Черным-черно

Кончились выходные. Началась новая рабочая неделя. На заводе все было стабильно. Маленькие контейнеры с камнями уплывали по ленте в соседний цех, а по другой ленте возвращались оттуда порожняком. Фред ловил себе два контейнера — один светло-серый, другой черный. Для двух видов камней. И снова их наполнял. И снова пускал по ленте. И все остальные в цехе делали то же самое. А в курилке и в столовке к Фреду постоянно лез Дмитрич, поехавший такой дядька. Он обожал толкать жаркие речи о том, что все заводчане служат напрямую Корпорации Нового Видения, что «каждая каменюшечка, которую ты бросаешь в светлый контейнер, приближает день, когда все люди увидят разноцветный мир». Раньше, когда слушать Дмитрича совсем уж не хотелось, Фред включал музыку в жучке. Дмитрич чего-то там дальше затирал про разноцветное будущее, Фред на него смотрел, кивал, а у самого в голове «абсолютно черное тело, безумно черное тело», и слова Дмитрича где-то на горизонте слуха, едва различимые... Теперь музыки у Фреда не было. Но это ничего, это можно пережить. Дмитрич — мужик одинокий, с кем-то же должен общаться. Понедельник и вторник прошли в целом обыденно. Работа, домашние дела, привычные проблемы. А вот в среду... В среду, рано утром, Фред зашел в лифт и встретил там Дашу. Само по себе это не было чем-то необычным: он отправлялся на работу примерно в то же время, что она — на учебу. Они частенько по утрам пересекались то в лифте, то на крыльце, то на остановке. Даша каждый раз серела лицом, дергала головой в знак приветствия и ускоряла шаг. Или тыкала пальцем в жучка и закрывала глаза. Фред относился к этому всему с пониманием. Отворачивался и шел дальше по своим делам. Считал, что не нужно лишний раз лезть к человеку, если он так нервничает. А в этот раз Даша полезла к нему сама. Ну, то есть, улыбнулась, темно-серая от волнения, и сказала «привет». Тогда Фред тоже сказал «привет». Они доехали до первого этажа, вышли из подъезда на кривое рассыпчатое крыльцо. Утро было сырое и туманное, ничего не видать толком. Руки моментально озябли. Опять перчатки забыл... Ну, возвращаться за ними не вариант. Даша шмыгнула носом. — Блин, так не хочется в уник. Надо было в мед поступать. До сих пор жалею, что струсила и не пошла в мед. «А на кого она учится-то? — подумал Фред. — Первый курс... филфака, вроде». Пронзительно лязгнула калитка. Фред с Дашей вышли со двора, миновали рядок закрытых пока ларьков. Свернули в переулок, ведущий прямиком к остановке на Тридцати лет ноября. Фред обычно курил вонючие дешевые сигареты из ларька, когда шел здесь, но сейчас достал клубничную новосеровскую одноразку. — Я вообще постоянно трушу, — сказала Даша и шумно вздохнула. Голос у нее дрожал, но она говорила решительно: — Я, знаешь, как давно хотела начать с тобой общаться? Не так, чтоб просто по делу, а чтобы... на разные темы, какие хочется. Но каждый раз видела тебя и так стеснялась, что... Под ногами хлюпали черные лужи. Клубничный пар сразу терялся в тумане. По обеим сторонам ухабистого переулка слабо виднелись просевшие частные дома. Они казались зыбкими и нереальными. Будто протянешь руку — и она пройдет сквозь стену, и сама стена растворится во мгле... Вот так и Дашу можно спугнуть, если чего-то неосторожное ляпнуть. Даша снова вздохнула, пуговицы у себя на сером пальто подергала. Продолжила с явным усилием: — А в субботу... Когда ты у нас в ванной лежал... Я вдруг так четко осознала, что ты можешь внезапно умереть... Не обязательно прямо у нас в ванной, а так, вообще... А я с тобой так и не поговорю нормально. Просто из-за того, что боюсь... Вообще в целом боюсь жить. Наверное, так. Это глупо, правда? Фреду захотелось вдруг взять ее на руки. Он не стал этого делать, конечно. Просто у нее голос такой был, будто она вот-вот упадет лицом в лужу и больше не встанет. — Нет, — сказал Фред, — это не глупо. Ты не виновата, что так сильно стесняешься и многого боишься. Да и ты так мощно стараешься... последние дни. — Да, вот как раз та суббота меня вдохновила. У меня реально что-то в голове перемкнуло, пока я смотрела на тебя без сознания. Впереди уже мелькали белые огоньки фар. Переулок кончался. Фред в последний раз выдохнул сладкий пар и убрал одноразку в рюкзак. — Ты не надорвись, Даш. Сильно себя не мучай. Хочешь, в воскресенье в Новосеровск съездим вдвоем? Она аж подпрыгнула от радостного волнения. Как собачка, которая