Черным-черно

— Добрый день, Фёдор, можешь говорить? Я вот на обед вышел, решил узнать, как ты там с новым чипом. На фоне слышался шум машин, голоса прохожих — но отдалённо. В новом жучке глушились посторонние звуки. — Алло, да, Пирыч, всё хорошо. Уже вообще не удивляет, что я цвета вижу. Обидно даже, думал, всё-таки хоть пару дней будет как-то всё свежо и прикольно. Андрей понимающе вздохнул. — Да, слишком свежо не будет, потому что для твоего мозга разноцветный мир — это не новое, а хорошо заблокированное старое. Ты не турист в чужой стране, а как бы вернулся в родной дом, почти позабытый... и чувствуешь себя так, словно не уезжал никуда. Да, мозг так и должен быстро перестроиться, нормализовать эти впечатления... Только я хочу напомнить, что тебе лучше пока так открыто не болтать о том, что ты прозрел. — Да тут никто не подслушает. Нет никого. —Фред взял мелкий прибрежный камушек. На работе каждый камень надо щупать и думать, достаточно ли он цельный, не крошится ли, имеет ли блеск, достоин ли попасть в белую лабораторию... А здесь камушки другие, на них всем насрать. Захотел и в озеро кинул. Бульк. — Я щас не на заводе, как ты и пророчил. Хочешь, по видеосвязи покажу, где я? — Давай, интересно. Я только сначала дорогу перейду и на лавочку там присяду. Фред пока помялся перед камышами, будто игровой персонаж, без дела оставленный геймером. Снаружи, то есть вокруг, шуршали заросли и крякали утки, а внутри, у Фреда в голове, звучал далёкий, едва слышный шум машин и пиканье светофора на улице Грейвайта... — Всё, лавочка найдена. Фред включил видеосвязь. Теперь Андрей, закрыв глаза, мог видеть все эти тёмно-зелёные болотистые воды, каменистый засранный берег, камыши... и например, старую проржавелую вышку для прыжков на том берегу. Фред указал туда пальцем. — Гляди, Пирыч, ща пойду прыгну, искупнусь. В последние годы озеро сильно обмельчало и заболотилось, но челы всё равно прыгают с вышки, бултыхаются. Там главное верно рассчитать, чтоб суметь долететь до воды, а не... Блин, дыхалка подвела. А так складно сочинял. Пока Фред переводил дыхание, Андрей у него в голове неверяще возразил: — Да ну нет, Фёдор! Мне даже отсюда видно, что единственный водоём, до которого можно допрыгнуть с той вышки — это речка Стикс. Неужели вы правда... Фред хотел сказать «правда, правда» и приврать чего-нибудь ещё про суровое бытие чёрных, но ему вдруг стало жаль дальше обманывать Андрея. Тот так по-человечески с ним разговаривал, хотя бы пытался относиться как к равному... и, кажется, не считал, что чёрные способны на любую дикость. Такое нечасто встретишь и такое нельзя просирать. — Ладно, ладно, Пирыч. На самом деле, конечно, никто с этой вышки давно уже не прыгает и в озеро не лезет. Ну, в здравом уме. Но просто так на вышку забраться, посидеть там, посмотреть вокруг — это можно. В теории, можно вот по прямой сквозь эту траву на тот берег прошагать. Только я так не ходил ни разу. — Слушай, эти заросли выглядят так, будто в них какие-нибудь кикиморы обитают... ну, или мутанты постапокалипсиса, — заценил Андрей. Славик, если б он тут сейчас был, наверняка живо бы подхватил эту тему, начал своими страшилками кошмарить... Пока Фред об этом думал, Андрей уже переключился на более прозаичный тон и сказал, что там, наверное, топко местами. — Ну, или, не знаю, шприцы и осколки стекла разбросаны, — добавил Андрей осторожно, будто боялся, что его предположения обидят Фреда. — А может, там бездомные спят. — Может, — согласился Фред. — Если будешь в наших краях, вместе с тобой сюда придём, залезем в эту траву — ну, не сильно далеко. Я тебе местные легенды расскажу. Через жучок не тот вайб получится. Фред вообще-то по приколу это сказал, типа, ну чего ради бело-серому интеллигентному