Агония катарсиса

Глава 13: Вечно недостаточно       Прошлая комната Хёнджина. Он сидел на полу, опершись спиной о кровать. Напротив него стоял холст, по которому уже пробежала пара агрессивных мазков красной краски. Они напоминали следы раны, слишком свежей, чтобы перестать кровоточить. Он сам не понимал, зачем начал. Эта идея — взять в руку кисть и заставить её двигаться по холсту — казалась отчаянной попыткой хоть как-то заглушить внутренний голос. Рука медленно повела кисть по палитре, смешивая болотообразный и яркий цвета. Сначала мазки были хаотичными и неуклюжими, как чувства, не поддававшиеся контролю. Постепенно линии начали преображаться в лилии — бордовые лилии. Их лепестки впитали боль, которая не находила выхода. — Почему я это делаю? — вырвалось у него почти бесшумно. Он замер, глядя на картину. Цветы выглядели мрачно. Они шептали о прощании. Это было прощание с кем-то, кого он боялся потерять больше всего. Минхо. Имя, которое обожгло его сознание. Хёнджин провёл пальцами по краю холста, размазывая краску. Воспоминания накатывали, как цунами, разрушали всё, что он пытался выстроить для своего спокойствия. И всё равно ему не хватало его. Молчаливая поддержка Минхо всегда была ощутима, даже когда он отворачивался и не желал её принимать. Как тогда, когда Минхо остался с ним после ещё одного срыва, просто сидел рядом, пока тот пытался восстановить дыхание. Он не говорил, что всё было хорошо. Не пытался лгать. Он просто был рядом, и его присутствие уже само по себе спасало. Хёнджин выдохнул, в груди сжималось от тоски. — Как я могу оставить его? — спросил он себя, но ответа не последовало. Лепестки тянулись к нему, цеплялись, вырывали из воздуха мольбы — не отталкивай. Не режь по живому. Но страх уже засел глубже, ввинтился в кости, перекусил позвоночник. Каждый мазок — это пытка. И где то в глубине всех его мыслей, голос говорит: нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет,  Ты — это пожар.  нет, нет, нет, нет,  Всё, к чему прикасаешься,  нет, нет, нет, нет, нет, нет,нет,  сгорает дотла.  нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет нет, нет, Ты недостоин любви.  нет, нет, нет, нет нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Ты слабый.  нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Ты недостоин даже. нет, нет, нет, нет, нет,  простого счастья.  нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Ты думаешь, что сможешь.  нет, нет, нет, пережить боль, но боль — это ты.  нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Ты не заслуживаешь. нет, нет, нет, нет, нет, нет, быть любимым.  нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Ты ничего не добьешься.  нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, Ты не просто сжигаешь —  нет, нет, нет, нет, нет, нет, ты испепеляешь. нет, нет, нет, До самого основания   нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, без шанса на ростки.  нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет. Зачем я рисовал? Зачем я вообще всё это делал, если это не спасало меня? Моя рука продолжала двигаться, а я сам не понимал, зачем. Я не мог остановиться, не мог вырваться из этого. Это была попытка дышать под водой, но я тонул. Я просто сдался, потому что каждое движение только глубже тянуло меня ко дну. Почему я сам себя в это втянул? Я вечно ошибался. Я вечно уничтожал всё, до чего прикасался. Минхо… единственный, кто не отворачивался и не избегал меня. Почему он так умел, а я нет? Почему мне всегда надо было ломать то, что дороже всего? Он уронил кисть на пол и сжал виски, пытаясь справиться с мучительными мыслями. Агония выбора была невыносима: сохранить Минхо в своей жизни или отпустить, чтобы уберечь его от себя. Либо он находил в себе силы остаться, либо навсегда уходил из его жизни. Вдруг раздались шорохи у входной двери. Он не слышал шагов, но ощущал их приближение. Дрожь охватывала его. Всё внутри понимало: началось. Когда его родители вошли в комнату, всё потеряло свою значимость. Исчезло в их взгляде и присутствии. — Опять ты этим занимаешься? Ну и зачем? — завелся отец. Хёнджин не ответил. Говорить было бесполезно. Он не мог объяснить, даже если бы