Зима: Тихая буря
31 мая 2025 г., 16:04
«Зима — это вечность в миниатюре. Белая, тихая, равнодушная.»
— Альбер Камю
Выпал первый снег — тихий, хрупкий, словно мир наконец решил замкнуться в себе и просто смотреть. Мороз усиливался, ветер резал щеки, но это было даже приятно. Теперь природа отражала то, что творилось во мне. Всё стало холодным, обжигающе ясным и пустым. Я выдохнула — облачко пара растворилось в воздухе — и потёрла ладони над факелом, кутаясь плотнее в меховую накидку. Ночь стояла глубокая, неподвижная, и я снова ловила себя на том, что смотрю на дорогу. Как будто вот-вот появится он. Чёртов Мадара Учиха, который даже здесь умудрился установить свои правила. Я сжала зубы и мысленно прокляла его за молчание. Это молчание казалось вызовом. Старейшины Сенджу уже видели в нём оскорбление — не ответить женщине клана на предложение брака. Я сумела убедить их, что он просто гордец, мстит за то, что они за его спиной сговорились. Повторяла это и себе: он согласится. Он должен согласиться. Не рискнёт вызвать неодобрение двух кланов и навредить их хрупкому перемирию. Другой вариант я даже не допускала. На самом деле клан Сенджу не был особенно огорчён. Скорее — растеран и любопытен. Взгляд старейшин стал расчётливым, холодным, как при оценке выгодной сделки. Они уже искали в моём предложении плюсы: власть, влияние, больший контроль над Учиха. Я не мешала им искать. Пусть думают, что всё было частью большого политического плана. Пусть верят, будто я оскорблена, что решили унизить меня, выдав не за главу клана, потому я сделала предложение Мадаре. Так даже удобнее. — Этот союз выгоден всем, — повторяла я раз за разом, глядя старейшинам в глаза и не моргая. — Он обеспечит мир. Стабильность. Будущее. Но в глубине я знала правду. Я просто хотела спасти себя от Кайсея. Спасти себя от того, что казалось неизбежным. И идеальная картина рухнула тогда, когда Мадара застал нас с Хаширамой. При одном воспоминании грудь сжимала боль, словно внутри находились тиски, которые крутили всё сильней. С того дня Хаширама не сказал мне ни слова. Просто ушёл за Мадарой, и его молчание было громче, чем любой крик. Тобирама спустя час сорвался, найдя меня, потом остыл. Старейшины устроили двухчасовую лекцию о чести и позоре. А он… он просто молчал. Именно это убивало больше всего. — Может, всё же пойдёшь домой, согреешься? — послышалось за спиной. Я вздрогнула. Тобирама стоял рядом, закутавшись в плащ, с вечным хмурым выражением, которое предвещало неприятный разговор. — С чего ты взял, что мне холодно? Я покосилась на него. Лицо уставшее, под глазами синяки, между бровей привычная складка раздражения. Он слишком много волновался в последнее время — быть между мной и Хаширамой невыносимо для него. — Здесь я чувствую себя лучше, — добавила я тише, почти жалобно. Тобирама не отреагировал. Только вздохнул, глядя мимо меня в снежную мглу. — Ты не расскажешь, что произошло? Я не ответила. Вопрос был уже не новый. Сколько раз он пытался выудить правду? Тобирама в тот вечер видел только, как Мадара вернулся первым, потом Хаширама, оба очень злые. А я осталась в переулке, не решаясь вернуться на праздник. — Я чувствую себя дураком, — сказал Тобирама, и в голосе звенело раздражение. — Не говори так. Я потянулась к нему, но он отступил. — Вы оба молчите. Оба говорите, что всё в порядке, но я не слепой, Итама, — произнёс Тобирама грубо. Он сложил руки на груди и смотрел прямо, не отводя взгляда. — Ты не видела, какими они были, когда вернулись. Вы перессорились все трое? Из-за этих предложений? Я опустила взгляд. На снег ложился пепел из факела, делая его чёрным. Земля чернела вместе с моей душой. Что ему сказать? Признаться, что ослушалась отца и много лет встречалась с Мадарой в секретности? Что конец был мерзким и окончательным? Рассказать о отношениях с Хаширамой, о том, что Мадара всё увидел, считает меня пашей женщиной и теперь я предлагаю этому человеку руку и сердце для спасения? Спустя столько лет Хаширама узнал правду. Осознание этого могло стоить мне и второго брата. — Если я скажу тебе правду, — прошептала я, — ты отвернёшься так же, как Хаширама. Тобирама молча смотрел на меня, и в его глазах я увидела немой вопрос и тяжесть всех вариантов, которые он уже перебирал в уме. Он понимал: один неверный шаг — и наши миры обернутся пеплом. Я чувствовала его чакру, давящую