челику соваться в какую-то черносрань, ещё и в заросли вонючие лезть. Но Андрей удивил. Помолчал немного, слышно было, как там у него над скамейкой листва шелестит. Потом заговорил так прям мечтательно. — Знаешь, вот чёрные земли... извини, если прозвучит неприятно... чёрные земли для меня — это экзотика. Такой прямо гештальт незакрытый — побывать в чёрной глубинке, да или в большом городе, тоже сойдёт. Просто походить, посмотреть, как там у вас люди живут. Только раньше у меня не было знакомых чёрных, а я так понимаю, что соваться к вам без проводника, без местного — это может быть небезопасно. Эх, будь при мне браслет-телепорт, я бы прям щас туда к тебе!.. Фред покрутил правым запястьем. Там тускло поблёскивал серебристый андреевский браслет, сдохший который. Как-то Фред забыл его снять, даже когда спать ложился. — Ничего, Пирыч, как-нибудь в другой раз у нас побываешь. Бог даст. Андрей, кажется, заинтересовался. — Фёдор, ты верующий? Или это просто присказка? Аллочка говорила только, что у тебя мать вроде как фанатичка. Фред неспешно пошёл вдоль берега, чтоб на ту сторону к вышке. Объяснил, что много лет слышал от матери поучения: мол, нельзя слишком самоуверенно заявлять о своих планах. Что нужно смиренно сознавать: они сбудутся, если есть на то воля Божья. Когда он мелкий с восторгом сообщал матери, что завтра они со Славиком и Фимкой полезут смотреть заброшенную туберкулёзную больницу, мать осаждала, строго так: если Бог даст. Типа, ей даже пофиг была суть, куда он там собирается... Ну и до сих пор он, когда говорил о каких-то прям заманчивых планах, не позволял себе заранее радоваться и машинально добавлял «если доживём», «если Бог даст» и всё в таком духе. Запугали, типа. — Но в любом случае я в Бога верю... — Фред остановился перед запаянным входом на вышку. Давно он сюда не забирался, наверно, с тех самых пор, как на завод устроился и стал хмурым взрослым дядей... Ржавые прутья задрожали, чего-то там залязгало, да и руки задрожали тоже, но ничего, перелез через ограду. — Мне ж ещё во младенчестве постоянно внушали всякое религиозное. Сейчас я не воцерковлённый, посты не соблюдаю, там, утреннее и вечернее правило не читаю, но вот на неком глубинном уровне... Наверное, при всём желании никогда не смогу поверить в то, что Бога нет. Разве что ваш кадуцейский жучок мне в мозгу перепрошьёт самые закоренелые установки. Фред начал подниматься по крутым ступенькам с острыми краями. Андрей тем временем стал говорить, что он вот никогда особо религиозным не был, но ему всегда нравился Христос. Как личность. Фред постоял наверху, отдышался. Потом прошёл на край бетонной платформы, там в ней дыра ещё такая приличная была, но в целом можно присесть, свесить ноги над камышами и остатками озера. Вдалеке виднелись заводские трубы, сквозь дымку такие прям загадочные, будто мрачные тёмные башни. Вообще-то Фред ждал какие-то комментарии, типа, «а, так ты уже понял, что кадуцейский нейрочип не только новые цвета помогает увидеть» и «извини, мы тебя не предупредили, что наш чип заставит тебя мыслить и поступать иначе, но это так нужно в рамках проекта»... но Андрей ничего такого не сказал. Может, он принял как должное то, что Фред уже обо всём догадался. — Нет, Фёдор, свободу вероисповедания мы не ограничиваем. Исключение — если б ты был, допустим, членом радикальной секты, где людей в жертву приносят... в этом случае жучок заставил бы тебя как-то пересмотреть свои убеждения. И если б ты в целом был религиозным фанатиком. Верь во что хочешь, живи как хочешь, только не вреди ни себе, ни другим — такая у нас политика. У нашего проекта. Они проболтали по жучку ещё полчаса. Андрей, возвращаясь на работу, рассказал про свой первый детский экзистенциальный кризис, когда