Два часа до лета

      Достаю торчащие из-под матраса чёрные носки, натягиваю на длинные лапы и выхожу из спальни. После затопления соседями сверху обои в коридоре немного отклеиваются. Застываю перед дверью в гостиную. Яна же спит? Должна спать. В глубине души надеюсь, что Янка открыла окно и вышла. Убираю телефон в колючие изнутри штаны. Гляжу на шапку с бусинами в коридоре – то ещё убожество.       Включаю тихо музыку в ванной. Смотрю на себя с одного ракурса, а потом с другого. Справа виден контур челюсти. Подношу щётку ко рту, напевая припев песни. Ах, какой нос. Если б не этот вздёрнутый вытянутый кончик, то был бы иконой. Хотя есть в нём что-то необычное, хитрое и чуть-чуть луковое.       Провожу медленно пальцами от торчащих элегантных ключиц до диафрагмы, а там ниже. Касаюсь линии пресса. Двигаю спиной и плечами. Вперёд и назад. Вправо и влево. Вдох и выдох. Нет, ещё есть порох в пороховнице. Небольшой пушок и лёгкие мурашки по всему бледному телу.       И вот, Ваш принц, дамочки. В рассвете лет, на пике сил. Он побрит и умыт. Хорош же. Боже, будь я женщиной. Хотя если б ею родился, то был бы хитрее и умнее, чем мои девочки. Я бы охмурила, закадрила. Была бы самой роковой из всех роковых барышень. Я бы пускала холодные комплименты, томно бы вздыхала и лишь изредка косилась на выбранного мужчину. Я бы каждый раз одевалась в лучшее, красилась бы ярко, но болтала с другими. О, да! Я бы точно болтала с другими, чтобы он видел и ревновал. Чтобы пробудить мужское хрупкое эго, чтобы мужчинка тот бегал и добивался меня. А я то «да-да», то «нет-нет». Но никогда бы не позволила себе влюбляться, лишь игра и свидания – ничего большего.       Накидываю полотенце на плечи. Кружусь. Да, я, явно будучи женщиной, не позволил бы себе влюбиться. Мужчины так жестоки, бессердечны и эгоистичны. Обнял себя за плечи, повертел головой. Обожаю вырез собственных глаз и их посадку. Взгляд от этого становится тяжёлым, глубоким и печальным. Ах, милые девушки так любят жалеть мужчин, холить и лелеять их. Вы бы знали, как они любят это.       Любят прислонить к своей тёплой пышной груди. Любят проводить по волосам. Любят целовать в щёки, в нос и жадно в губы. Любят внимательный и чуткий взгляд. Любят пару нежных слов. Любят, когда мужчина хоть немного красивее обезьяны. Любят падать в ноги, когда понимают, что не достойны мужика. Любят верить в сказку о чистейшей любви. Любят мечтать быть с кем-то особенными.       Боже, как приятно радовать девушек. Как весело быть временным героем в их жизни. Как льстит внимание красавиц, считающих себя ничтожеством. Как мило сердцу поднимать их самооценку со дна. Как забавно наблюдать, когда от них уходишь. Они тут же разочаровываются и бегут стричь волосы. Обряд такой. Называется «отстриги капну волос, и твой бывший умрёт через семь дней». Так я понял, что родился котом с девятью жизнями.       Проверяю время. Чёрт!       Застёгиваю чёрную рубашку, надеваю штаны и выхожу. На кухне сидит Янка.       — Так, — прикусываю губу, — на обед себе разогреешь что-нибудь из холодильника, — смотрю на плиту. — Газ не включай, даже если захочешь стать феей, понятно?       — Можете на меня положиться, — скролит что-то в телефоне. — Всё будет хорошо.       — Мой номер сохранён?       — Да, — смотрит печальными глазёнками, — если что-то случится, то позвоню.       — Гулять пойдёшь? — мотает головой, — Если что, то звони.       «Дай мне номера телефонов своих друзей, Андрей». Мама, мне стыдно. «Я не собираюсь им звонить. Это на всякий случай». Какой случай, мама? «Самый крайний. Тебе есть что скрывать, Андрюша?». Нет. «Сына, я начинаю думать, что у тебя какие-то тайны от мамы». Нет тайн, клянусь. «И номер домашнего телефона Светы дай». Мама, зачем телефон Светы? «Почему заставляешь меня нервничать? Для чего доводишь? Мать у тебя самая плохая? Как и у отца, да? Я у вас самая ужасная!». Нет, мама, это не так. «Ты хочешь смерти моей и остаться с отцом?». Нет, пожалуйста, не надо, держи номера. «Андрюша, не разочаровывай меня больше». Не буду, мама.       — Или не звони, — отмахиваюсь. — Короче, без глупостей и приключений, понятно?       — Поняла Вас.       — Про приставку помнишь?       — Да, я и в телефоне посижу, — она сладко зевает, из-за чего мне хочется бросить всё и лечь в кровать, — или посплю, — шмыгает носом.       — Ладно. Я тогда пойду? — ухожу в коридор, но Яна выходит за мной. — Опять провожаешь меня?       — Да. Неприлично же не выйти и не проводить.       — Воспитанная какая, — улыбаюсь. — Не скучай, дорогуша.       — Буду ждать Вашего возвращения.       Яна всегда спрашивает на всё разрешения, ошивается за спиной и извиняется за каждое действие. Она дёрганная и шуганная: боится резких звуков, отпрыгивает из-за прикосновений и застывает после неожиданных вопросов. На самом деле вещей, приводящих Яночку в тревожное состояние много, и с каждой приходится считаться. Это постепенно сводит с ума и меня самого.       Учится Яна в той же школе, что и я. Русский ей преподаёт моя учительница, достигшая настолько преклонного возраста, что о таких цифрах вслух не говорят. Но я уверен, что рассудок преподавательницы работает отменно, и что она признала бы с лёгкостью во мне любимого Андрюшу Северянина. Но я теперь негодник, который так и не пошёл получать вышку. Эх, Лидия Степановна, Ваш Анрюшенька наливает на работе латте на альтернативном молоке студентишкам.       Яна динамила мои предложения сходить по магазинам. Я уговаривал и так, и эдак – ничего. Про школу она отвечала односложно и нехотя: «нормально», «ага», «сойдёт». Но когда дело касалось домашнего задания, то Яна вытряхивала из меня всю душу. Ей с трудом давались гуманитарные науки: для пересказа текста Яне требовалось дважды или трижды его перечитать, а на выучивание стихотворений уходил весь вечер. Хотел нанять репетиторов, но цены на них быстро отговорили от этой авантюры.       Вновь звонит Ксюшка. Ксюшенька Ковалёва – моя подруга со школы, и она часто сидела с младшими двоюродными братьями и сёстрами. Я в дрессировке детей ничегошеньки не смыслю, а она может помочь. Только у Ксюни ужасное качество – временная, но чрезмерная надоедливость. И я прекрасно знаю, что Ксеньке нравится, когда её то прижимают к горячему телу, то кидают в снег – особенность характера или диагноз из-за неблагополучного детства.       Я в пробке. Я не в ресурсе. Я в ужасе и кошмаре. Ксюшенька, отвали. Я уеду с пустыми руками в далёкий Хабаровск. Вначале на машине, потом автостопом. В конце придётся встать на трассу, чтобы были деньги на мотель. Копить придётся долго. Мужчину брать богатые женщины не станут. Ты интересен, пока молод и горяч – я же остывший и усталый. Вот вам и «подавал надежды», Лидия Степановна. Андрюшу найдут раздетым и без денег в лесополосе. Бедные грабители и не будут знать, что воровать нечего.       Делаю очередной арт на латте для посетительницы с белокурыми локонами, нюдовым макияжем и френчем на ногтях. Улыбка исчезает с моего лица: вижу краем глаза странного и ненавистного посетителя.       Это пугающий до ужаса мужчина, который явно чуть-чуть старше меня. Он приходит в одно и то же время в потрёпанных жизнью спортивных штанах и серой футболке под чёрной курткой. На нём постоянно дурацкая шапка. Как же я его ненавижу. Не знаю даже имени, но уже не люблю ни его имя, ни его лицо, ни его дурашливый голос. Эти нелепые розовые наушники и странные телодвижения. Посетитель делает вид, что занимается важной работой. Через десять минут он закажет американо с сахаром и просидит несколько часов, переписывая что-то с телефона в тетрадь.       Моя же Жанночка сегодня тише обычного. Прошло четыре часа от начала рабочего дня, а она даже не обсудила со мной очередной просмотренный за вечером фильм, будущий маникюр, сюжет прочитанной книги или косяки Никиты. Я окончательно убеждаюсь, что с Жаннусиком что-то случилось после разбитой чашки капучино с банановым сиропом. Убираю осколки, взглянув на извиняющуюся Жанну.       