изнутри, но никогда не осмелилась бы сказать правду. Уверена была, что если Тоби узнает всё, он уже никогда нас не простит. По характеру он сделал бы выбор: отвернуться и замкнуться навсегда. Я вздохнула и снова посмотрела на него. Его настойчивость действовала мне на нервы — хотя именно это качество я в нём любила больше всего. — Ты моя сестра, Итама, — Тобирама нарушил молчание, и я вздрогнула. Подойдя ближе, он опустил руки. В его глазах читалось смирение и одновременно твёрдость. — Мы близнецы. Я никогда в жизни не отвернусь от тебя. Что бы ты ни сделала. На миг я поверила. На миг захотела выложить всё — и про Мадару, и про Хашираму, и про то, что сейчас творится внутри меня. — Нет, Тоби, — тихо ответила я. Я знала, о чём он думает, но поклялась унести все тайны в могилу. — Ты отвернёшься. И лучше тебе забыть об этом. Мадара согласится, я выйду за него замуж — и это будет та гарантия, которая нужна всем. Он расправил плечи. Голос вышел низким, почти рычащим: — Под гарантиями не имеется в виду замужество с Учихой. Последние слова он прошипел мне в лицо, наклонившись. Разница в росте делала его угрозу почти физической. — Не важно, каким способом, — резко отрезала я и отвернулась, чтобы стражники у ворот не подслушали. Разлад в нашей семье уже был известен всем. — Этот союз обеспечит верность Мадары договору и будущей деревне. Тоби, я не жертва. Это расчёт и политика. Он встряхнул меня за плечи. Голос его полыхнул раздражением: — Ты понимаешь, что должна будешь родить ему наследников? — Не беспокойся об этом. Я вернула самообладание и говорила теперь холодными нотками. — Мадара Учиха наследников не будет иметь. Об этом я позабочусь сама. Тобирама сжался. Его взгляд ожидал от меня объяснения, но я не собиралась давать его. Не ему. Не в этот момент. Он схватил меня за плечи и встряхнул, глаза его горели страхом и яростью: — Итама, ты обезумела. Остановись, прошу. Ты подвергаешь опасности не только себя, но и весь клан этими заявлениями. Я почувствовала, как ветер пробежал по шее, и в груди зашевелилась та самая тишь, которая всегда предшествовала решению. Впереди лежал неизведанный путь, и уже нельзя было отступить. Тобирама отпустил меня, и я вновь повернулась к дороге, ища в снежной мьме силуэт, который должен был вот-вот появиться. Мадара не приходил. Его молчание было ответом или угрозой — я не знала, что хуже. Но одно я знала точно: я уже приняла нужное мне решение. И никакие слова Тобирамы, никакое молчание Хаширамы не сможет его пошатнуть. Я была готова к войне. Просто не знала, начнётся ли она в спальне, в политических интригах или на поле боя. Может быть, везде сразу.***
С каждым днём время будто сжималось, вязло и переставало делать то, что делало всегда, — бежать вперёд. Конец ноября подкрался незаметно: морозы крепчали, ветер хлестал ставни, снег ложился тяжело и зло — а Мадара всё молчал. Этот ублюдок тянул намеренно, я была в этом уверена. Я лежала в постели, глядя в потолок. Не осталось сил даже выругаться. Месяц ожидания одного-единственного слова — «да» или «нет» — высосал меня до дна. Внутри было пусто, как при затяжной болезни, когда тело ещё живёт, а смысл уже куда-то ушёл. Молчание Хаширамы добивало сильнее всего. Его отсутствие — даже под одной крышей. Его тишина. Во время войны мы хотя бы виделись, пусть урывками, между боями и ранениями. Тогда врагом был клан Учиха. Теперь — сам факт их существования. И ещё — то, что Хаширама делал вид, будто меня нет. Наверное, он смог бы простить меня… если бы не узнал, что всё с Мадарой продолжилось. Но он узнал. И между нами выросла стена — глухая, неподвижная, без щелей. Я заставила себя подняться. Тело было тяжёлым, словно налилось свинцом. В ванной ледяная вода обожгла кожу, выбив из головы остатки сна, но прояснила мысли лишь на миг. В зеркале — синяки под глазами, побелевшие губы, лицо без каких либо эмоций, будто я уже где-то далеко отсюда. Я натянула плотную рубаху, тёмные штаны, заправила их под ремень, закрепила волосы. Делала всё механически. Главное — двигаться. Не останавливаться. Не думать. В доме стояла мёртвая тишина. Значит, оба ушли: Хаширама — к старейшинам, Тобирама — в патруль. После зимы начнётся строительство новой деревни, все готовятся, спорят, строят планы, живут будущим. Все — кроме меня. Я застряла между виной и ожиданием, не имея сил ни на шаг