услышала слово «гулять». Фреду стало как-то стыдно оттого, что ему пришло на ум такое сравнение. — Ты жучка себе будешь покупать, да, Федь? Посмотрев налево-направо, они перешли дорогу. На остановке переминались темные фигуры людей. — Тебе тоже уже пора жучка заменить, Даш. Я оплачу, только бабуле не рассказывай. Потом там погулять можно, в кафешке похавать. Вот и пообщаемся немножко. Наверно, никто никогда не впархивал в забитый скрипучий автобус так легко и ликующе, как Даша Черняева в то утро. А Фред... У него были смешанные чувства. Нравилась ли ему Даша как девушка? Как-то даже неловко о таком... Он привык думать о ней как о сестренке. Разница всего два года, но Даша будто намного младше, ребенок совсем... В любом случае, когда Фред заходил в автобус, то почти физически ощущал тяжесть новой ответственности, свалившейся на него. *** Вечером в четверг батя приполз домой в одном кроссовке. На левой ноге. А на правой был только грязный дырявый носок. — А где?.. — спросил Фред. — Потеря-ял! — Отец гаденько ощерился, будто хотел гнилушки зубов проветрить. — Куда-то в люк уронил, вот так. Ой, сына, ну че вылупился? Новые мне купишь, и все. Он пошарил по карманам и протянул мелочь. Фред в этот момент сидел на корточках и разглядывал уцелевший отцовский лапоть. Ну, как уцелевший... У бомжей педальки и то повеселее. Фред посмотрел на батю снизу вверх. Поднялся, покачал головой. — Не надо, пап. Я на свои куплю. Утром пятницы Фред проснулся оттого, что Чернушка ткнула его лапой в лицо. Он скатился с кровати, путаясь в одеяле, на автомате насыпал корм, воды налил. Родителей дома не оказалось. В прихожей не было обуви. Ни полусапожек матери, ни левого говнодава бати, ни фредовских ботинок. На пуфике лежала записка от матери. Федя, отец ушёл в твоих ботинках. Говорит, ничего страшного. Я пошла в соцотдел с его ботосом. Бог даст, там подберут что-то по его размеру Мать любую спортивную обувь называла ботосами. Фред постоял немного с запиской в руках. Потом сказал: — Ничего страшного. Положил листок обратно, взял с кухни табуретку и полез на пыльные антресоли. У него там лежали адики, в которых он гонял по сухой погоде. Промокнут моментально, но в чем-то же надо на работу идти. — Ничего, бл, страшного, — пыхтел Фред, передвигая мешки и коробки со всяким хламом. Да уж, потолки дома были высокие, даже с двухметровым ростом приходилось табуреточку ставить. — Сынок, я без спросу взял твои ботинки, ничего страшного! Ты их носил полтора года и они оставались как новенькие, а я их убью за день, ничего стра... Какая-то коробка свалилась с антресолей на пол, что-то там в ней звякнуло. Послышался сдавленный мяв. — Чернуш... — Фред слетел с табуретки и кинулся к коробке. Она такая тяжелая, что страшно представить... Чернушка мигнула глазищами из другого конца коридора. Фред облегченно выдохнул, сел на ковер. — Думал, коробка на тебя упала, — объяснил Фред кошке. Так перепугался, аж в глазах до сих пор темнело. Чернушка подошла и стала тереться о коробку, носом в нее тыкаться. Потом захотела пометить, но не успела. — Ах ты псина! — Фред схватил кошку и отправил в лоток. — У тебя тут лакшери-песочница для ссачек и срачек, со всеми удобствами, а ты... В упавшей коробке, оказывается, были елочные игрушки. Старые, бабушкины еще — облезлые лупоглазые зайчики и криповые снегурочки. И немного новых, в форме блестящих сосулек, это крестная дарила. Мишура шуршащая... Фред эту коробку года три не доставал. Давно с родаками Новый год не отмечали. Ну, мать на ночную службу уходила, отец где-то бухал, Фред на балконе курил и салюты смотрел. И еще смотрел, как кто-нибудь во дворе после салютов укатывался в больничку. А потом в какой-то момент чего-то внутри щёлкало, и Фред тоже шёл где-нибудь напиваться, и убивал так все новогодние выходные. В общем, ёлка не нужна была никому... Совсем с ума сошел, какая ёлка? Надо адики искать и на завод бежать. Пожрать еще надо и покурить. Ладно, жрать — это потом, на работе. Вечером, стянув мокрые адики и мокрые носки, Фред узнал от матери, что в соцотделе ничего для отца не нашлось. Ну, неудивительно. На его кривую лапищу хрен отыщешь что-то подходящее. Фреду, кстати, тоже тяжело было покупать себе обувь, в магазинах вечно все на каких-то полуросликов... А фредовские ботинки батя ожидаемо испоганил. И мозоли кровавые натёр. Фред понял, что покупку жучков придется отложить.