захотел. — Ты никогда не достигнешь чего-то в этой жизни, если будешь продолжать тратить время на это, — добавила его мать. Он слышал их каждый день. То, что он занимался ерундой. То, что он тратил время на то, что никогда не ценилось. — Но… — начал он. — Твои «но» — это жалкая попытка оправдать свою бесполезность, — перебили его. Слова не ударили, а врезались в его кожу. — Меня всё это задрало, Хёнджин, — он прошёлся по комнате, сгребая всё, что казалось ему ненужным. — Нам с твоим отцом стыдно за тебя. Мы думали, ты вырастешь человеком, который сможет нас обеспечить в старости, а не идиотом с кисточкой. Он пытался сопротивляться, пытался не поддаваться этой давящей тирании, но было слишком поздно. Всё, что он знал, все его желания, все его цели, все его попытки найти хоть что-то своё были поглощены их словами. Они сметали всё, что ему было дорого, без малейшего сожаления. Секунда, и его глаза — горящие, полные боли и ярости — увидели, как одну из картин взяли в руки и подожгли. Запах жжёной краски забился в лёгкие. Огненный след пожирал его создание и сердце, его последнюю попытку быть хоть кем-то в этом мире. — НЕ ТРОГАЙТЕ ИХ, — он кинулся, выхватив холст. Но они даже не слушали. Его голос гремел, отражался от стен, но не пробивал их тупые лица. И тогда он понял: его руки больше не держали. Его пальцы не слушались. Дрожали. Холст вырвали у него с рук. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ ПЕРЕЧИТЬ ОТЦУ? — раздалась пощёчина по лицу Хёнджина. — Мы тебя кормим, лелеем, а ты нас так благодаришь? Всё внутри него разрушалось. И, хотя он боролся, сердце его не выдерживало. На его глазах горело всё. Его самообладание исчезло. Это было не просто уничтожение картины — это было уничтожение его самого. — Ты не достоин любви, — мужчина разрывал и топтал всё то, что создавалось годами. — Ни нашей, ни чьей-либо ещё. Слова прозвучали как финальный удар. Хёнджин вцепился за картину с бордовыми лилиями, как в последний спасительный круг. Дрожащие пальцы обвивали холст, а его сердце рушилось. Он не знал, что будет с ним, когда он выйдет, но картина была всё, что оставалось. Он вырвал её из этого мира, как последний шанс на то, чтобы хоть что-то осталось нетронутым ними. Он выбежал из комнаты, не осознавая, куда двигаться дальше. Это уже был не бег, а побег из пекла. Выскочив из квартиры, не оборачиваясь, он с силой захлопнул дверь за собой. За его спиной раздавались шум входной двери, голос матери и их проклятия, которые он больше не мог слушать. Тело двигалось быстрее его разума, ноги уносили его прочь. К свободе. Уйти, уйти. Уйти и не оглядываться. Куда идти? Он бежал, бежал. Его ноги начали подкашиваться. На втором дыхании он добежал до пустого переулка между домами. По его лицу потекли ручьи слёз. Он посмотрел на картину в своих руках. В груди он ощущал жгучую боль, как если бы все ножи остались внутри. Дыхание становилось прерывистым, каждая попытка вдохнуть становилась невыносимой болью, как если бы воздух был кислотой. Тело сжималось, и кислорода не хватало. Внутри была пустота, заполненная болью. Я сам себя отравлял, и чем больше я пытался уйти от этой боли, тем глубже она проникала в меня. Как жить в этом постоянном страхе, где я не мог делать то, что хотел? У меня не было права на любовь и близость… я знал. И всё равно, даже зная это, я продолжал думать о тебе и тянуться к тебе всё ближе. Ты был моим единственным выходом из этого пекла. Но я же знал, что в конце концов ты мог уйти, как и все остальные. И я стоял там, один, с этим сожалением, которое разрывало меня, потому что я осознавал, что мне давно пора было самостоятельно выбираться из этого ужаса. Я ненавидел своих родителей. Я больше не хотел их видеть. И я не… . . . 