Два часа до лета

      Мама умерла за два месяца до моего дня рождения. Инсульт. Яна не смогла вовремя вызвать скорую. И я её в этом не виню. Впервые в тот день увидел маму после стольких лет. Она была посидевшей, очень крупной и низенькой. После похорон вновь забыл её лицо, но запомнил опухшие от варикоза ноги. Когда гроб заколотили, то почувствовал подступающую к сердцу обиду. На похороны никого не позвал. Яне запретил там присутствовать.       Врали с Янкой органам опеки и полиции, что всегда поддерживали общение, и что к родителям я приезжал каждые выходные. Благодаря связям папы Жанны удалось всё быстро оформить: вначале временная опека, а потом хомут до совершеннолетия мелкой. Огромная разница в возрасте и близкое родство позволяли взять полную опеку над Яной. Хотел дать заднюю, но потом вспоминал безликую спальню девочки-подростка, в которой ничего не было, кроме деревянной птички на люстре и пары материнских икон. В тот момент внутри появилось желание утереть родителям нос. Своеобразный бунт против мёртвых помог выдержать всю бумажную волокиту.       Оказалось, что отца настиг год назад инфаркт. Мама кое-как тянула Яну на пенсию по инвалидности, но наотрез отказывалась найти себе работу. Я знал, что бумажка о её здоровье липовая. Эту филькину грамоту сделала моя крёстная.       Но только один вопрос не даёт покоя: было ли с Яной то же самое, что со мной? Вспоминаю о ванне. Отрекаюсь от образа из памяти. О таком и вслух не спросишь, даже не подкрадёшься на цыпочках. Буду молча наблюдать: со временем правда всплывёт на поверхность.       Смотрю на часы. Яна собирается слишком долго. Сегодня она переезжает ко мне, потому что я больше не мог видеть эту квартиру.       Яна отреагировала вначале на новость о переезде с расстройством и раздражением. Мы толком ничего не обсуждали: я просто скомандовал ей собираться. До этого дня к ней приезжала моя Ксеня и готовила еду. Я же бегал к важным дядям и тётям с гремящими пакетами и шуршащими конвертиками и только изредка навещал малую.       Яна идёт с сумкой наперевес. Ремень автомобиля приковывает меня к сиденью и не выпускает. На ладонях капельки пота. Теперь точно не удрать, не сбежать и не спрятаться. Чертовски волнительно. Касаюсь холодными пальцами горячего лица. Колется. Надо побриться по приезде. Завтра заканчиваются мои отгулы, выданные из-за случившегося.       Отстёгиваю ремень. Нелепо вылетаю из салона автомобиля, как птенец из скорлупы. Зачем-то съеживаюсь и сутулюсь. Янка на уровне грудной клетки. Она улыбается намазанными дешёвым блеском губами. Тёмные брови домиком. Круглолицая, но со мной щёки быстро пропадут: как Ксюшка я никогда не готовил, да и не начну. Длинные русые волосы. Сзади топорщились небольшие колтуны. На голове шапка с дурацкими бусинами.       Подхожу вплотную и забираю сумку, укладывая в багажник. Янка здоровается кивком. Сердце бьётся сильнее. Неприятное чувство. Ветер дует. Волосы взъерошиваются. И я тоже русый. Мы и вправду как двое из ларца. Берусь за ручку автомобиля. Дёргаю. Ладонь соскальзывает. Как же нелепо и неловко. Глубоко вздыхаю и повторяю попытку. Усаживаюсь в прогретое сиденье. В салоне пахнет мной, духами и антисептиком. Завожу машину.       Яна молча сидит в телефоне на заднем сиденье автомобиля, иногда таращась на меня. Оценивает и боится. Правильно боится: понятия не имею, как воспитывать детей. Справился же с самостоятельной жизнью, значит и тут разберусь по инерции. Яна достаёт наушники и втыкает их в немного торчащие ушки. Я надеюсь, что до самого дома мы ни одного слова друг другу не скажем.       — Извините?       