он пытался представить вечное посмертное существование, и ещё — когда попробовал допустить, что весь мир реально создан Богом, и вообразил, как вся необъятная вселенная умещается в божьих ладонях, как она словно бы ограничена Богом... — Тебе сколько лет было, когда ты о таком начал думать? — спросил Фред. — Точно не помню, шесть или семь. — А-а. Я в том возрасте по камышам шуршал с пацанами со двора. — Нет, ну я тоже любил куда-нибудь забраться... на колокольню собора, например. Туда иногда голуби прилетали. Моя мама в воскресной школе кружок рукоделия вела, но на меня никак не давила, я сам по себе ходил, думал, читал... Но будто, знаешь, со стороны смотрел. Физически много времени проводил внутри церковной ограды, но духовно так туда и не вошёл. Тайны чёрного камня, которыми Фред учитывался всю ночь, они тоже обсудили, но как-то прям мельком, будто даже небрежно. Типа, какое значение имеют условности земной жизни на необъятном фоне вечности? И вообще тем у них было много. Фред впервые встретил такого собеседника. Ну, то есть, те же Славик и Серафим, вообще-то, тоже неплохо могли поддержать околорелигиозный или типа-философский разговор, но со Славиком не всегда было понятно, когда он серьёзный и искренний, а когда угарает, а Серафим часто бывал слишком уставший и раздражённый... А здесь прям хорошо. Потом в «Кадуцей» пришли посетители, какая-то толпа школьников. Как их охранник-то пустил... Фреду было приглушённо слышно, как они там смеялись со всего подряд и задавали вопросы, типа, «а у вас есть жучки за двадцать? Нет, не за двадцать тысяч, а просто за двадцать? А есть такие жучки, чтобы читать прям всё, что от нас власти скрывают? А есть с человеком-пауком?» Андрей в ответ был вежлив и мягок, по мнению Фреда — излишне вежлив и мягок. Но школота вроде всё-таки тоже себя в неких рамках держала. Дети поорали и ушли, и Фред потом какое-то время показывал по видеосвязи пейзажи с вышки. Такое, типа, для Андрея спокойствие и умиротворение после стрессовой возни с клиентами. Он, кстати, тоже заценил заводские трубы в дымке. Ну, а после к Андрею явился клиент по записи, которому нужно было что-то наладить в нейрочипе, и тут уж звонок пришлось завершить. Фред выключил жучка, осторожно встал на краю платформы, посмотрел на облезлую рыжую собаку, которая бродила у самой кромки озера-болота и тыкалась мордой в синий пакетик от чипсов. Постоял, потом снова сел. Потом лёг. На спину. Стал смотреть в небо. Блекло-голубое, с облачками рваными. Одна рука лежала под головой, вторая — на груди. Под ладонью медленно колыхались рёбра — вверх, вниз. Дышалось здесь получше, типа на природе. Но в лёгких всё равно немного похрипывало, Фред к этому привык давно. Интересно, если вот он реально бросил курить... если ему правда больше этого не захочется, пока в голову ему вживлён кадуцейский нейрочип... то, может, со временем все его проблемы со здоровьем исчезнут сами по себе? Ну, ладно, это уж слишком хорошо, чтоб быть правдой. Может, у него силы появятся как-то там подлечиться и спортом заняться? Прекрасно было бы, а то вон даже на вышку и то еле поднялся... В какой-то момент тормознул отдышаться, в оградку вцепился, а Андрей это услышал и даже перестал говорить про Христа, начал чего-то там про не торопиться, дышать глубже и спокойнее... Фреду аж неловко стало, что с ним так возятся. Он аж перестал задыхаться. А теперь вот лежал, лежал, солнышко самую малость пригревало, разморило... Вздрогнул, проснулся. Ещё как повернётся во сне, как скатится с платформы и полетит вниз, прям на ту рыжую собаку. А потом сразу в речку Стикс плюхнется... Метафорически, конечно. Фред сел, глаза потёр и стал спускаться от греха подальше. Всё-таки свалиться во сне со ржавой вышки для