Тепло нового дома

Джонхан покинул класс, не обернувшись, не бросив даже мимолетного взгляда на растерянного Джихуна. Легкая, хищная улыбка играла на его губах. Ему нравилось это чувство – чувство триумфа от того, что ему удалось зацепить, выбить из колеи такого самоуверенного, такого спокойного обычно Джихуна. Была в этом своя извращенная радость, маленькая личная победа Джонхана над чужим равновесием. Но стоило ему переступить порог, как эта улыбка мгновенно растворилась в воздухе, словно ее никогда и не было. Вместо неё на лице появилось выражение недоумения, граничащее с легким испугом. — Суня?… — выдохнул Джонхан, его голос прозвучал тихо и неуверенно. Перед ним стоял Сунен. Обычно всегда такой солнечный, такой легкий на подъем, но сейчас выглядел… другим. Его глаза, обычно искрящиеся, теперь были подернуты какой-то тенью, а обычная улыбка отсутствовала. Он смотрел на Джонхана, и во взгляде его читался целый спектр эмоций – растерянность, боль, разочарование и что-то еще, неуловимое, от чего у Джонхана неприятно сжалось внутри. — Что это было? — Голос Сунена был низким, без привычной звонкости. Он звучал… надломленно. Джонхан почувствовал, как его бросает в жар. Хотелось отступить, спрятаться. Он не ожидал, что Сунен окажется здесь. И уж тем более не ожидал, что он всё услышит. — С какого момента ты слышал? — Вопрос сорвался с губ сам собой, глупый и бесполезный. Разве важно, с какого момента? Судя по выражению лица Сунена, он услышал достаточно. — Я нравлюсь Джихуну? — Голос Сунена дрогнул. Его взгляд переместился с Джонхана на дверь класса, откуда только что вышел Джихун. Джихун, который вышел так, словно его вытолкнули невидимой силой, с тем же ошарашенным выражением на лице, с которым он смотрел на Джонхана секунду назад. — И… тебе? — Последнее слово Сунен произнес почти шепотом, но этот шепот пронзил Джонхана острее любого крика. Джихун, сравнявшись с Джонханом и увидев Сунёна, остановился как вкопанный. — Сунен? — тихо, словно не веря своим глазам, удивился Джихун. — Джонхан… — прошептал Сунен, не отрывая взгляда от Джонхана. Было в его словах что-то такое, что заставило Джонхана почувствовать себя самым последним человеком на земле. Будто Сунен видел его насквозь, видел всю ложь, все недосказанности. Джонхан почувствовал панику. Нужно было что-то сказать, что-то сделать, чтобы исправить всё. Он шагнул вперед, протягивая руку, словно пытаясь коснуться Сунёна, успокоить его. Но Сунен отпрянул, неуловимым, но совершенно явным движением. — Сунен, давай мы всё объясним… — начал Джонхан, но Сунен его прервал. — Пожалуйста, потом… — Голос Сунёна снова дрогнул, и Джонхан увидел, как на его глазах стали наворачиваться слезы. Крупные, блестящие капли собирались в уголках глаз, готовые вот-вот сорваться и покатиться по щекам. — Не сейчас, не сегодня. Пожалуйста… Джонхан осознал, насколько сильно ранил Сунена. До него дошло, что его попытки задеть Джихуна обернулись настоящей болью для человека, который ему действительно дорог. Сунен был рад. По настоящему рад, что нравится Джихуну. В его глазах промелькнула искорка облегчения при упоминании имени Джихуна. Но эта радость была смешана с горечью. Горечью от осознания того, что Джонхан солгал тогда. Солгал, сказав, что не любит. Солгал, зная, как сильно страдал Сунен, пытаясь притупить свои чувства к нему. Сунен чувствовал себя преданным. Преданным человеком, которому доверял, которого когда то любил.. А так же считал самым надёжным лучшим другом. Он глубоко вдохнул, пытаясь подавить подкативший к горлу комок. Слезы все еще стояли в глазах, но он держался, не давая им пролиться. — Джихун, скоро урок, тебе нужно успеть в класс, — сказал Сунен, обращаясь уже к Джихуну. В его голосе снова появилась жесткость, которой там никогда раньше не было. Это не был его обычный, мягкий голос. Это был голос полон боли, разочарования, который пытается поставить барьер между собой и теми, кто причинил ему эту боль. — Но, Сунен… — начал Джихун, делая попытку приблизиться к нему. Сунен резко повернулся к нему. Взгляд его был полон решимости, которая пугала. — Я же сказал идти! — Голос Сунена повысился. Это был крик. Тихий, надломленный крик, но для всех присутствующих он прозвучал как раскат грома. Джихун никогда не слышал, чтобы Сунен повышал голос. Никогда. Сунен всегда был воплощением веселья и доброты. Этот резкий тон был для него совершенно непривычен и шокирующим. Джихун ошарашенно смотрел на Сунёна. Он не мог ничего понять. Его