Слышу писклявый голосочек, и мои надежды о тихой поездке рушатся.       Яна так и не переходит со мной на «ты». Ей тяжело задирать кверху голову, видеть почти тридцатилетнего дядьку и тыкать. Могу понять её излишнюю воспитанность, но всё равно передёргивает.       — Я тебя слушаю, Яна.       — А девушка, которая приезжала ко мне. Она Ваша невеста? Вы живёте вместе?       — Нет. Это моя подружка со школы. В квартире будем только ты и я.       — Только мы?       — Ага, ты и я, — зеваю, — я и ты. Вопросы? Претензии? Предложения? — она качает головой. — Тебе Ксюшка понравилась? — Яна пожимает плечами.       — Андрей, а что мы будем делать со школой? Меня там же всё это время не было, да и Вы далековато от неё живёте.       — Что за вопросы? — смеюсь. — Вернёшься к учёбе, Янок.       — Вы будете меня довозить?       — График рабочий не позволит, — отмахиваюсь, — и знаешь, — гляжу в зеркало заднего вида, увидев обиженный взгляд, — не так уж и далеко.       — А что мы сегодня будем делать? — она пододвигается вперёд, хватаясь короткими, как у мамы, пальцами за спинку сиденья.       — Сядь нормально и пристегнись.       — Ладно, — виновато шепчет, — но завтра же выходные. Вы будете дома?       — У меня работа.       Отстранённо отвечаю, скрывая раздражение. Желаю показать всем видом, что не настроен на общение, что не привык её видеть, слышать и чувствовать рядом с собой. Решаю разрядить обстановку, замечая обиду в глазах Янки. Ксюша предупреждала, что «девочка очень ранимая». Но если называть вещи своими именами, то Яна просто до жути обидчивая.       — Так что на выходных квартира в твоём распоряжении, — улыбаюсь, — еды хватит. Можешь гулять до полуночи, — прищуриваюсь, ожидая реакции.       — Обидно, — она глубоко и огорчённо вздыхает, — думала, что Вы район покажите. Но если заняты, то ладно, — слишком печально и раздосадовано.       — Покажу потом, — сокрушаюсь под щенячьим давлением, поддавшись чарам брошенного всеми ребёнка, — не обижайся.       — Почему мы не переехали в родительскую квартиру? Там же больше места. Ксения сказала, что у Вас двушка, а здесь трёшка. Где я вообще спать буду?       — Мне по работе удобнее в том районе.       — А мне в школу неудобно добираться, но никого это не смущает, — Яна обижено пробубнила себе под нос, и чары осиротевшего котёночка испарились.       — Переведём тебя в другую школу, если совсем будет неудобно.       Она ничего не отвечает. Мы наконец-то молча едем в тишине. Смотрю в зеркало заднего вида на нелепую куртку Янки: зелёно-коричневый цвет и не по размеру коротковатые рукава. Надо будет привести её в божеский вид, сводив в магазин. Да и на шапку всё-таки без слёз не взглянешь. Даже я бы пальцем показывал и хохотал. Наверняка над ней подшучивают одноклассники. Когда она не показывает характер, то взгляд кажется глуповатым и потерянным.       — А почему Вы ни разу не приходили к нам?       Резко торможу. Сзади сигналят.       — Неожиданно ты, — пауза невыносимая, но необходимая, — вообще всё очень сложно. Не думаю, что готов на данный момент эту тему обсуждать, понимаешь?       Она молча кивает. К сожалению, молчание длится недолго. Ксюша предупреждала, что «девочка общительная». Но если называть вещи своими именами, то обыкновенная болтушка.       — Андрей, а у Вас интернет есть на телефоне? Можете раздать?       — Ты хочешь, чтобы мы разбились? — тишина. — Вот и не отвлекай водителя.       Яна прожигает меня суровым взглядом через зеркало заднего вида. Вообще меня никто же не принуждал и не заставлял. Не получится – откажусь. Кровные узы – не равно семья. Яна знала только, как меня звали, и что я есть, что бросил родителей, что с ней не удосужился раньше познакомиться. Для меня это совершенно чужой человек, но у которого такой же разрез и глубина посадки серо-голубых глаз.       