прыжков — это слишком глупая смерть. Тем более, когда начинается новая жизнь. *** За свои двадцать лет Фред видел три реки, и все они были очень показательные. В Грейвайте чинно протекала широкая река Ванесса. Вокруг набережные из слепящего белоснежного камня, а вода идеально чистая, какая-то прям искусственная. По ней плыли, как облака по небу, белые прогулочные катера. Фред, когда они с Андреем там вчера гуляли, нашёл, как подобраться к самой воде, опустил в неё руку, а когда вытащил, ему показалось, что кожа даже не намокла по-нормальному. В Новосеровске струилась шумная извилистая река Сивурка. Ну, эта весёлая, живенькая. Так она всегда плескалась по камням, так сверкала в солнечный день, что аж тепло на душе становилось. Фред много раз курил на мосту над этой рекой, и это было так вайбово. Щемящее чувство неясной светлой печали. В Чернозаводске была река Жемчужина. Угу, именно так официально называлась мутная полузасохшая струя тёмно-серой мочи, что еле-еле сочилась сквозь кучи мусора меж крутых осыпающихся берегов. В ней нельзя было утонуть, но можно было сорваться и убиться, спускаясь к ней, а ещё можно было наступить на шприц или осколки бутылок на дне, а ещё с непривычки можно было блевануть в эту реку из-за того, как она воняла. Вот такой вот местный приток великой реки Стикс. Какие ещё достопримечательности можно будет Андрею показать? Ну, завод, кладбище, дальний рынок. Железная дорога. Торговый центр. Там у них в игровой зоне ещё со времён фредовского детства стоял такой бык, который мотался во все стороны и на нём нужно было удерживаться. Без шуток травмоопасная херня. В церковь тоже можно сходить, пусть Пирыч заценит облупившихся ангелочков на потолке. Ну, ещё ночной клуб есть, но это вообще позорище, там все начисто человеческий облик теряют. У Фреда были смутные воспоминания времён старшей школы, как он шёл из клуба по лужам в одних носках. Друзья тащили его кроссы и предлагали обуться, а он не хотел. Потом проснулся у кого-то на хате, с пересохшей глоткой, на самолично обоссанном диване... Вот такая чёрная жизнь, вот такая экзотика. На самом деле уныло и однообразно всё, но человеку из другого мира, который вот это всё вживую впервые увидит, и правда будет интересно. В этом сомнений нет. Захотелось спуститься к речке. Подошвы берцев почти не скользили, так что это удалось довольно легко и быстро. Пока спускался, в голове тоненько звякнуло: кто-то прислал сообщение. Ну, не кто-то, а Андрей Пирокинезис. От всех остальных Фред в этот день отключил звук уведомлений, чтоб не моросили, как всегда, с бесконечными просьбами. Привыкли, блин, что он всегда прибежит на помощь, даже если придётся отпроситься с работы. А вот сегодня нет, сегодня расслабон и кайфовая жизнь для себя. Он присел у самой речки. В мутных водах Жемчужины сверкал конфетный фантик, зелёная пластиковая бутылка кружилась на одном месте, постукивала о камни. Фред немного посмотрел на это, а потом закрыл глаза и коснулся виска, чтоб включить нейрочип и глянуть, чего там Пирыч пишет. Андрей скинул чей-то пост. И добавил, мол, смотри, Фёдор, здесь про твой Чернозаводск, комменты глянь тоже. Ага, реально про Чернозаводск. В посте была одна фотография. С территории Чернокаменного завода. У них там на здании одного цеха был старый мурал во всю стену: могучий шахтёр с киркой на плече белозубо улыбается, подняв в широкой ладони горсть камней, рядом сияет от счастья молодая женщина в косынке и с контейнером в руках, а сверху надпись «Каждый камень — шаг к цветному завтра!» На фотке хорошо был виден и этот мурал (довольно странно выглядящий в разноцветном варианте), и бредущий мимо чахленький небритый заводчанин с сигаретой в зубах и вселенской тоской в глазах. Воротник засаленной рабочей