мозг отказывался принимать эту новую версию Сунёна, человека, которого он всегда знал как самого светлого и доброго. — Хорошо… — пробормотал Джихун, чувствуя себя совершенно потерянным. Он не знал, что еще сказать, что еще сделать. Видеть Сунёна таким было невыносимо. — Я пойду… встретимся после уроков. Джихун медленно попятился, словно не хотел поворачиваться к Сунену спиной. Наконец, он развернулся и пошел в сторону своего класса, его плечи были опущены, а походка неуверенна. Сунен громко, прерывисто выдохнул. Это был звук, полный боли и усталости. Он закрыл глаза на секунду, словно пытаясь собраться с силами. Затем, с видимым усилием, он отвернулся от Джонхана, открыл дверь класса и вошёл внутрь. Джонхан остался стоять в коридоре, словно парализованный. Он смотрел на закрывшуюся за Суненом дверь, и в его груди разливалась холодная пустота. Только что он был на пике своей маленькой победы, а теперь чувствовал себя полным ничтожеством. Видеть Сунёна таким… видеть его боль, видеть слезы… это было невыносимо. Он, словно собачка на поводке, последовал за Суненом в класс. Не желая, но и не имея сил оставаться одному в этом коридоре, наполненном эхом слов Сунена. Каждый его шаг был пронизан беспокойством. Беспокойством за Сунёна. Его внезапное изменение настроения, эта боль в глазах, этот надломленный голос – все это сильно встревожило Джонхана. Он не хотел причинить ему боль. Он вошел в класс, и его взгляд тут же нашел Сунёна. Тот сидел за своей партой, низко опустив голову, уткнувшись лицом в руки. Его плечи дрожали. Джонхан почувствовал острый укол вины. Ему хотелось подойти к Сунёну, коснуться его, сказать что-то. Но он боялся. Боялся сделать только хуже. Боялся быть отвергнутым. Боялся увидеть в глазах Сунёна обвинение. Он остановился у двери, не решаясь подойти ближе. Беспокойство за Сунёна росло, превращаясь в тяжелый камень в груди.

- - -

Слова учителя-демона влетали в одно ухо и вылетали из другого, не оставляя и следа в голове. А боль где-то глубоко в груди, под ребрами, всё сильнее стискивала сердце холодными тисками. Каждый вдох давался с трудом, будто через вату, а выдох вырывался с тихим, незаметным стоном. И конечно же, Сунен и забыл, что сегодня не его день. Сегодня был день, когда мир решил обрушиться на него всей своей бессердечной тяжестью. И конечно же, именно сегодня его вызвали к доске рассказывать параграф. Как насмешка, как последнее, что нужно было сейчас его исстрадавшей душе. Сунен поднялся со своего места. Каждое движение ощущалось неимоверно тяжелым, будто к ногам прикрепили свинцовые гири. Он вяло побрел в сторону доски, оставляя за собой тень отчаяния. Глаза, мутные и покрасневшие, поднялись на учителя, затем уставились перед собой в пустоту школьного пола. Голова болела – пульсирующей, тупой болью где-то за висками. А новый ком, горячий и вязкий, подступал к горлу, душным напоминанием о слезах, которые он так тщетно пытался сдержать. Он чувствовал себя преданным, ничтожным. Полный неудачник, которого кажется все, абсолютно все бросили, оставив один на один с его болью. Каждое слово, каждый взгляд окружающих, казалось, пронзали его насквозь, усиливая чувство абсолютного одиночества. Резкий, пронзительный звон в ушах вдруг заставил Сунёна опустить голову, закрывая глаза. Мир вокруг начал плыть, звуки искажаться, превращаясь в невнятный гул. Как вдруг, где-то далеко, вторым планом, до него донеслись какие-то «адские» звуки – крики, полные едкого презрения. – Квон Сунен! Ты так и будешь стоять колом?! – голос учителя прозвучал как гром среди ясного неба, пробиваясь сквозь гул в его голове. – Не учил, садись два! Хотя это много, садись на своё место, единица в журнал! Слова обрушились на него как ледяной душ, но даже они не могли окончательно прогнать туман, окутавший его разум. У Сунёна вдруг всё перед глазами стало мутным, расплывчатым, теряющим четкие контуры. До слуха почти ничего не доносилось, только редкие, искаженные крики и вопли – отчаяния ли, злости ли – и сквозь этот хаос, каким-то чудом, пробивался голос Джонхана. Тихий, почти неслышный, но такой отчетливый, напоминающий о чем-то, что было потеряно. Этот звук зацепился за остатки его сознания, стал последним якорем в стремительно уносящемся водовороте ощущений. Перед тем как он окончательно потерял сознание, рухнув на холодный пол, единственным, что он чувствовал, была пронзительная боль в груди и горький привкус одиночества на губах, смешанный с запашком школьной пыли.