Внутри от этого сходства во мне всё сжимается. Ладони становятся до омерзения липкими и холодными. Под рёбрами и в желудке всё сводится. В горле першит. Я хочу напиться чем-то тёплым и горячим, обволакивающим и одурманивающим. Я хочу набить себя чем-то вкусным, чтобы не грустить.       Янка говорит, что ей надо продлить освобождение от физкультуры. Я бы и поверил, что Янусик чем-то больна, пока фамилию «Минаева» не услышал. Подруга-врачиха семьи. Она работает заведующей отделения в детской поликлинике. Липовые больничные мне делали с её помощью. Договариваться и носить ей конвертики с бутылкой горячительного не планирую. Придётся потратиться на спортивный костюм для Яночки.       Оттягиваю длинным пальцем воротник удушающей водолазки. Яна тревожно елозит сзади. Сделал бы замечание, если можно было бы избежать диалог. Скажу «а», тогда придётся и «б», а в ответ услышу «в» – так до бесконечности будет продолжаться, пока не перейдём на английский алфавит. В мире языков много. Боюсь, что до утра со всеми не справимся. И я вновь слышу её писклявый голос.       — А что одноклассникам сказать? Меня ж столько времени не было.       — А ты не писала подружкам? — спрашиваю, не отводя взгляда от дороги.       — У меня нет друзей.       Ничего не отвечаю. Яне становится неловко и будто стыдно за свой ответ.       Смотрю в зеркало. Гляжу на лицо Янки. Да, соседи подумают, что дочь внебрачная. Обязательно сядут эти бабки на скамейку у подъезда. Пройду – улыбнутся в свои тридцать два. Точнее не свои. Свои давно у них выпали, а это вставные челюсти, как у пираний. Старушенции обсудят и переварят с головы до ног. Только косточки останутся, но и их перемоют.       Добро пожаловать домой. Девятиэтажная хрущёвка. Тут у нас обширная гостиная, небольшая спальня и малюсенькая кухня. От бабушки осталось мне в наследство. Располагайся, Янка. Ах, мы ещё в машине. Надо выйти, но соседские сторожилы советской закалки не дремлют. Они следят и жаждут пищи. И сейчас им всё на блюдечке с голубой каёмочкой принесут. Кушать подано – садитесь, бабульки, жрать, пожалуйста.       — Вылезай, — поворачиваюсь назад. — Я сейчас выйду, — Янка хлопает глазами, а потом снимает наушники. — Господи, — улыбаюсь, — мы приехали, дорогуша.       — О, — кивает, — класс. Можно выходить?       — Да, я так и сказал, — сжимаю руками руль. — Пошли.       Если дверь не поддаться с первого раза, то сгорю от стыда адским пламенем.       О, встрепенулись бабки! Новость дня: Северянин привёл не стонущую театрально к ночи девку, а мелкую девчонку, похожую до жути на него. Кто же она? Чья? От кого? Спокойно, бабульки, ваш галантный джентльмен знает о презервативах. Дамы-дамы, я всё ещё без кольца, но уже с ребёнком. Вам разве не по нраву образ заботливого и ответственного папы?       Беру сумку Яны – это не все вещи, за остальным придётся вернуться позже. Сухая и морщинистая кожа бабулек-пираний, напоминающая изюм, не вылетает из головы до самого подъезда. У двери на что-то наступаю: чувствую от ступней до кончика носа. Это жвачка. Здесь точно прошёлся какой-то ребёнок и выплюнул её, чтобы птицы клюнули и подавились. Но страдаю только я! Ужасное разочарование. Отвратительное начало. Бабули с острыми от сплетен зубами начинают перемалывать мои кости обсуждениями.       Боже, забыл поздороваться с бабками – теперь слухи точно неизбежны.       