вперёд, ни на отступление. Я шла по коридору медленно. Полы скрипели, и каждый звук отзывался в груди — будто кто-то вбивал тонкие гвозди под рёбра. В гостиной было пусто. На столе — завтрак, рядом одна использованная тарелка. Еда ещё тёплая. Значит, он ушёл совсем недавно. — Мадара отказался. Голос за спиной был спокойным, ровным, без эмоций. Я застыла. Медленно обернулась. Хаширама стоял у окна, с письмом в руках. Он даже не посмотрел на меня — просто протянул пергамент. Я подошла будто сквозь густую смолу. Комната вдруг стала тесной, тяжёлой. Взяла письмо. Руки дрожали, словно от холода, хотя в доме было тепло. Край бумаги был сухим, жёстким — почти как пепел. Аккуратный, резкий почерк. «С благодарностью за предложение. Вынужден отказаться. С уважением, Мадара Учиха.» Всего две строки!? Я перечитала их. Потом ещё раз. Потом в третий. Буквы начали расплываться. Жар ударил в лицо, грудь сжало так, будто из лёгких выдавили весь воздух. Мир потускнел, отдалился. Я стояла, уставившись в бумагу, пока не поняла, что сжимаю её до боли в пальцах. Слова Мадары жгли кожу — так же, как когда-то его взгляд. Внутри не осталось ни гнева, ни стыда. Только холод. Такой же, как за окном. Я подняла глаза на Хашираму. Полные ярости. Он всё ещё стоял у окна, не глядя в мою сторону. Ни слова. Ни взгляда. Злость кипела по венам, обжигала изнутри. Я даже не сразу осознала, как вокруг вспыхнула чакра — воздух задрожал, завибрировал, будто от натянутой струны. Тело пылало от обиды, бессилия и унижения. — Ты так ничего и не скажешь мне? — голос сорвался, прозвучал глухо и жалко, несмотря на все попытки удержать его. Хаширама чуть опустил голову. За окном метель ревела и билась в ставни, будто подхватывая мою злость и выла вместе со мной. Он молчал. — Хаширама! — выкрикнула я, почти с надрывом. Ответа не было. Выдох вырвался рваным, тяжёлым, как после драки. Я отступила на шаг, чувствуя, как внутри что-то окончательно ломается. — Если ты так хочешь молчать — молчи, — сказала я тихо, глядя на его спину. — Но потом не жалей, что не говорил, когда у нас ещё было время. Он не повернулся. Даже не дрогнул. Я постояла ещё несколько секунд, слушая, как ветер за окном бьётся о стены, и вдруг ясно поняла: всё. Его для меня больше нет. Ни как союзника. Ни как брата. Ни как любимого человека. Я развернулась и почти бегом направилась в комнату. Сумка стояла у кровати — пустая. Я скомкала в неё несколько вещей, тёплую одежду, перчатки. Письмо Мадары швырнула туда же, не складывая. Бумага зашуршала, будто живая, будто издевалась. Пальцы дрожали. Я собиралась быстро, судорожно, бездумно, не разбирая, что именно хватаю. Через двадцать минут застегнула рюкзак, натянула плотный плащ, поверх — меховую накидку. Холод не пугал. Пусть лес, пусть буря — лишь бы не этот дом, пропитанный молчанием. В коридоре Хаширамы не было. Тишина стояла такая, что сердце гулко билось в висках. Я не стала искать его взглядом — не хотела снова видеть то, что и в письме Мадары: отказ. У двери я заметила чистый лист и перо. Нашла в себе силы присесть и коротко написать Тобираме: «Со мной всё в порядке. Я скоро вернусь.» Чернила легли неровно, буквы дрожали. Положив записку на стол, я выпрямилась, накинула капюшон и шагнула в холод. Снег бил в лицо, ветер вырывал дыхание — но это была всего лишь физическая боль. Не та, что ждала за моей спиной.***
Я дёрнулась, когда ледяная вода хлынула на лицо, сбивая дыхание. Мир вспыхнул белым, а потом стал резким с рваными пятнами света. Воздух обжигал горло, вода стекала по шее, пропитывая ворот рубашки. — А я думал, она откинулась, — раздался грубый, сиплый голос где-то справа. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться, но веки налились свинцом. Всё тело болело, будто меня избили дубинами. Где я? Холод пробирался под кожу, верёвки на руках и ногах впились в кожу, не давая пошевелиться. Открыв глаза, я увидела двоих. Ни эмблем, ни нашивок — ничего. Только чёрные маски, оружие, и глаза — мутные, с тем самым голодным блеском, который не спутаешь ни с чем. Я почувствовала, как дрожит тело, но это был не страх — просто холод. Оцепенение. Я медленно повернула голову, осматривая место. Затхлый полуразрушенный деревянный домик. Сырые доски, тусклое пламя факела и сильный свежий запах мороза. Голова раскалывалась. Каждое движение отзывалось болью. Память вспыхнула