Черным-черно

На следующий день, в воскресенье, Слава пришел извиняться. Бледнющий, с темно-серыми мешками под глазами. Такой учтивый и торжественно-скорбный, будто у Фреда кто-то помер. — Федя, извини за то, что было ночью, — с порога сказал Слава. Фред чего-то угарнул с этой формулировки. — Славян, лицо попроще сделай, ты не на работе, — отмахнулся он. — Заходи, мать в церкви, отец на помойке. Ты ел сегодня что-нибудь? Разувайся, ща тебе тапки бати дам. Он их не носит, если что. Слава снял кроссовок и задумался. — Саша рис с грибами варила... — Ты его ел? — уточнил Фред. Слава снял второй кроссовок, посмотрел на свои серые носки и опять задумался. — Я проснулся и к тебе пошел. Мне кусок в горло не лез. Как-то неловко за вчерашнее... Сегодняшнее. — Во дурак! — всплеснул руками Фред. — Слав, я всю жизнь живу среди алкашей и наркоманов. Да и сам я, ну, не всегда трезвый. С чего ты взял, что для меня твои приходы... Слава устало потер глаза. — Эта трава, Федь... Я ее впервые попробовал... Она странная очень. Я нихера не помню, что со мной под ней было. Какое-то мельтешение... непонятных цветов. Я что-то лишнее говорил? — Ну, ты рассказал, и довольно громко, откуда у тебя такое счастье. Кого вы там куда припарковали, кто вам за это что отсыпал. Слава побелел еще сильнее. — Расслабься. — Фред хлопнул его по плечу. — Я о ваших делах стучать никуда не собираюсь. Надеюсь, другие соседи тоже. Пельмешки будешь? — Давай чай просто... — Хорошо, пойдем на кухню. Вот, на кресло садись. Нормально садись, че ты на край... Брезгуешь, что ли? Во другое дело. Фред поставил на стол вазочку с халвой и овсяным печеньем, кружки, блюдечки, включил чайник. Подумал, стоит ли напоминать Славе о том, как он, вроде как, под травой видел что-то зеленое, желтое, бурое... Решил, что не нужно. Пусть лучше покушает, успокоится и хоть ненадолго забудет про этот свой стремный корабль. — Печенье я сам покупал, — сказал Фред, — а халву мне на заводе дали. Женщина там одна. Попросила помянуть бабушку Сосипатру. Ты видел когда-нибудь человека с именем Сосипатра, Слав? Слава перестал пялиться куда-то сквозь кухонную раковину. — Да, в гробу видел. И в квартире до этого. И в морг ее вёз. Восемьдесят семь лет, естественная смерть. А имя означает «спасающая отца», Федь. Ты че как семиклассник, после слова «соси» угараешь? — Да не угараю я... — Фред подавил очередной смешок. Подвинул Славе вазочку, радуясь, что удалось его отвлечь. — Вот, помяни свою клиентку. Слава взял кусочек халвы, положил на блюдечко. — Да с удовольствием. Я ее хорошо помню. Сухонькая такая старушечка, светленькая, с виду будто уснула, а не умерла. В целом, очень спокойная оказалась. Закипел чайник, начал булькать и пар пускать. Фред его выключил, разлил кипяток по кружкам. — Бывают, значит, неспокойные покойники? — Ну, это в наших кругах так говорится. Особенно танатопрактики эту тему форсят. Мол, если при подготовке тела к прощанию все идет наперекосяк, значит, умерший не согласен со своей смертью. Типа, чего-то он в жизни не доделал, сопротивляется теперь. У нас так однажды... катафалк не заводился. Мы стояли во дворе, под окнами у родни покойного, и никак не могли уехать. Я тогда еще совсем зеленый был... Слава нахмурился. Потёр ладонью лоб. — Зеленый... — повторил раздраженно. — Вот что это значит? Само как-то вырвалось. Это из-за той травы... Так хреново, Федь, до сих пор. Под травой-то хорошо было, а потом... Сейчас такое состояние, как будто... Как будто мне ночью какие-то тайные знания открылись, и... Они будто всегда во мне были, но как бы дремали... А сейчас вроде снова уснули, но так чутко... — Это пройдет, Слав. Потерпи. У тебя что, раньше никогда отходняков не было? — От травы? Чё, угараешь? — Ну ты вот