Встаю около самой близкой к лестнице двери. Теперь точно добро пожаловать, Януль, в обитель однотонных светлых стен, пыльных шкафов и разговоров из открытой форточки. Тут туалет, там ванная. Гадить здесь, мыться в другом месте. Не перепутай.       — Где обувь оставить? — шёпотом спрашивает.       — Тут, — указываю пальцем на одну из металлических полок. — Тапки нужны?       — Да, а то заболею.       — Хорошо. Сейчас будут, — достаю из выдвижного ящика розовые тапочки, которые предлагаю обычно красивым гостьям или Ксюньке. — Держи.       — Спасибо, — она суёт ножку, — а есть побольше? — пятка торчит.       — Найду.       Яна буквально отпрыгивает как попрыгунчик, когда я приближаюсь слишком близко. Она избегает долго зрительного контакта и постоянно прикусывает губы. Сейчас мелкая печально оббегает глазами квартиру. Я считываю её нарастающее разочарование. Приглашаю войти Яну в гостиную, перед этим сняв резко шапку с её макушки. Она косится на меня с опаской и отшатывается к стенке. Подаю тапочки большего размера и говорю, чтобы Яна раскладывала вещи.       — Я тут буду спать? — в её голосе слышится претензия.       — Не нравится?       — Просто спросила, — она двигается вперёд, — будто нельзя уточнить, — бубнит.       Это вызов. Откровенный и брошенный в лицо. Всё, Андрей! Либо ты, либо она. Будет умничать – сожгу эти тапочки на плите вместе с дурацкой шапкой.       Решаю проигнорировать эту демонстрацию характера и продолжаю экскурсию.       — Телек с выходом в интернет. Приставку включаешь и смотришь, что надо и когда надо, — она хлопает длинными коричневыми ресницами. — Кивни, если поняла, — кивок. — Контакт есть.       — Андрей, а, — Яна опускает глаза, — Тут, — щёки краснеют. — А где здесь туалет?       — Пошли, Янка, — щёлкаю пальцами перед носом, — пошли.       Вывожу девчонку в коридор и показываю пальцем нужное направление.       — Тебе туда, — хлопаю легонько по плечу. — Без меня справишься? — она отдёргивается из-за прикосновения, сутулится и отходит. — Да-а, — выдыхаю. — Приплыли. Нас ждёт увлекательное путешествие, — бубню себе под нос, — наш дуэт называется «Титаник», потому что мы закончим так же.       За окном темнеет. Включаю свет. Вокруг пыльной люстры летает жирная муха. Ей для счастья многого и не надо. Засучиваю рукава водолазки и присаживаюсь на корточки перед Яниной сумкой. Открываю её, потянув за молнию. Ну и тряпьё. Думаю немного, что сейчас делаю. Закрываю молнию и быстро улетаю от сумки.       — А диван не раскладывается? — Яна заходит в гостиную с мокрыми руками и вопросом в лоб.       — Привыкла спать на большой кровати? — молчание.       — Если нет, то ничего страшного.       — Раскладывается.       — Разложите? — спрашивает с надеждой.       — Разложу, — улыбаюсь. — Ужинать будем?       — На кухне? — дёргается.       — Предлагаешь мартовский пикник на улице? Другие предложения есть?       — Предложений нет, — Яна впервые улыбается в ответ на мои ухмылочки.       — Сейчас приготовлю что-нибудь, — зеваю, — а ты вещи уложи в комод, — показываю пальцем. — Тут.       — Я поняла, что не в окно.       — Окно там. А это комод, — встаю перед ней, — туда вещи.       — А туда себя? — Янка смотрит на окошко.       — Если дверь заклинит в квартире, то да.       — Или если захочется острых ощущений?       — Ну, — наклоняю голову вбок, — не умничай, Северянина.       Я живу на первом этаже, откуда легко выпрыгнуть и не убиться. К сожалению.       