короткими обрывками — лес, снег, звук металла, чей-то крик… и тьма. Напали. Похоже, их было больше. Когда я опустила взгляд, то увидела, что на мне только тонкая рубашка, пропитанная кровью. Большая часть, судя по всему, — моя. Левая сторона тела болела сильнее, особенно голова — там, где кожа пульсировала возле виска. — Эй, ты очухалась? — второй, массивный, подошёл ближе. Пощёлкал пальцами прямо перед лицом. Я не ответила, просто смотрела на сюрикены у него на поясе, прикидывая расстояние. — Даже не думай туда смотреть, — рявкнул он и резко схватил меня за подбородок, заставив поднять лицо. Пахло потом и перегаром, дыхание было отвратительным. — Ну что, красавица, где твой клан теперь, а? — прошипел он, приближаясь. Я чувствовала, как его слюна падает на кожу, но звук голоса уходил будто сквозь вату. Всё тело гудело. Он вдруг отпустил и без предупреждения ударил кулаком. Мир снова вспыхнул — чёрно-красный, звенящий. Голова резко откинулась, я едва не потеряла сознание. По губам потекла кровь, тёплая, густая, и солёный вкус заполнил рот. Левая сторона лица онемела. Глаз почти не открывался. Но я всё ещё была в сознании. Всё ещё дышала. Пока они смеялись, обсуждая что-то между собой, я медленно сжала пальцы. Верёвки были крепкие, но не новые. Где-то внутри меня медленно просыпалось знакомое чувство — не страх, не боль. Холодный, острый расчёт. «Хорошо. Пусть думают, что я сломалась. Пусть расслабятся.» — Ладно, — хлопнул в ладони тот, что меня ударил, и сделал пару шагов вперёд, останавливаясь напротив. Я старалась смотреть на него правым, ещё не распухшим глазом, но всё плыло. Не помнила, сколько прошло — час, день, больше. — Эту сучку надо проучить. — Он усмехнулся, глядя на второго. — Она троих наших успела завалить, прежде чем мы её вырубили. Я начну первым. Жди снаружи. Второй хмыкнул, буркнул что-то невнятное и вышел, оставив дверь приоткрытой. В комнату ворвался холод, и я вся вздрогнула. Сплюнула кровь на пол, подняла голову. — Думаешь, я тебя боюсь? — голос хриплый, но твёрдый. — Думаешь, я буду молить тебя о пощаде? Он ухмыльнулся под маской. Мужчины все одинаковые. Думают только одним местом и считают, что страх — лучший инструмент. Я рассмеялась — сухо, с надрывом, пока не закашлялась, выдыхая воздух вместе с кровью и болью. В груди что-то хрустнуло. Похоже, сломаны рёбра. Самоизлечиться я могла, но медленно. Да и чакра не слушалась, руки закоченели в верёвках. Из левого бока теплом сочилась кровь. — Все вы смелые вначале, — прорычал он, закатывая рукава. — Но я с тобой повеселюсь, как не веселился ни с кем. Он схватил меня за волосы, резко откинул голову назад. Боль пронзила кожу, словно их сейчас рвут с корнем. Его рука пошла к поясу, и даже через маску я видела, что он улыбается. — Давай, — выдохнула я, чувствуя, как адреналин глушит боль. — Доставай свой маленький членик, которым тебя наградила природа. Сомневаюсь, что ты сможешь меня удивить. — Закрой рот. Боль снова полоснула щёку — пощечина жгла, но я не отводила взгляда. Он держал за волосы, и я чувствовала, как его пальцы дрожат. — Ты ничего не сможешь сделать, — прошипела я сквозь кровь. — У тебя не встанет на женщину, которая тебя не боится. Молчание затянулось. Его дыхание стало тяжёлым, неровным. Я видела, как подрагивает уголок маски — он злился. Хорошо. Пусть злится. — Давай, — кричала я, и слова рвались из горла как вызов. — Доставай своё ничтожество. Показывай, на что ты способен. Он заревел в ответ, глухо, как зверь. В панцире маски зашевелилась жестокость, руки сжались крепче. Из-за пояса блеснул клинок — тонкая, холодная сталь, готовая прервать всё. Он вытащил нож и, не думая, поднес к моему горлу продолжая держать за волосы. — Закрой рот, сучка, — прошипел он прямо в лицо, и от его дыхания меня чуть не стошнило. — Я тебя прирежу нахрен, никто тебя не услышит. Я слышала, как сердце дернулось в груди, но страха не было. Было только бешеное, дикое желание выжить и разнести ему лицо. — Давай, — выплюнула я. — Я достану тебя даже из могилы, козёл. Он разрезал воздух рядом с лицом, остриё просвистело в миллиметре от моей кожи, и я почувствовала, как по венам прошёл лед. В тот же миг мир вокруг сжался до щели — нож, его глаза, моя решимость. И тогда кто-то дернул его за плечо. Рывок был резкий и дикий. Он резко повернулся, и я увидела Мадару. Он ввалился в домик