью. Прислушался.       Тишина. Никакого движения, никакого звука.       Пальцы сжались в кулак. Он постучал один раз.       Тишина.       — Саша, открой.       Никакого ответа.       Он попробовал ручку. Заперто.      В висках застучало.       — Саша, чёрт возьми, открывай.       Ничего.       Секунду он медлил, затем резко ударил кулаком в дверь. Внутри послышалось слабое движение.       — Уходи, Вова, — голос был тихий, севший.       Чужой.       — Открывай, или я выломаю к чертям.       Он слышал её тяжёлый выдох.       Щелчок замка. Дверь медленно приоткрылась.       И Суворов увидел сестру. И впервые в жизни не смог сказать ни слова.