В холодильнике два яйца. Знак судьбы, что на ужин у нас яичница с сыром и помидорами. Яна одета в вязаный голубой свитер и серые широкие джинсы. Она убирает волосы за уши и сидит, ожидая, что я начну её обслуживать. Только эта услуга будет действовать один день из жалости к сироте. Я не мама, чтобы заниматься этим на постоянной основе. Кладу тарелку с яичницей перед Яной. Она внимательно рассматривает ужин, и я замечаю кривую и натянутую улыбочку. Предлагаю мелкой чай: зелёный или чёрный. Она выбирает второе. Молодец! Зелёного у меня и нет.       Наливаю чай по подаренным Ксюшей кружкам и сажусь. С удовольствием кушаю приготовленную яичницу, но мечтаю о мясе. Янка странно ковыряется вилкой в еде, отделяя от яйца помидоры. Я откладываю вилку и задумчиво гляжу на Яну.       — У тебя аллергия? — спрашиваю вслух.       — А? — кивает следом, и щёки покраснеют. — Аллергия, да.       Вижу, как Янка кладёт в рот ту часть яйца, где остаётся сок от помидоров.       — Ладно, — тру уголки глаз, — а если по правде?       — Не ем их, — сжимается.       — Не нравится вкус?       — Нет, просто не ем, — она уже собирается отодвинуть тарелку.       — Ладно, — киваю, — буду знать, — наблюдаю, как Яна пытается совладать с несчастной едой. — А перца не очень много?       — Нормально, — голос становится совсем тихим, — спасибо.       — Пожалуйста, — зеваю, — в общем, Янок. Если что-то надо будет купить или нечто ещё из потребностей, то спрашивай. Договорились?       — Андрей, а Вам совсем не грустно?       — А тебе? — кивает. — Обнять? — качает головой. — Ладно-о. Давай поболтаем и отвлечёмся. Только посуду потом за собой вымой, — на миг она приподнимает бровь. — Так-так-так, — стучу расцарапанным пальцем по столу. — Напоминаю, что со мной можно на «ты». Я не чужой дядя, а твой брат. И даже не кусаю по будням девочек до визгов и обмороков, утаскивая в страну кошмару.       — Попробую, но не уверена, — Янка прячет руки под столом.       — День рождения у тебя летом, да? — кивает. — У меня есть сосиски. Хочешь?       — Из какого они мяса?       — Чего? — смешок выскакивает из меня слишком громко, и я нарушаю хрупкую связь между нами. — Извини, — тру нос, — религия не позволяет?       — Что? — она поднимает взгляд на меня, испуганный и взволнованный.       — Давай ещё раз, — улыбаюсь, — почему мясо важно? Это же сосиски. Там от мяса одно название.       — Я ем только курицу.       — Почему? — молчание. — Как ты к этому пришла?       — Никак, — тычет вилкой остатки яичницы.       — Не, я серьёзно спрашиваю, почему курица? Как свинья или корова оказались не в любимцах? — молчит. — Тебе вкус не нравится или что?       — Просто не ем.       — Ладно. Не буду давить, дорогуша.       Появляется раздражение, которое с трудом скрывается за маской оптимизма. Ксюша не предупреждала о вкусовых предпочтениях Яны. Ксюнечка вообще размыла вилами по воде, толком не осведомив меня о таких важных деталях. Ах да, Ксеня упомянула, что «девочка немного странная». Переводя на простой язык, я бы сказал, но это будет нецензурная брань.       — А что ты вообще ешь? — по лицу вижу, что Яна не воздухом питается.       — Всё, что из курицы, что не красное, и что не напоминает мертвечину по форме. Никаких морепродуктов, свеклы или тыквы. Ещё не ем…       Она хозяйской интонацией перечисляет огромный список продуктов. Стоит мне подумать о грибном пюре, так Яну напрягает всем телом сама мысль о съедении шампиньонов. Осматриваю Янку с головы до ног, пока она проклинает всю еду в мире. Уже начинаю понимать, почему нет друзей, и за что в классе её высмеивают. Лицо вроде симпатичное, на моё похоже. А я же хорош. Только вот эта причёска, одежда, характер и жестикуляции. От последнего пункта даже мне не удаётся избавиться. Особенность воспитания, пережитки прошлого, тяжёлая ноша и последствия причинения добра средней тяжести.