так, что если бы дверь была закрытой он выломал бы её голыми руками: плащ развевался, лицо — выражало ярость и жажду растерзать. Во взгляде — тот самый холод, что может остановить армию. Первый удар был коротким и точным: Мадара кинулся вперёд, схватил нападавшего за руку и резко повернул. Клинок вылетел из пальцев. Ничего не было слышно, кроме тяжёлого дыхания, звука стёсанного камня и глухих ударов. Я видела, как тело противника замерло и больше не шевельнулось. Мадара отпрянул, словно освободившись от хлама. — Итама, — сказал он тихо. Такой голос я не слышала вечность — разве что в юности, до всего, что нас изуродовало. Я не сразу поверила. В голове всё плавало: остатки боли, распадающиеся образы. Когда Мадара снял с себя плащ и подошёл, я смотрела на него с приоткрытым ртом, не веря, что он настоящий. Слёзы не текли — просто застыли где-то в горле, в груди, в единственном взгляде, где сплелось всё: облегчение, страх, злость, радость. Развязав верёвки, он помог мне подняться, укутал в свой плащ и поднял на руки. Он словно держал не меня, а всё, что между нами когда-то было. Внутри что-то сжалось — глухо и до боли. Благодарность, ярость, пустота — всё разом, как ледяная вода в венах. Я не сводила с него взгляда, пока не поняла, что начинаю проваливаться в темноту. Голова бессильно склонилась на плечо его доспеха. Металл был холодным, но от него исходило странное тепло, тяжёлое, знакомое. Кровь стекала с моего лица, оставляя тёмные полосы на красном металле. — Как ты нашёл меня? — голос был осипшим, но я и без того знала: дела мои плохи. Крови я потеряла слишком много. Голова гудела от боли, каждое дыхание отдавалось в рёбрах огнём. Хотелось не закрывать глаза, лишь бы не потерять сознание. — Ты ведь настоящий? Я не понимала, куда он меня несёт. За стенами домика постепенно светлело, воздух становился холоднее, и я вдруг подумала, что, может быть, увижу рассвет. Последний, перед концом. — Настоящий, — коротко ответил Мадара. Его голос держал меня лучше, чем реальность. — Ты использовала моего призывного ворона. — Правда? — губы дрожали, а мысли плутали между болью и реальностью. — У тебя сотрясение. — Мадара не остановился, лишь крепче прижал меня, чтобы не трясло. — Я искал тебя несколько часов. Нашёл троих мёртвых — понял сразу, что это ты и пошёл по кровавому следу. Мадара усмехнулся. Глухо, устало, но в этом звуке было больше жизни, чем во всех словах за последние месяцы. Я поймала себя на том, что тоже улыбаюсь — почти по инерции, просто потому что это был он. Настоящий. — Я, если честно, совсем забыл про этого ворона, — пробормотал он, останавливаясь у пещеры. — Мадара — я попыталась пошутить, но голос дрогнул. — Я столько хочу у тебя спросить... и рассказать. Горячая слеза всё-таки вырвалась и скользнула по щеке, когда Мадара уложил меня под стену укрывая от ветра. Он протянул руку, стёр её кончиками пальцев — осторожно, почти невесомо. Совсем забыла, какие у него тёплые руки. — Мы ещё успеем поговорить, — сказал Мадара негромко ломающимся голосом. — Сейчас — просто дыши. Он работал быстро: перевязал левый бок, остановил кровь, наложил бинт на сломанную руку. Я видела, как с его виска стекала капля пота, и в какой-то момент даже подумала — вот ведь, у него трясутся пальцы. Может, всё-таки не из-за холода. Я старалась не терять сознание. Потому что не могла позволить себе умереть, пока он — этот чёртов Мадара Учиха — не сказал всё, что должен. Мадара всё ещё молча обрабатывал мои раны — сосредоточенно и быстро останавливал кровь. Его движения были чёткими, точными, и каждая перевязка отдавалась болью, но я молчала. Когда он в очередной раз наклонился ко мне, запах его плаща — дым, железо и снег — ударил в голову, и всё то, что я сдерживала, вырвалось наружу. — Интересно, почему же ты не проявил такой решимости, когда речь шла не о моей жизни, а о моей чёртовой судьбе? — Я усмехнулась, но голос дрогнул. Мадара замер, бинт в руке натянулся между пальцами. Не поднял взгляда — продолжил перевязывать. — Не начинай, Итама. — Уже начала. — Я резко вдохнула, ощущая, как боль простреливает бок, но не остановилась. — Месяц. Целый месяц ты молчал, будто моё предложение — просто глупая выходка. Тебя устраивало, что меня опозорят в собственном клане и выдадут замуж за этого Кайсея? Что Хаширама смотрит, как на тень? Или ты наслаждался этим? — Замолчи. — Его