Вивисекция

Однажды, еще совсем маленькой, она, читавшая всё без разбору, встретила в книге упоминание пытки, давным-давно использовавшейся в одном из государств на древней Терре. Состояла пытка в том, что заключенного привязывали к столу, а на животе у него закрепляли металлический ящик, в который сажали голодную крысу, иногда и не одну. Потом ящик нагревали горелкой, чтобы стенки как следует накалились. Обезумевшему грызуну ничего не оставалось, кроме как пытаться прогрызть себе путь на свободу прямиком через внутренности человека, распластанного под ним. Автору, похоже, нравилось смаковать мучения, которые человек при этом испытывал: во всяком случае, он посвятил детальному описанию агонии несколько страниц. Маленькая Арисса пролистнула их со скучающим видом. Ее не слишком интересовала жертва. Ее интересовало, что чувствует крыса — и сможет ли крыса спастись. Люди, как показала Комморра, не слишком отличаются от животных — оказавшись в ловушке, они тоже стремятся выжить любой ценой. Поэтому Арисса через силу шла по улицам Прорвы, борясь с искушением рухнуть наземь и закрыть глаза. Поэтому заставляла себя шевелить мозгами, хотя каждая мысль вворачивалась в черепную коробку раскаленным винтом. Ее протез и глазной аугмент стащили падальщики, пока она лежала полумертвая на груде стынущих тел, но и это не остановило Ариссу. Истекающая кровью, хромая, однорукая, почти ослепшая на один глаз, она продолжала брести сквозь комморрские трущобы с дрянным пистолетом в непослушных пальцах левой руки. Едва ли кто-то узнал бы в том увечном существе Вольную Торговку, еще недавно восседавшую на позолоченном троне и взиравшую на всех свысока. Не напоминало оно и владелицу преуспевающих факториумов Ариссу ван Райдер, которая существовала до того, как приглашение Теодоры перекроило ее жизнь. Оно, это существо, вообще не сильно походило на человека. На крысу, скорее. Голодного, чумного, бешеного грызуна, из последних сил вгрызающегося в жизнь. Какое-то время спустя ее подлатали сначала Злоба, а затем Тервантьяс. Один из прислужников гемункула даже сумел раздобыть на черном рынке Ариссин протез (какой-то недоумок-падальщик изрядно поцарапал его, пытаясь разобрать на запчасти, но не смог и решил продать целиком). Мыслеед наконец издох; боль присмирела, утихла. До конца не исчезла, впрочем, но это было даже хорошо, потому что боль делала ее беспощаднее, опаснее, злее. Раньше она полагалась на слуг, бросающихся в бой по щелчку ее металлических пальцев. Здесь, в Комморре, этого было недостаточно — в Комморре надо было рассчитывать прежде всего на себя. Конечно, благородной держательнице Патента, помазаннице Императора и правительнице множества миров, не пристало самой лезть в драку… Но крысе — крысе пристало всё. Лишь одно утешало Ариссу. Из-за ублюдочного друкари она выхлебала целое ведро дерьма, но ему самому тоже досталось изрядно. Триумф, о котором он мечтал, обернулся прилюдным унижением, пытками и, наконец, сокрушительным низвержением в самую глубокую пропасть Комморры. Каждый из них хотел победить другого, и каждый проиграл. Арисса — когда позволила азарту взять над собой верх и рванула за Маражаем через несколько звездных систем, оставив без внимания столицу. Маражай — когда запустил ей в голову личинку-мыслееда в надежде, что в горячечном бреду она раскается во всех грехах, оговорив перед судом Иремерисс. Видеть, как он расплачивается теперь за свои ошибки на арене, было приятно. Ксенос получил по заслугам — не так, как она планировала, но все-таки получил. Конечно, когда она предложила ему присоединиться, недовольных нашлось много. Стоило Маражаю переступить порог Ямы, как Ульфар попытался размозжить ему голову, да и остальные приветствовать нового соратника не спешили — угрожающе поигрывала мечом Кибелла, неодобрительно косился Паскаль. Хорошо еще, что ван Калокс пока оставался в пыточной Тервантьяса, иначе слово «ересь» немедля сорвалось бы с его презрительно изогнутых губ. «Не ересь, — поправила бы Арисса без привычной улыбки, — а