такой вот жёсткой травы раньше не курил, правда? Кто их знает, этих белых, что они там у себя гровят. А ты еще и не спал толком, не ел, переживал чего-то. Конечно, тебе хреново. Пей чай, он уже остыл немножко. — Спасибо. — Слава сделал несколько глотков, халву пожевал. Вроде успокоился. — Жесть, хотел просто извиниться, а в итоге... Нет, не успокоился. — Ничего, мне нормально, — заверил Фред. — Иначе ты бы тут чаи не гонял. Я тут одноразку сосну, ты не против? С катафалком че дальше было? Слава покрутил в руках овсяную печеньку, глянул в сторону окна. Фред выдохнул клубничный пар и тоже туда посмотрел. Оконное стекло было наполовину чистым, свежевымытым, наполовину — в уже высохших мыльных подтеках. На подоконнике валялась скомканная тряпка, на полу ведро воды. Фред вообще-то прибирался, когда Слава пришел, но это фигня, это подождет. — С катафалком ниче. Завелся. Мы уехали. Я был совсем молодой, двадцать лет, как тебе щас. Еще батя мой был жив, это же он меня в ритуалку устроил. Он тогда с нами был. Говорит, мол: не хочет парень из дома уезжать, семью оставлять. Я говорю: конечно, он уже ничего не хочет, он же мертвый. Я еще стал доказывать отцу, что мол, катафалк не заводился не из-за мистических причин. Не из-за того, что покойник, как нам сказали, был жизнерадостный энергичный мужчина с кучей планов на будущее, который подскользнулся в ванной и ушибся головой насмерть. Фред невольно поежился. — Отец ответил, что я просто трусоват и успокаиваю себя. Не знаю. Мы потом когда на отпевании стояли... я, еще кто-то из наших мужиков, девушка-танатопрактик... Там по стене какая-то тень мелькала. Я думал, это мне одному мерещится. Оказалось, нет. Наша танатопрактик сказала потом, что с телом этого мужика было очень тяжело работать, в плане того, что постоянно что-то мешало. И опять понеслось про то, что он, значит, был не согласен со своей смертью, не всё в жизни сделал... — Я бы вообще не рыпался, — сказал Фред, выпустив сладкий пар в облезлый сероватый потолок, — ну, помер и помер. Че теперь людям работать мешать. — Не зарекайся, Федь. Всякое бывает в жизни... и после нее тоже. В общем, иногда вот реально творится хз что. А иногда все так ровно, спокойно... Вот с Сосипатрой было спокойно. И умиротворение такое, сладко так на душе. Я такое испытывал дважды в жизни: когда вёз Сосипатру на катафалке и когда вчера курнул. Со старушкой хоть отходняков не было. Вау, у тебя кошка есть? — сказал Слава совсем другим, умиленным голосом. В ответ послышалось мяуканье, и Славе на коленки вспрыгнула Чернушка. Замурчала, завозилась, устраиваясь поудобнее. Слава начал с ней миловаться, разве что сам не мурлыкал, водя ладонью по черной шерсти. Фред чуть с табуретки не свалился. — Ну да, — сказал он, — есть кошка. Чернушка зовут. Я ее никогда не гладил... Не давалась. — Может, я ее себе заберу? — Она на ковер ссыт постоянно. И иногда срёт. Слава как-то больше не стал поднимать вопрос о кошке. Потом Слава ушел. После горячего чая с халвой и печеньками он стал похож на живого человека, вроде как повеселел даже. Вот еще рис с грибами дома поест — и вообще ништяк. Конечно, размышления о траве его насовсем не отпустят... Наверняка попробует ее еще разок курнуть, и тогда Фреда рядом может уже и не оказаться... Но сейчас Фред сделал, что мог. Фред закончил мыть кухонное окно, покуривая одноразку. Проветрил кухню. Высунулся в окно и покурил обычную сигарету. Вернулась мать из церкви, тоже голодная и белая. Ее Фред накормил пельменями, и она ушла молиться в родительской комнате. Чернушка была уже накормлена. Фред доел свои пельмени, помыл посуду, покурил и пошел к Черняевым. Открыла бабуля. Какая-то совсем горестная и пришибленная. Она посмотрела на Фреда и чуть не расплакалась.