голос стал ниже, и я поняла: за привычным спокойствием всё кипит. — Нет, — я выдохнула, — не в этот раз. Мадара поднял голову. Взгляд — как удар. Ни тени жалости. Только гнев, тот самый, что всегда жил где-то под кожей. — Я не собирался играть в твои интриги, Итама. — Его слова звучали глухо, будто он давил их силой. — Этот брак был не про мир. Он был только про тебя. Я горько усмехнулась. — И что, ты решил наказать меня молчанием? Решил повернуть всё так, что ты отказался, а я выставила себя идиоткой? Мадара сжал бинт так сильно, что ткань чуть не треснула. — Возможно ты и не хотела выходить за Кайсея, только потому что спала с Хаширамой и знала, что я лучше скрою твои секреты, чем он. — Мадара говорил спокойно, но глаза выдавали то, чего голос не позволял. — Но ты ненавидишь меня и это главное. — И что, теперь ты — мой спаситель? — хрипло бросила я. — Решаешь, когда мне жить, а когда умереть? Мадара не ответил. Просто сел рядом, откинулся к стене и провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть то, что чувствует. Несколько секунд — только дыхание и треск огня, который я не заметила в какой момент появился. — Я должен был тебя ненавидеть, — сказал Мадара наконец. — После того дня, после всего, что между нами было. Я закрыла глаза, чувствуя, как сердце глухо бьётся где-то под рёбрами. — Тогда зачем пришёл за мной? Мадара повернул голову, встретился со мной взглядом. — Потому что, Итама, — его голос стал тише, — если кто-то и должен был тебя убить — это я. Но почему-то вместо этого я спас. От его слов я сухо засмеялась и звуки мало походили на смех, но всё же он рвался из груди рывками, будто вытягивая последние силы. Слёзы покатились сами, горячие, редкие. Он смотрел молча — не знал, что с этим делать. А я просто смеялась. До хрипа. До боли в боку, пока снова не закашлялась кровью. Потом затихла. Несколько вдохов — прерывистых, будто воздух больше не слушался. Собирала слова, собирала себя. Пальцы дрожали, тело уже не чувствовало холода. Кажется у меня остались считанные минуты. — Ты сказал, что я тебя бросила. Слова давались с трудом. Я чувствовала это слишком ясно: гнев и ярость ушли, оставив после себя лишь обиду и глухое разочарование. Но я должна была понять — почему он считал, что это я его бросила. — Что произошло в тот день? Мадара вздохнул и, не отвечая, подхватил меня на руки, продолжил путь. Куда именно он меня нёс, я могла лишь догадываться. Всё это время я была уверена, что он меня предал. А услышав тогда, в тот вечер, его слова, вдруг начала понимать: всё было не так просто, как я себе представляла. — Я всё расскажу тебе, — сказал Мадара, — если ты пообещаешь выжить. Он смотрел на меня, но веки уже наливались тяжестью, и удерживать их открытыми становилось всё сложнее. Обещание. Вот чего он хотел. А как же его обещание мне? — Я не собираюсь умирать, — выдохнула я, уже не открывая глаз. — И уж точно не собираюсь давать тебе никаких обещаний.***
десять лет назад…
Итама задерживалась уже почти на час, и я начинал нервничать. Медленно расхаживал по небольшому деревянному домику, который построил для нас несколько месяцев назад. Здесь мы могли не скрываться и ничего не бояться. Наши отношения вышли на тот уровень, когда я должен на ней жениться. Секс без брака считается позорным, но казалось, Итама об этом не задумывалась. Я же думал только о том, что хочу дать ей нормальную жизнь. Когда мы были здесь, война между кланами оставалась за этой хлипкой дверью. И я понимал, что хочу быть только с ней. Я услышал торопливые шаги. Дверь распахнулась резко. Знакомое лицо, улыбка — тяжесть спала с груди. Я уже думал, что что-то случилось. — Немного заблудилась, — быстро дышала Итама, и в несколько шагов мы уже были в объятиях друг друга, сплетаясь в страстном, горячем поцелуе. Она всегда торопилась. Сейчас её руки развязывали моё кимоно, пробираясь по торсу. Сквозь поцелуй мы улыбались, и я чувствовал то, что не чувствовал никогда и ни с кем. — Сделаю тебе опознавательные знаки, — проговаривал я между поцелуями. — Создам призывного ворона, чтобы ты всегда могла позвать меня на помощь. — Можем обсудить это немного позже, — ответила она жарко, глотая воздух, когда я целовал её шею, прикусывая. Мои руки блуждали по знакомому телу. Она сняла свою одежду, я — свою. Бросили их на пол и опустились на футон. Я развернул Итаму