научный интерес». Научный интерес, желание выжить и, может, немного злорадства. Она велела Ульфару и остальным убираться прочь — не хватало еще, чтобы сразу после битвы на арене ее подопечные устроили свару. Они с Маражаем остались вдвоем. Ксенос тут же принялся с невозмутимым видом проверять изрядно помявшийся доспех, далеко не такой вычурный, как тот, в котором он щеголял на Даргонусе. Ну конечно, подумала она. Гладиатор — не дракон кабала, ему выбирать не приходится. Носи что дают и скажи спасибо, что позволили пришить обратно содранную кожу. — Смотрю, ты не боишься оставаться со мной наедине, — с ленцой сказал Маражай, видя, что она не собирается уходить. Он был высокий, как виселица, и ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть на него, пока он говорит. — Не боюсь, — согласилась она спокойно и даже добродушно. — После всего, что я с тобой сделал? — осклабился он, оглядывая ее с ног до головы. — Возможно, зря. Впрочем, было очевидно, что ксенос выдохся: он ощеривался лениво, скорее по привычке, и быстро от этого утомился — еще раз просканировал Ариссу взглядом и уселся на один из металлических ящиков, беспорядочно разбросанных вокруг. — А чего мне бояться? — поинтересовалась она, воспользовавшись редкой возможностью взглянуть на него сверху вниз. — Тебе пылинки с меня сдувать надо, если хочешь жить. У Маражая так перекосилось лицо, будто он залпом заглотил пригоршню горьких пилюль. Арисса почувствовала, как на ее губах, синих от ушибов и багровых от запекшейся крови, впервые за долгое время подергивается улыбка. — Ты поставил на карту всё, как бы сказала моя добрая подруга Джай, — сказала она, устраиваясь на соседнем ящике. Он был повыше того, на котором расселся Маражай, и это скрадывало разницу в росте, поэтому они наконец оказались лицом к лицу. — Конечно, ты можешь попробовать меня прикончить, но твои приятели-друкари все равно не простят тебе твоей сегодняшней выходки. Ты свой выбор сделал. Расхлебывай теперь. Маражай проглотил ее тираду без возражений: знал, что она права, и наверняка догадывался, на что соглашался, когда принимал предложение. Но все-таки не отказал себе в удовольствии процедить сквозь зубы: — Кажется, ты наслаждаешься происходящим. — Этим-то ночным кошмаром? — Она обвела рукой убогую обстановку их временного пристанища, стараясь не рассмеяться, потому что от смеха точно заныли бы ребра несмотря на все лекарства, которыми щедро пичкал ее Абеляр. — Нет. Я наслаждаюсь тем, что тебе паршивее, чем мне. Да, хорошенькое зрелище они представляли, должно быть, со стороны — две черные тени, сидящие на соседних ящиках в самом темном углу Ямы. Арисса знала, что выглядит жутко: длинные волосы спутались, кожа иссечена шрамами, залатанный на скорую руку гермокостюм чудом не превратился в тряпье. Бельмо на глазу — один из множества подарков от похитителей, разобравших ее, малютку, на части, — не прибавляло очарования еще недавно красивому и благородному лицу. Маражай выглядел и того хуже. В болотно-зеленом свете, которым светилось гнилое нутро Комморры, его угловатое лицо казалось совсем изможденным; на мертвецки-белой шее чуть не лопались грубые швы, удерживающие вместе лоскуты кожи. — Ты или безумна, или слишком беспечна, раз говоришь со мной в таком тоне, — недобро усмехнулся Маражай. Эта усмешка мало напоминала человеческую: губы изгибались почти так же, но растягивались шире, обнажая в коротком оскале по-акульи острые мелкие зубы. — Непозволительно беспечна для такого хилого существа. Равнодушная к угрозам, Арисса подтянула ногу, устраиваясь на ящике поудобнее: она не собиралась оставлять Маражая в покое, пока они не доведут разговор до конца. Сделав вид, что ее нет рядом, ксенос отвернулся и снова принялся приводить в порядок экипировку. Одно движение — и он, ругнувшись на своем наречии сквозь зубы, содрал с плеча неплотно подогнанную пластину, словно корку с заживающей раны. Арисса продолжала смотреть. Как устроены друкарские доспехи, она знала — ксеносы носили их на голое тело, прикрепляя