- - -

Сунен медленно раскрыл свои глаза в каких был будто килограмм песка, а веки такие тяжелые, будто наполннены свинцом. Первое, что он увидел, был белый потолок школьного медпункта. Запах антисептика щипал ноздри, а легкий гул за стеной напоминал о том, что мир снаружи продолжал свое движение, пока он был где-то далеко. Он чувствовал себя опустошенным, словно из него выкачали всю энергию, оставив лишь оболочку. Рядом с ним сидел Джихун. Его лицо было искажено тревогой и безграничной заботой. Сунену стало немного тепло от этого взгляда. – Сунен! Как себя чувствуешь? – взволнованно спросил Джихун, его голос дрожал. Сунен попытался улыбнуться, слабый, почти невесомый изгиб губ. – Пойдет. А что я здесь делаю? – Ты сознание потерял… на уроке. Ты меня так испугал, Сунен, – голос Джихуна надломился на последнем слове. Он протянул руку и осторожно коснулся лба Сунена, как будто проверяя температуру. – Папа будет очень переживать. Мысль о дяде заставила Сунена нахмуриться. Он не хотел, чтобы дядя Ли волновался. Ему и так хватало своих проблем. Он отвернулся, глядя в потолок. – Что сказала медсестра? – Сказала… повышенное давление. Сказала, что тебе нужно больше есть, вроде, ничего… такого серьезного. Но она все равно сказала подольше отдохнуть. – Почему ты не на уроках? – спросил Сунен, уже догадываясь об ответе. – Мне сказали, что с тобой что-то случилось, и я… я попросил отпустить меня. Мне было… не по себе, что ты тут один. «Не по себе» – это мягко сказано, подумал Сунен. Он видел панику в глазах Джихуна, слышал дрожь в его голосе. Он знал, что Джихун волновался, волновался по-настоящему. Это было странно и приятно одновременно. Странно, потому что ему не хотелось быть обузой, а приятно, потому что Джихун был… рядом. Всегда рядом. – Понятно… Наверное, это… стресс, – выдохнул Сунён. Джихун сидел тихо, его рука все еще лежала на лбу Сунена. Его прикосновение было легким, почти невесомым, но Сунен чувствовал его всей кожей. Было что-то в этом прикосновении, что-то, что успокаивало и в то же время будоражило. Наступило молчание. Тягучее, наполненное невысказанными словами и бурлящими эмоциями. Сунен чувствовал, как сердце стучит где-то в горле. Он знал, что должен сказать это. Сейчас или никогда. Он повернул голову и встретился взглядом с Джихуном. Глаза Джихуна были полны… всего. Тревоги, заботы, и чего-то еще, что Сунен боялся назвать. – Ахх… Сунен, прости, – Джихун отвел взгляд. – Когда тебе станет лучше, я… я все объясню. Я… – Я тебе правда нравлюсь? – выпалил Сунен, перебивая его. Слова вылетели быстрее, чем он успел их обдумать. Они повисли в воздухе, плотные и осязаемые. Джихун замер. Его лицо покраснело. Он медленно кивнул, не поднимая глаз. – Да. Нравишься. Очень. Сердце Сунена подпрыгнуло. Это было как удар током. Приятный, обжигающий удар. – Но… – Джихун продолжил, его голос был тихим, почти шепотом. – Я понимаю, что это может быть… мерзко. И странно для тебя. Я… я всё понимаю, Сунен. Правда. Так что… прими это за какой-то бред. За… за минутную слабость. И не бери в голову. Хорошо? Если ты хочешь быть просто… братьями. Мы будем братьями. Со мной все будет в порядке, Сунен. Обещаю. Я не буду… не буду напрягать тебя. Просто забудь. Джихун говорил быстро, сбивчиво, как будто очень сильно хотел убедить и Сунена, и самого себя в том, что все нормально. Но в его голосе была такая боль, такая обреченность, что у Сунена сжалось сердце. – А со мной нет, – тихо ответил Сунен. Джихун поднял голову, его глаза расширились от удивления. – Что? – Я не буду в порядке, если мы… Будем просто братьями – Сунен сделал глубокий вдох. Это было так сложно, так страшно, но он не мог больше молчать. – Ли Джихун, я люблю тебя. До безумия. Больше, чем ты можешь себе представить. Слова повисли в воздухе, наполнив собой все пространство медпункта. Джихун сидел неподвижно, его лицо было совершенно бледным, словно поганка. Он смотрел на Сунена, словно видел его в первый раз. В его глазах читалось столько всего – шок, неверие, надежда и страх. – Подожди, но… – наконец прошептал Джихун. – Но я же твой… – Сводный брат. Мы не связаны кровными узами, – закончил Сунен, глядя прямо ему в глаза. – И ты это знаешь. – Знаю, ты прав… – Джихун пробормотал, но потом добавил, его голос стал чуть громче. – Но… это же… – Никаких «но», Джихун, – Сунен покачал головой. – Я всегда прав. Просто ты упрямый. Упрямый. Да, Джихун был упрямым. Упрямым в своем желании соответствовать ожиданиям, упрямым в своем страхе сделать что-то не так, упрямым в своем отрицании собственных чувств. Но сейчас… сейчас всё изменилось. Что-то важное. И такое безвозвратное. На лице Джихуна медленно появилась улыбка. Она начиналась робко, неуверенно, но потом становилась все шире, все светлее. Сунен никогда не видел такой улыбки на лице Джихуна. Она была теплой, искренней, настоящей. В ней не было ни тени притворства, ни капли тревоги. Только… счастье. Чистое, неразбавленное счастье. – Можно… тебя обнять? – спросил Джихун, его голос дрожал от эмоций. Глаза блестели. Сунен нежно улыбнулся. Улыбка отразилась в глазах Джихуна. Точно так же, как Сунен видел свое отражение в глазах Джихуна каждое утро перед школой, каждый вечер за ужином, каждый раз, когда они смеялись вместе над глупыми шутками. – Можно, – прошептал Сунен. Джихун осторожно приблизился к кушетке на которой лежал Сунён и наклонился. Он обнял Сунена так нежно, так трепетно, словно Сунен был сделан из самого хрупкого стекла. Сунен обнял его в ответ, уткнувшись лицом в плечо Джихуна. Запах его одежды – легкий, свежий, такой знакомый – успокаивал и давал ощущение безопасности. Они стояли так, обнявшись, несколько долгих, блаженных минут. Мир за стенами медпункта перестал существовать. Были только они двое, в своем маленьком мире, наполненном невысказанной любовью и наконец-то обретенной близостью. Сунен чувствовал, как бьется сердце Джихуна. Быстрое, взволнованное, как и его собственное. В этот момент все страхи, все сомнения, все тревоги отступили. Осталось только тепло объятий и осознание того, что он не один. Что его любят. И любят так же сильно, как он любит сам. Когда они немного отстранились, Джихун посмотрел на Сунена. Его глаза сияли. Он выглядел таким… счастливым. И таким милым. Сунен не мог удержаться от улыбки. – Ты такой милый, Джихуни, – сказал Сунен, прикасаясь кончиками пальцев к щеке Джихуна. Кожа у него была теплая и мягкая. Джихун чуть покраснел, но его улыбка не исчезла. Он взял руку Сунена в свою и крепко сжал. В этом простом жесте было столько несказанного. Столько обещаний. Обещание быть рядом, обещание любить, обещание преодолеть все трудности вместе. Сунен закрыл глаза на мгновение, снова чувствуя усталость, но теперь это была приятная усталость. Усталость после долгого, напряженного пути. Пути, который наконец привел его туда, куда он всегда хотел прийти. В объятия человека, которого он любил больше всего на свете. Лежа в медпункте, чувствуя тепло руки Джихуна в своей, Сунен знал. Знал абсолютно точно. Все будет хорошо. Теперь все будет хорошо. Потому что у него есть Джихун. А у Джихуна есть он. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Это было всё.