Черным-черно

Бабуля Черняева начала чего-то тяжко вздыхать о том, что пусть лучше Фред зайдет попозже. Сейчас, мол, им не до гостей, совсем у них плохо. — Может, вам помочь чем-то? — спросил Фред. Бабуля забормотала про то, как ей стыдно пускать его сейчас. Фред знал к ней подход. — Вы передо мной стесняетесь? — спросил он. — Я вам посторонний человек, что ли? — Нет, что ты, Феденька! Ты нам как родной, — плачущим голосом отозвалась бабуля и вытерла глаза кончиком серой застиранной косынки. — Тогда пустите, пожалуйста. Мне ж не все равно, что у вас там стряслось. Бабуля пустила его и сразу заспешила в комнату, мол, «мне там следить надо...», а Фред остановился в коридоре. Было полутемно и затхло, как всегда. Только на бельевой веревке ничего не сушилось. Даша тёрла тряпкой белые обои в светло-серый цветочек. Обои были запачканы какой-то подсохшей грязью. В другой руке Даша держала жареный чебурек. И как-то агрессивно его грызла, не отвлекаясь от уборки. Увидев Фреда, Даша засмущалась, как всегда. Чуть не укусила тряпку вместо чебурека. Фред поздоровался, потом присмотрелся к обоям, принюхался... Говно, что ли. — Что у вас случилось? — спросил он и чуть не добавил «чье говно?», но подумал, что как-то это грубо прозвучит. — Давай я сам всё уберу, а ты поешь спокойно? Даша помотала головой и снова упрямо захрустела чебуреком. — Окей, — пожал плечами Фред, — тогда я просто возьму другую тряпку и к тебе присоединюсь. — Маме стало хуже, — ответила Даша, когда Фред вернулся и тоже стал тереть обои, аккуратно, чтоб не разорвать. — Она же вроде как потихоньку отходила после микроинсульта. А сегодня... Бабушка прилегла отдохнуть, я с Никиткой была. Выхожу в коридор, а тут вот... Мама стоит и... — Даша прожевала кусочек чебурека. — И, ну, говно по обоям размазывает. Не понимает ничего. Мы с бабушкой ее помыли, одежду всю замочили, она спит сейчас. А я теперь убираюсь... Ну, то есть, мы с тобой убираемся. Ты... Ты как себя чувствуешь после вчерашнего, Федя? — Все хорошо, спасибо. Видишь, жучок отвалился. Мне повезло, я довольно легко и быстро это перенес. — Это очень здорово! — сказала Даша своим вечно срывающимся от волнения голосом. Пожевала чебурек и вдруг сообщила с какой-то гордостью: — Мне уже почти совсем не противно. Видишь, я могу убирать дерьмо и при этом есть чебурек. Говорят, патанатомы так в кишках ковыряются и чаёк хлебают. Фред офигел. От того, что Даша вдруг мыслями с ним поделилась. Обычно-то так стесняется, что лишь самое необходимое из себя выжимает. — Респект тебе, — сказал Фред. — Давай я сам твою тряпку отожму, постой пока поешь спокойно. — Я реально рада. Знаешь... Ты же знаешь, у нас в семье не всегда прям так плохо было. Но когда началось всё это... Когда Никитка стал в кровать писаться, да и не только писаться... Всё это каждый раз убирала и стирала бабушка. А мне было противно. Даже просто замочить обоссанные штаны — и то противно было. И я... И у меня из-за этого мысли были, что я ужасно слабая и никчёмная. А теперь... когда всё это длится уже несколько лет... Теперь, когда ещё и за мамой нужно убираться иногда... Я уже могу всё это чистить. Даже за едой. Я привыкла. И... Чувствую себя сильнее! Голос у нее дрогнул. Казалось, расплачется сейчас. Но нет, не расплакалась. Хрустнула чебуреком и продолжила обои тереть. Уже почти всё чисто было. Фред мельком посмотрел на Дашу. У нее под футболкой острые лопатки ходили туда-сюда. И серые локти острые, и коленки. Вся такая мелкая, хрупкая. А проблемы в семье похлеще фредовских... Ну, справляется она с ними фигово, надо сказать. Ни мать, ни брата не лечит, готовить не умеет, убирается раз в сто лет... Ну хоть говно со стен оттирает. И пыхтит чего-то, хочет стать сильней... говно всякое принимать за норму... — Ты чего так смотришь? — спросила вдруг Даша. Фред опомнился, отогнал мысли. Вытер с ладони жидковатый ошметок говна. — А как я смотрел? — Ну, будто тебе меня жалко. Не надо жалеть. Она наконец доела чебурек. И обои наконец были очищены. Фред поднял ведро с водой. — Понимаю, Даш. Я сам не люблю, когда меня жалеют. Это была правда. Вот Фред однажды зашёл в церковь, чтоб свечки для матери купить (она тогда сильно болела, из дома вообще не выходила), а там торговала такая тетя Галя, старая знакомая. Она увидела Фреда и как начала вздыхать, что у него глаза усталые и щеки впалые, что вот он родителей своих непутёвых и весь семейный быт на себе тащит, а просвета не виднеется никакого... что он даже в детстве, когда заходил в свечную лавку с матерью, был такой грустный, тихонький мальчик, обнять его хотелось и пожалеть... да и сейчас обнять и пожалеть хочется, хотя вон какой жених двухметровый вымахал... тяжело самому семью обеспечивать, не помешала бы помощь от социального отдела продуктами и денежкой... У Фреда тогда слеза по щеке покатилась. Он ее вытер рукавом, забрал свечки и поспешил распрощаться с тетей Галей. Домой пришел — и на балкон сразу с пачкой сигарет. Долго там то курил, то плакал, то курил и плакал. Прямо вот с подвываниями какими-то, аж в какой-то момент задыхаться начал. Потом пошел нашел батю с Вохой и Лёхой, угостился стаканом и таблеткой. А всё почему? Потому что, пока тётя Галя его жалела, он как-то со стороны на свою жизнь посмотрел и сам себя жалеть начал. То всё было обычно, привычно, а тут вдруг реально тяжело показалось... Поэтому и Даша лучше пусть привыкает к говну, в котором живёт, и не задумывается. Так легче.