крючьями к собственной плоти. Бросалось в глаза другое: причиняемые этими крючьями страдания были Маражаю, похоже, сейчас не шибко-то приятны. Значит, не такие уж друкари полоумные — даже у них есть предел. — Впрочем, тебе удалось удивить меня, — продолжил Маражай, неторопливо выправляя вмятины на пластине. — Ты держалась сносно. Лучше, чем я от тебя ожидал. Теперь вид живого ксеноса впечатлял уже не так сильно, как в первую встречу, к тому же без аугмента перед левым глазом плыл туман, но наблюдать за Маражаем все равно было интересно. Буравя его взглядом, она отмечала каждую деталь: то, как усталость горбила узкие плечи друкари; то, какой белой была его не видевшая солнца кожа; какими сильными были пальцы, под нажимом которых легко менял форму металл. Без труда распрямив пластину, Маражай с глухим ворчанием вернул ее на место, всадив крючья в синюшные дыры, зиявшие на оплетенном жгутами сизых вен костлявом плече. — Вы, мон-кай, на удивление слабые создания по сравнению с нами, — продолжил он вдруг чуть смягчившимся тоном, в котором ей почудились довольные, почти мечтательные нотки. — Именно поэтому за вашими страданиями всегда так сладко наблюдать. Подняв на Ариссу темные глаза с расширенными от стимуляторов зрачками, Маражай прищурился, изучая рубцы на ее лице с таким пристрастием, будто хотел запомнить каждый до того, как она попытается свести их в попытке вернуть своей коже утраченную гладкость. — Мало кто из твоих… сородичей вытерпел бы столько, сколько вытерпела ты, — задумчиво произнес он, с осторожностью протянув руку к ее локтю. — С мыслеедом в голове. С ядом, растекающимся по жилам. С перебитыми костями. С сотней ран. Без своей железной лапки. — Пальцы, закованные в бронированную перчатку, нежно чиркнули по протезу, задев то место, где металл под гермокостюмом соединялся с плотью. — И даже без своего очаровательного глазика. — Металлические когти устремились выше, к лицу, и осторожно коснулись виска. — Надо не забыть вернуть его тебе, маленькая мон-кай. Он что, забрал ее глазной аугмент как трофей? Вот же больная мразь. Металлическая клешня Ариссы взметнулась выше и сомкнулась на шее Маражая поверх шва, стягивающего лоскуты кожи. Ксенос непроизвольно дернулся, вскинув подбородок, и чуть не зарычал от боли, когда пальцы вонзились в рану. Может, человеческая плоть Ариссы и была уязвимой, хилой, слабой. Плоть металлическая — совершенно точно нет. — Ты теперь в моей свите, Маражай, — ласково шепнула Арисса, стремительно наклонившись к нему. — Помни свое место, или я пущу тебя на корм Ульфару, ясно? — И ты думаешь, что сможешь справиться со мной? Что я буду подчиняться маленькой нежной мон-кай? — Будешь, — пообещала она, поглаживая грубый шов металлической подушечкой пальца, — потому что в одиночку тебе не выжить. Мы выберемся вместе… или сгинем вместе, так что хватит ерепениться. Можешь начать с того, что перестанешь звать меня «мон-кай». — Вот как? И как в таком случае прикажешь называть тебя теперь? — по-прежнему всматриваясь в ее лицо, он опять ухмыльнулся, демонстрируя острые зубы. Длинный и заостренный, как жало, язык хищно скользнул по иссушенным губам. — Ваша светлость? Госпожа? Лорд-капитан?                                                                                                                                  Читать по лицу друкари было сложно, потому что извращенные ксеносские эмоции мало походили на эмоции людей, но Ариссе показалось, что он доволен тем, как идет разговор. Может, ксеносу нравилось, когда его гладят против шерсти? А может, он, как и положено Врагу Человечества, опять задумал какую-нибудь мерзость? — Пожалуй, для начала я снизойду до того, чтобы называть тебя по имени, — наконец объявил Маражай. — Арисса фон Валанциус — не самое уродливое сочетание звуков в вашем убогом языке. Перехватив запястье Ариссы, он высвободил шею из железных тисков, отстранился и задумчиво прошипел на друкарский манер, словно пробуя языком каждый звук ее имени на вкус: — Арррисссса. Мне нравится, как звучит.