всегда с тобой, сестра.

Глаза слепит солнце, что в её лачугу пробивается. Давно пора заделать дыру в потолке, что от последнего шторма и падения дерева образовалась, но Вайолет, кажется, не может что-то для себя не деструктивного сделать. В её глазах пустота, когда с тахты встает. Осматривается, новые синяки подмечает, но не фатальные, такие не позволят пропустить Жатву, как в прошлом году случилось. До сих пор себя винит за то, что не была там, а лежала с переломами у лекаря их, пытаясь от последствий разрушения кровли отойти. Сломанные рука и нога дали ей билет на год передышки, а вылились в жуткую неделю, где она сестру похоронила несколько раз, а затем вдруг получила обратно. Вай не обсуждала с Паудер, нет, она просит себя Джинкс теперь называть, её Игры. Ничего не обсуждали. Ни вытянутое имя, что страшно разлетелось по площади. Ни то, как Силко вышел из тени, чтобы названую дочь отвоевать, а в итоге получил столько ударов по телу, что больше не встал. Ни всё, что случилось с ней после. Когда начались их беды? Наверное, когда мать с отцом в шахте завалило. Они пришли встречать их, но увидели ту картину: выбегающие люди, столбы черной пыли от угля, кричащих женщин, грохот балок, продолжающих ломаться. Вайолет с Паудер всю ночь просидели, надеясь, что родители выжили, просто долго выбираются. Вандер не пытался их никак оттащить, сам явно до последнего надеялся, что не потерял лучших друзей. Но чуда не случилось. Через два дня тела нашли, раздавленные камнями, хоронили в закрытом гробе, чтобы детей не травмировать. Иронично было считать, что именно изуродованные тела нанесут непоправимое, а не сама смерть. Вандер забрал их к себе. Какое-то время было всё неплохо даже, а потом Вай и Клаггору стало по 12, и его имя вытащили через год на Жатве. Череда похорон не закончилась и тогда. Она трясет голову, стараясь отогнать ужасные мысли о прошлом, наваждение. Сегодня её последняя Жатва. Только вот не бывает последних Жатв. После собственных — это Жатвы других, твоих друзей, близких, их детей, своих. Вайолет могла бы выдохнуть: последнее родное выиграло свои чудовищные Игры, а остальных Игры забрали. Она ведь специально для этого и друзей не заводила, не позволяя себе ни с кем сближаться. Мечтала сбежать вместе с сестрой однажды, но сломалась во всех смыслах и не смогла. Вай выходит из лачуги, захлопывая дверь, которая давно закрываться не может: перекосило её, да последний ключ потерян незнамо когда. Выносить из него все равно нечего. Ей бы что перекусить, но никуда не зайти: все готовятся. Наряжаются, Вайолет никогда этого не понимала. Хотелось кричать: вы ведете собственных детей на убой, зачем вы их выглаживаете и украшаете? По улицам шмыгают миротворцы. Всегда к Играм привозят дополнительных. — Осторожнее, — огрызается Вай, когда в неё ребёнок влетает. В руках у малышки яблоко, невозможная редкость для этих краев. Смотрит ей вслед, пока та убегает. С синими волосами, как же. Символ их победительницы, сейчас половина дистрикта так ходит. Будут снимать обязательно толпы так, чтобы за пределами не видел никто, но на месте же не скрыть это единение. Проходит ещё пару кварталов, разжившись горстью орехов. Закидывает в рот, пока движется туда, где быть не хотела, но должна. Можно ли было просто не прийти? В первые свои игры она пыталась. Спряталась у Вандера в баре с Клаггором, пока миротворцы не пришли и не разгромили зал в поиске детей. Не знали, что все дети на учёте состоят. Палец больно пробивают, чтобы кровавый отпечаток оставить. Очередная жертва для великого Капитолия. Вай сплевывает, шагая к месту, где стоят ребята, которым также остался последний год. Даже без Игр их ряды редели. Жизнь в Двенадцатом не сахар, им приходится совершать такие вещи, которыми не гордятся. Вещи, которые имеют последствия. На сцене уже стоял мэр и приезжая, Леди Марго, что каждый год имена вытаскивает. Противно улыбается, прежде чем свою ежегодную проповедь начать. — Счастливых вам Голодных Игр! — где вас убивают, добавляет про себя уже Вайолет. — В этом году у вашего дистрикта впервые будет ментор! Нашла чему радоваться, идиотка. Её всю передергивает, хотя она и благодарна тому, что у них есть ментор. Ведь это факт того, что Паудер выжила на прошлых играх. Ужасной ценой, но выжила. И сейчас здесь стоит около сцены, ожидая, когда сядет вместе с двумя детьми в поезд, который отвезет их на смерть. Неоновые глаза непривычно сверкают, Вай поспешно глаза от сестры отводит. На фоне играет бесконечно долгий ролик про причины этой пытки в их мире. Чушь. Леди Марго по сцене расхаживает, объявляет, что в этом году первой девушек вытащит. Вайолет выдыхает звучно. Раньше начнут — раньше она отсюда так или иначе уйдет. — И у нас тут, — драматичная пауза, которая никому ещё добром не аукнулась. — Иша! Голос Паудер не изменился, она это даже по истеричному крику понять могла. В глазах сестры брызнули слёзы, а сама она пыталась вырваться из цепких рук миротворцев, которые словно знали, что имя так подействует на победительницу. Вайолет глазами ищет, о ком же речь идет. В толпе детей, что впервые на Жатву пришли, все малышку подталкивали. Ту самую, что сегодня в неё врезалась, вдруг осеняет Вай. С яблоком, потому что с сестрой-победительницей водится. Паудер всё кричит и вырывается, а на губах Леди Марго улыбка хищная, та словно наслаждается представлением. А Вай… Она знает, что должна сделать. — Я доброволец. Я хочу участвовать в Играх, — голос твердый и громкий, не трескается от волнения. Его все равно плохо слышно, потому Вайолет приходится расталкивать всех, чтобы пройти на дорожку и повторить всё то же самое, только перекрикивая отчаянные вопли сестры. — Я доброволец. Я буду участвовать в Играх.