Образ кофейни складывается из мелочей: бордовые стены, винтажные рамки с портретами средневековых женщин и мужчин, бархатная скатерть, заказные стаканчики для кофе, витрина со сладостями, огромные окна и старая скрипка на подоконнике. С утра и до двенадцати людей не так уж и много, а потом наступает самый трындец, после которого только к трём появляется двухчасовая передышка для обеда. Жанна с досадой смотрит на мой контейнер с салатом. Из небольшого холодильника она достаёт порцию плова.        — Угощайся тормозком, — Жанна говорит это слишком серьёзным голосом.       — Спасибо.       Разогреваю её контейнер в микроволновке. Кладу на крышку свою порцию. Жанна пересыпает всё обратно, говоря: «Можешь забирать всё. Я не очень хочу есть». Выпучиваю на Жанночку глаза. Чтобы моя дорогуша и не хотела есть – нонсенс! Жаннулик всегда тратила много энергии из-за своего задорного нрава и неусидчивости, а потому любила после плова «зашлифовать» десертиком.       — Жаннусик, — откладываю её розовый контейнер, — что случилось?       — Ничего, — слишком сухо и отстранённо.       — Дорогуша, это правда?       — Да.       — Честно врёшь?       — Да, — отвечает на автомате.       Мы поворачиваем друг к другу лица. В карих глазах показывается моё отражение: достающие до мочек ушей взъерошенные волосы, мятая чёрная рубашка, впалые щёки с острыми скулами и огромные синяки под глазами из-за школьной жизни Яночки. Жанна же выглядит свежо, не считая опухших красных глаз. Она нервно облизывает яркие пухлые губы. Жаннулик не пользуется косметикой, отчего её идеально гладкая кожа удивляет меня ещё сильнее. Сейчас у неё слишком несчастный и усталый взгляд: совершенно не в стиле бодрой Жанки. В моей дорогуше-коллеге есть поистине вымораживающая черта характера – излишняя уверенность в собственных силах перед настоящей проблемой.       — Колись, подружка, что приключилось? Я же не отстану.       — Я оговорилась, — цокает. — У меня всё отлично.       — Плов безвкусный, — ухмыляюсь, отодвинув контейнер.       — Что?! — она подбегает к креслу и наклоняется, взяв мою вилку. — Врёшь же, зараза! Он бесподобный, как и всегда.       — Да, но ты наконец-то перестала выглядеть напряжённой.       — Дюша, — ударяет в плечо, — у меня всё нормально. Ты и так паришь себе голову новоиспечённой дочкой.       — Воу-воу, — краснею, — полегче. Сбавь обороты, роднулькина. Она мне сестра, а не проскочивший через презерватив сперматозоид.       — Иу, — она смущается в ответ, — ты порой говоришь очень странные вещи, Андрей. Как вы вообще вдвоём уживаетесь?       Один из нераскрытых талантов Жанны – перевод темы. Этот манёвр даётся ей топорно, нелепо, но обычно я всегда подыгрываю. На этот раз вид опухших глаз нарушает выстроенную годами с Жанночкой тактику поведения.       — Если дело в Никите, — начинаю я, — то могу выслушать.       — Андрей, — она вновь слишком серьёзна и напряжена, — не всё решают разговоры.       — А нужно помочь делом?       — Если делом, то согласишься? — прищуривает глаза цвета кофейной гущи.       — Можешь просить, а не спрашивать.       На самом деле не хочется помогать. Чувство благодарности и долга перед Жаннулей за всю оказанную помощь не дают покоя. Совесть просто не позволяет оставить в беде просящего помощи человека. Тем более Жанна для меня удивительный экспонат, живущий будто в другом измерении, но у нас пересекается остриём одна тема – желание что-то из себя представлять для кого-то. Она может одновременно слушать музыку, читать книгу и убираться, но сегодня только бить посуду и терять вещи на ровном месте. И я не могу оставить её одну в осколках и без музыки.       — Смотри, Андрей.       Жанна засучивает рукава белого свитера, и я вижу синяки.       — Скажи, — говорю с содроганием в голосе, — что ты упала.       — Мы подрались с Никитой.       — Почему? — выпучиваю серо-голубые глаза.       — Начали выяснять отношения. Было много взаимных претензий. Потом он взял мой телефон, а я выхватила его, — виновато и тихо рассказывает, — а там оповещение от какой-то Светы с сердечками. Я дала Никите пощёчину. Завязалась потасовка.       — Ты же не винишь себя? Он мужчина и не должен был тебя бить.       — «Ты же хотела», — Жанна усмехается, копируя интонацию своего амбала, — «равноправия». Так Никита сказал, на что я попробовала его выгнать из дома.       — Попробовала?       — В этом и проблема, Андрей. Никита не собирается уходить, пока я ему видите ли деньги за все поездки и подарки не верну. Я ночевала сегодня у Маринки, но надолго задержаться там не смогу.       — И ты хочешь, чтобы я его прогнал? — её кивок пугает меня. — А чего ты отцу не расскажешь?       Разочарование. Я вижу в глазах Жанны угасший огонёк надежды и слышу тяжёлый огорчённый вздох. Вспоминаю маму и каждую свою неудачу, которая приписывалась лишь мне, в отличии от достижений. Жанночка среднего роста и у неё слабые ручки. Разглядываю синяки и вновь вспоминаю, как отец мог ударить маму. Я вставал между ними, получая флаконом от одеколона или ботинками по рукам.       — Боишься реакции папы? — уточняю, но Жанна молчит. — Тогда я поеду сегодня с тобой. Выкинем Никитоса на улицу.       — Правда? — удивлённо спршивает.       — Только вызови полицию, если драка превратиться в избиение.       — Не шути так.       — Я не пошутил, дорогуша.       Мне конец. Я умру в квартире Жанны. Буду валяться мёртвым телом, сгнию и начну вонять. Поднимется такой смрад, что заметят аж соседи сверху и снизу. «Герой умер за честь дамы». Примерно такой заголовок напишут в посте, который наберёт три лайка, а потом выложат, что случилось очередное ДТП. Янка вылетит пулей из квартиры в детский дом, а потом будет жить в моей хате, отдавая на съём вторую. Или наоборот. Без разницы: я же сгнию в земле.       Отправляю сестре сообщение: «Сегодня задержусь, не теряй». Пусть не думает, что я съеден собаками. Нет, Яна, сегодня меня просто изобьют. Жанна потом пригрозит полицией, что напугает Никиту. Ещё и скорую вызовет. Чёрт этот убежит, а я буду сидеть на диване. Жанночка приложит вату к носу, будет тихо дуть на него. На ней будет пеньюар, в котором разгляжу досконально миниатюрную грудь.       Читаю сообщение от Яночки: «Хорошо, а что случилось?». Да, ничего нового для тебя, родная – вновь станешь сиротой. Догадывался же, что помощь Жанны мне всё-таки аукнется синяками. С молоком матери впитал чёткое правило: даёшь людям столько, сколько и тебе. Нельзя уменьшать порцию помощи, как и увеличивать. Станешь благодетелем – воспользуются. Не будешь и пальцем ударять – прославишься эгоистом. Сложно держать баланс. Но кто сказал, что правильные решения даются легко?       — Если трусишь, — кладёт ладонь на плечо под конец смены, — то сама справлюсь.       — Всё нормально. Я тебя не брошу.       Приговор. Всё, Андрюша, ты расписываешься в документе на кремацию. Ритуальные услуги уже выезжают.       Вижу возле дома милую бабушку, одетую в белую куртку и сиреневый платочек. Воспоминания обливают лицо и тело ледяной водой. Я весь промок ими. Такую воду не просушить. Я в ней увяз, как в болоте.       Тело мёртвое на кровати, а трость на полу. У неё слегка приоткрыт рот. Губы синие. Кожа лица совсем бледная. Я тогда уронил телефон, глядя на всё это. Подбежал и начал трясти, переворачивал, вызывал скорую. Бабушки больше нет, Андрей. Иди работать. Или вернись домой, Андрюша. Мама тебя ждёт, сынок. Она завернёт в одеяло и прижмёт к себе, не выпуская наружу. Там плохо, дорогой. За стенами злые люди, вирусы и человеческая жестокость. Я не хочу, чтобы ты стал как отец, Андрюшенька. Я не стану им, мама.       — Всё-всё, — смеётся, — верю, мой герой, — оглядывает с головы до ног. — Только не геройствуй попусту, Андрон.       — Лучше б спасибо сказала, а не кошмарила. Мне и Янки хватает.       Перечитываю последнее сообщение Яны, усмехаюсь её наивному вопросу и отправляю очередную объяснительную: «Надо подруге помочь перевезти вещи её друга». А потом прокатиться до Семашко, чтобы наложить гипс. В лучшем случае – один, а в худшем – собирать зубы. Боже, за что ты создал меня таким хорошим? Таким правильным? Таким ничтожно зависимым от людского одобрения?       Тело потрясывает. Безнадёжная усталость. Фатальная ничтожность. Неудержимая боль. Невыносимая печаль. Жуткая неприязнь. Удушающая несвобода. Предчувствие острой боли на лице и фантомного перелома всех позвонков. Подводя итоги, всё стабильно и нормально, Яночка.