2020 год, конец осени       Ничем не примечательный, уставший день. Хёнджин вернулся в свою квартиру к обеду. Он прошёл в коридор, снял верхнюю одежду и бросил её на стул. Обычно он раздевался неаккуратно, оставляя вещи на полпути, как и свои мысли, которые он не хотел доводить до конца. Он остановился в центре своего жилья, чувствуя облегчение от тогдашнего дня, но всё равно не мог избавиться от того тягостного чувства ожидания. Он вытащил телефон, экран засветился — не было ни одного сообщения. «Не хочешь созвониться?», — написал он в чат с Минхо, внимательно вглядываясь в экран. Ответа сразу же не последовало, и он оставил телефон на столе. Его взгляд ненадолго оторвался, чтобы взглянуть на разбросанные эскизы, но вдохновения закончить их не было. Его пальцы касались поверхности стола, чувствуя прохладу дерева. Он осторожно взял один из листов, замечая, как на пальце оставался лёгкий след от грифеля. Возможно, это был символ решений, которые оставляли клеймо, которое не стереть. Хотя стерлись же… Телефон. Он снова проверил его. Экран оставался пустым. Не то чтобы он ожидал чего-то особенного, но сам процесс проверок стал необходимостью, частью его существования. Это было как постоянное возвращение к незавершённому разговору, к невыраженной потребности. «Интересно, чем он сейчас занят…», — на секунду подумал Хван, пытался расслабиться. Он мотал круги вокруг, стараясь не отвлекаться на телефон. Но он не мог найти себе места. Не выдержав, он резко шагнул к окну и взглянул на город, который был на пике кипиша. Руки он сложил на подоконнике, сжав пальцы, чтобы удержать себя от очередной проверки телефона. Но он вновь поддался этому рефлексу. Он вцепился зубами за свою нижнюю губу. Мысли возвращались к телефону. К тому, что он до сих пор не ответил. Сплошное, гнетущее и томительное ожидание. Тревога. Минхо. Он мог представить его лицо, его глаза — то, что было так близко, но теперь… 5 570 миль между ними. Он проверил телефон… в последний раз? Сколько раз он ловил себя на этой зависимости? Пальцы по привычке обновляли экран, глаза ждали знакомого имени, а сердце… сердце привыкло, что оно было не одно. Но что тогда? Пустота. Он не знал, что он сделал бы, если бы снова не получил ответа. Как будто его жизнь зависела от тех секунд, которые он проводил, ожидая, что одно сообщение изменило бы всё. Экран бездушно отражал его растерянное лицо. Сидя на кровати, он открывал чат с Минхо, перечитывал своё последнее сообщение — короткую просьбу о звонке, и закрывал его снова. Уже как час не было ответа. Стук пальцев о корпус телефона ритмично выдавал его напряжение. Взгляд метался по комнате, но каждый раз тревожно возвращался туда же. «Позвонить? Не звонить? Может, он занят. А если нет? Если он просто… не хочет говорить со мной?», — мысли бились в голове, заставляя его то нервно провести рукой по волосам, то бессознательно потянуться к стакану воды на тумбочке. Он поднял телефон к уху, когда его пальцы сами нажали на вызов. Гудки тянулись как вечность. Один. Второй. Третий. В горле застрял ком, пока он ждал ответа. — Алло, — раздался голос Минхо. — Ты занят? — быстро спросил он, не давая себе времени на раздумья. — Уже нет, — ответил с привычной сдержанностью. — Что-то случилось? — Нет… просто, ты… — Хёнджин замялся. Он чувствовал, как пальцы дрожали, а голос вот-вот сорвался бы: — Ты не отвечал на сообщение, и я подумал… — Был занят, — спокойно перебил его Минхо. Он посмотрел на свои пальцы, нервно сжимавшие уголок кофты. Сердце забилось неровно, пока они затихли на пару секунд. — Как день прошёл? — выдавил Хёнджин после того, как осознал, что разговор уходил куда-то в пустоту. — Работа. Ничего особенного. Минхо молчал, слушая напряжённое дыхание и короткие слова. В мыслях снова возвращался к своей работе, к тому, как он стоял над жертвой, наблюдая, как кровь растекалась под лезвием его ножа. «Ему правда было бы интересно знать, что я недавно перерезал горло человеку?» — А ты? Как у тебя? — спросил он, отрываясь от своих мыслей. — Тоже ничего особенного, — сказал парень, нервно обхватывавший колено рукой, сжимая пальцы до побеления. Разговор завис. Оба замолчали. — Прости, что не ответил сразу. День выдался суматошный, — заговорил Минхо. — Всё нормально, — тихо прозвучал голос, его пальцы продолжали бессознательно теребились по одежде. — Ты… — начал Хёнджин, но оборвал себя. — Что? — Да ничего… — он нервно усмехнулся, зная, что этот импульсивный смех слышался только ему самому. Минхо помолчал. — Хёнджин, я… — запнулся он, не зная, что именно сказать, — просто тяжёлый день. — Я понимаю. Ещё одна пауза. Она длилась дольше, чем