куртки у него топорщился так, что хотелось подойти и поправить. Фред почитал пост. Оказывается, это какой-то, как сказал бы батя, серенький мажорик, посетил Чернозаводск в поисках вдохновения. И нашёл. Вот стихи сочинил о том, какой это атмосферный город, балконы панельных человейников, картонки на рынках, чёрная каменная пыль на всём вокруг... Ну, последнее серому пииту не шибко понравилось. Он образно высказался о том, что чёрная пыль оседает не только на лицах местных жителей, но и на их душах, поэтому они здесь все такие апатичные, злые и несчастные. Фред крутанул глазными яблоками и спустился в комментарии. Там какой-то серый бро тренил остроумие. Писал, мол, «что-то строители цветного завтра обмельчали, потеряли боевой настрой». Другой комментатор его осадил: «А ты попробуй сам ежедневно по восемь часов возиться с необработанным порфирием». Кто-то за чёрных заступается, ого. Стихотворец, автор поста, тоже вступил в это обсуждение, уже без всяких рифм: «Я немного пообщался с рабочим на фото. Он из цеха утилизации. То есть возится с отходами порфирия, а они больше всего вредят физическому здоровью и психике. По сути их единственное назначение — травить людей. Но чёрные об этом даже не подозревают, они считают, что их "камушки" из шахт безобидны». Фред долго рассматривал фото рабочего на фоне мурала. Он знал этого парня. Как же, Виталик из крематория. Ну, то есть, из горелочного уголка. Ну, то есть, если официально — из цеха утилизации. Виталик и другие «мусорщики» сжигали в больших печах те камушки, которые Фред и другие сортировщики признали слишком мягкими и бесформенными, рассыпающимися в песок — негодными. Среди заводчан ходила легенда, что лет тридцать назад один мужик из «горелочного уголка» спокойно работал лопатой, подкидывая камни в огонь, а потом вдруг бросился в печь сам. Наверно, потому тот цех и прозвали в том числе крематорием. Фред никогда не видел, какие там печи, и не знал, возможно ли чисто технически туда прыгнуть, но он не сомневался, что желание самоубиться прям посреди смены у мусорщиков возникало нередко. В целом, все заводчане вечно ходили какие-то пришибленные в этой всей чёрной каменной пыли, но работники горелочного уголка выглядели так, будто их работа была самой тяжёлой не только на этом заводе, но и вообще в мире. Виталик однажды на перерыве попросил у Фреда прикурить, вместо «спасибо» сказал «бля, я так заебался» и отошёл с таким видом, будто щас расплачется. Вообще у ребят из цеха утилизации постоянно слезились глаза. Некоторые говорили, что там работать невозможно, не только физически тяжело, но и морально почему-то... Вот и высшие серые, сроду не работавшие на Чернокаменном, тоже об этом говорили. Точнее, писали в сети. Как о каком-то научно обоснованном факте. Называли чёрный камень красивым словом «порфирий» и рассуждали о том, какой он вредный, даже вон апатию вызывает, а его горящие отходы ещё вреднее... Фред и ночью об этом читал. А ещё о том, как связаны порфирий и цветное зрение, и о том, почему при перевозке в серые и белые земли камень уже не так опасен... Он ещё раз посмотрел на фото Виталика вернулся в переписку с Андреем. «Ну, это похоже на правду». «Когда приеду к вам, — ответил Пиро, — я хочу на себе испытать вот это угнетающее воздействие порфирия». «Едешь за настоящей чёрной тоской, получается» — отправил Фред, а потом открыл глаза и посмотрел на далёкие заводские трубы. Что, если реально все чёрные такие унылые деграданты просто потому, что их города стоят на залежах камня, который убивает желание жить, и тем более жить по-человечески? И потому, что каждый день по городу ползёт дым от горящих отходов этого порфирия... И бороться с этим невозможно, разве что с помощью Бога или проекта Кадуцей.