спиной к себе, встав позади неё, и обхватил горло ладонью, притянув к себе. Она уронила голову мне на плечо. Мой член стоял прямо, терся о её тело. — Что ты со мной делаешь? — спросил я, на самом деле не ожидая ответа. Итама терзала меня, но мне было плевать на это. Я просто хотел сгореть. Опустив руку к её лону, я погрузил в неё два пальца, начал вводить их внутрь и выводить, распределяя её влагу. Итама застонала, повернула ко мне голову, подняла руку и обхватила мой затылок. Её дыхание коснулось моей кожи. Я опустил голову, уступив ей. Обхватив обеими руками, я крепко прижал её теплое тело к себе и уткнулся лицом ей в шею. — Только ты и я, — проговорила она. — Пообещай мне, — потребовал я, почти касаясь шелковистой кожи её шеи. Что я хотел от неё? Пообещай, что никогда не бросишь меня? Пообещай, что ты моя? Я поднял голову и поцеловал её глубоко. Едва ощутил её вкус, как поток наслаждения хлынул в мой член. Отстранившись, я тяжело дышал напротив её губ. — Пообещай, что никогда не скажешь мне «нет». Пообещай, что никогда не будешь сдерживаться со мной. Она поймала мою нижнюю губу зубами, втянула её в рот и поцеловала меня. — Я никогда не скажу «нет», — ответила Итама, и я по голосу понял, что она улыбнулась. — Пока ты будешь заставлять меня кричать «да». Я застонал, заставил её опуститься на четвереньки и схватил за бедра, притянув к себе рывком. Она с готовностью раздвинула ноги. Найдя вход в её влажное, горячее лоно, я ввел только головку и сразу же вышел из неё. Итама содрогнулась. — Мадара, — застонала она, оглянувшись на меня. Я снова ввел лишь головку. Её горячее лоно так туго сжало меня, что я захотел погрузиться одним резким толчком. — Ты никогда мне не откажешь. Сама знаешь. Снова отпрянув назад, я услышал её раздосадованное хмыканье. — Мадара! — Итама ударила кулаком по футону, резко выпрямилась, развернулась и толкнула меня на спину. Я ударился спиной о футон. Моё сердце гулко громыхало в груди, пока я наблюдал, как она подползла ко мне и забралась сверху, словно маленькая хищница, потерявшая рассудок. Она оседлала мою талию. Я схватил её за бедра и злорадно улыбнулся, когда Итама одну руку положила мне на плечо и впилась ногтями в кожу, а второй направила мой член в себя. Она опустилась на меня. Я проскользнул внутрь, сжал её ягодицы и притянул к себе, чтобы поймать ртом её сосок. Лизнул сморщенную плоть. Мне хотелось укусить её. Итама была чертовски хороша на вкус. Упершись одной рукой в деревянную стенку, другой — в моё плечо, она качнула бедрами, запрокинула голову назад и застонала. Начала двигаться на мне. — Вот так, — сжал я её ягодицы, снова и снова притягивая к себе. Я зарычал. Мой член стал твёрдым настолько, что больно. Всё из-за неё. Обхватив одну грудь рукой, я накрыл её ртом и продолжил играть с соском — облизывая, покусывая, — пока Итама двигалась всё быстрее, с таким упоением объезжая меня. — Ах! — выкрикнула она. Затем она прильнула ко мне, прижалась грудью к моей груди и поцеловала меня. Моя кожа вспыхнула, едва я ощутил её дыхание. Боги, я впал в зависимость от неё. — Не ищи никого другого, чтобы получить это, — прорычал я едва слышно, снова её поцеловав. — Мадара, — тихо выдохнула она. — Я никогда не хотела никого, кроме тебя. Разве ты не видишь? Итама подалась назад и выпрямилась. Она закрыла глаза, её кожа сияла, груди подпрыгивали в такт нашим движениям прямо передо мной. Волосы водопадом рассыпались по её плечам и спине. — Такая красивая, — прошептал я. Она судорожно вздохнула, двигаясь всё быстрее, и застонала: — О боги. Поток жара хлынул в мой член. Напрягшись, я зажмурился. Она начала опускаться ещё быстрее и резче. Её шея покрылась бисеринками пота. Вдруг Итама замерла и впилась ногтями мне в плечо. — О боже мой! — закричала она, содрогаясь и прижимаясь ко мне. Я застонал, продолжая совершать резкие толчки бедрами вверх, и излился в неё. Мой пресс и все остальные мышцы напряглись и горели. Итама упала на меня, уткнулась губами в мою шею, и в течение нескольких секунд мы просто дышали. Наши груди ритмично поднимались и опускались вместе. Я хотел остаться здесь навсегда. Поглаживая её по волосам и крепко прижимая к себе, я закрыл глаза. И в этот момент, с её телом, горячим и влажным рядом со мной, я понимал только одно: я никогда не смогу её отпустить. — Так что там насчёт призывного ворона? — Итама легла