когда-либо. — Ладно, — внезапно замолвил Минхо, — мне уже пора идти, клиент ждал. — А… — он хотел что-то добавить, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто выдохнул. — Хорошо. Хёнджин попытался улыбнуться, но его лицо отражало только усталость. — Созвонимся ещё? — спросил он с осторожностью, боясь услышать отказ. — Да, конечно. Ответ вызвал у Хёнджина ощущение, что это «да» не имело никакой силы. — Тогда… до связи. — До связи, Минхо, — он отключился первым, прежде чем услышал конец вызова. Он ещё некоторое время поглядывал на экран телефона. Его рука опустилась, и он заметил, как помял свои брюки. Тревожность никуда не уходила — она только усиливалась и сдавливала всё внутри. Он не мог сказать, что это была боль в привычном смысле. Скорее, это было отсутствие чего-то привычного, того, что раньше он даже не замечал, а потом каждый вдох напоминал, что этого больше не было. В дали комнаты стояла покрытая тканью картина. Это был его способ отгородиться от неё. Когда она была на виду, то становилась слишком агрессивной для его воспоминаний. Хёнджин невольно встал и шагнул к ней. Ему не хотелось снова прикасаться к ткани, но его рука уже сама по себе двигалась. Всё в нём сопротивлялось, его чувства противодействовали, но это движение всё равно бы стало неизбежным. Он опустил ткань. И она медленно спустилась, открыв перед ним… Бордовые лилии. Его пальцы касались края холста. Все сомнения и неясности, которые терзали его, сливались с каждым мазком краски. Она стала живым воплощением его невыносимой борьбы. Эти лилии были частью того времени, когда он ещё не знал, как вырваться из ловушки своих собственных чувств. Когда он рисовал их, он пытался хотя бы в этом найти какое-то облегчение, но даже кисть в его руках казалась тяжёлой. Вспоминая, как он мучился мыслью о том, как ему предстояло покинуть Минхо. Как сделать тот шаг, который на тот момент казался единственным возможным. Отступить. Бежать. Боль и страх. Обман. Чувства, были слишком слабые, чтобы удержать хоть что-то. Картина, мазок за мазком — ещё одна попытка спрятаться от правды. Теперь, когда Минхо не было, всё потеряло цвет. Он вспомнил тот момент, когда не мог ответить. Тогда слова застряли в горле, потому что в глубине души уже знал: он не мог быть с ним. Слабак, который не смог остаться. Но, чёрт возьми, зато теперь независимый. Свободный. Хёнджин провёл рукой по лицу. Влажные пальцы. Когда он начал плакать? Кто знал. Всё копилось слишком долго, забивалось слишком глубоко. Слёзы были кровью, что просачивались наружу. Старая рана, на которую надавили. Уже не болела, но всё ещё не зажила. Вытирал лицо. Не от слёз, а от их смысла. «А правильно ли я поступил? Может, всё было зря?» Нет, это была не просто боль. Это была дрожь внутри, которая сжигала его изнутри. Слова не помогали, мысли не спасали, а эта картина только сильнее давила. Смысл существования умирал, понимаешь? Назад дороги не было. Сколько бы он ни тащил это внутри, однажды всё должно было сгореть. Минхо был его теплом. Теперь это тепло угасало, оставляя за собой только слабый, тухнущий след. Как бордовые лилии на старом холсте. Всё ещё красивые, но уже пахнущие забвением. Привязанность — это привычка к присутствию человека. Как утренний кофе. Как запах краски на пальцах. Как покусывать губы, когда нервничаешь. Только вот потеря привычки — это одно, а потеря части себя — совсем другое. Привычку разорвешь, а чувства нет. Иногда казалось, что его тишина была громче всех слов. Я слышал её под кожей, в сердце, в каждом вдохе. И всё, что осталось — это научиться жить с тем, что ты больше не шепчешь моё имя. Хёнджин опустил голову в надежде, что это хоть немного остановило бы слёзы, но они только продолжали стекать, выжимая из него всё. Он закрыл глаза. Искал ответ, но внутри осталось лишь ужасное чувство одиночества. И тогда возник вопрос — к себе и к тому, кто сейчас читает эти строки… «Если привязанность была всего лишь привычкой, то почему её отсутствие ломало сильнее, чем любая боль?» Ответа он не нашёл. Может, он найдётся у вас? «Картины не спрашивают, о чём ты думаешь. Они просто хранят то, о чём ты боишься забыть» © Хван Хёнджин“Агония катарсиса”