мне на грудь, поглаживая живот, и я чувствовал, как она улыбается. — Займусь этим перед нашим уходом, — я перебирал её волосы пальцами, потом опустил руку на спину, поглаживая. — Я хочу жениться на тебе. Слова вырвались прежде, чем я успел подумать. Но я не жалел, что она услышала. — Хочу провести с тобой всю жизнь. Итама хихикнула и подняла глаза на меня. В её взгляде была вся вселенная. Так смотрят только те, кто уверен в своём будущем. — Я люблю тебя, Мадара. И я верил ей. В тот момент верил всем сердцем. Верил, что у нас будет это будущее — дом, свадьба, жизнь, где нас никто не коснётся, где мы будем только мы двое. Верил, что она никогда не уйдёт.***
Я попыталась приподняться, но тело будто придавило камнем. Каждый вдох отзывался тупой болью в боку. Когда сёдзи тихо скользнули в сторону, я успела только повернуть голову. На пороге стояла девушка — молодая, темноволосая, с подносом. Увидев, что я очнулась, она застыла. Ровно на секунду. Потом поднос дрогнул в её руках, и она, не проронив ни слова, вылетела из комнаты. Через минуту вернулась. И не одна. Мадара стоял за ней. Без доспехов, в обычном тёмном кимоно. Только взгляд — тот же. Прямой, уверенный, до дрожи знакомый. Он закрыл за собой сёдзи, и в комнате сразу стало тесно. Воздух будто загустел. Я чувствовала, как кровь пульсирует в висках, как жар поднимается к лицу. От стыда и злости. От слишком явного ощущения уязвимости перед ним. — Рад, что ты пришла в себя, — сказал Мадара спокойно, подходя ближе. Он сел на колени рядом с татами, и я сразу почувствовала, как мне хочется отодвинуться, но сил не было даже на это. — Помнишь, что с тобой произошло? Я молчала. Слова стояли в горле комом, будто там застряла вся боль, что не вышла наружу. Моргнула пару раз, перевела взгляд на потолок. Помню ли я? Очень удачно, что не всё, а лишь кое-какие обрывки. Меня пытались сначала изначиловать, потом убить, а случилось всё это, потому что я решила отправить к Мадаре после его жалкой бумашки с отказом. — У меня только один вопрос, — выдавила я наконец. Голос хрипел. — Мои пальцы… все на месте? Мадара на секунду застыл. Тишина протянулась между нами, только дыхание и потрескивание лампы. Потом я почувствовала, как по виску скатилась одна-единственная слеза. Чёртова, предательская. Я отвернулась, но поздно — Мадара её видел. — Все на месте, — тихо сказал он. — Я проверил сам. Я сдержала смех и всхлип, глядя в потолок. — Знала, что ты не упустишь возможности попялиться на меня голой. Мадара чуть усмехнулся, и от этой усмешки внутри всё сжалось. — Признаться, нечасто мне выпадает такая честь. Я закатила глаза и перевела взгляд на него. Тело всё ещё казалось чужим, но мысли постепенно прояснились. — Сколько я здесь? — Две недели. — Мадара говорил ровно, будто не хотел ни напугать, ни утешить. — Я написал Хашираме. Сообщил, что ты в клане Учиха, но без подробностей. Если захочешь, расскажешь всё сама. Я всмотрелась в его лицо, и в груди что-то болезненно сжалось. Если этот засранец решит меня жалеть, несмотря на всю боль, клянусь я выцарапаю ему глаза. — Щедро с твоей стороны, — пробормотала я и закрыла глаза, чувствуя, как усталость снова накатывает волной. — Даже слишком. — Можешь рассказать, что ты помнишь? — Голос Мадары был ровный, но в нём чувствовалось вернувшееся раздражение от того, что приходилось повторять дважды. Он смотрел сверху вниз, как будто я сделала что-то неправильно. — Что именно ты хочешь услышать? — я выдохнула, глядя в потолок. — Что я помню, как ты спас меня? Или тебе нужны детали, чтобы убедиться, что я ещё в своём уме? — За десять лет ты ни разу не использовала призыв моего ворона, — сказал он, не мигая. — Я думал, ты давно избавилась от него. Почему именно сейчас? Я усмехнулась. — Неужели ты думаешь, что я всё это подстроила? Что я специально подставилась под нож, чтобы позвать тебя? — Я не сказал… — Нет, — перебила я. — Именно это ты и сказал. Мадара чуть подался вперёд, тень от его фигуры легла на татами. Его лицо было близко, слишком близко. Я видела, как на виске подрагивает жилка — единственное, что выдавало, что он злится. — Ты прислал мне клочок бумаги, — я почти выплюнула слова, чувствуя, как что-то загорается внутри. — После месяца молчания. Сухой, чёртов отказ, будто я просила тебя одолжить чашку риса. Мадара ничего не ответил. Просто смотрел. Как всегда. Смотрел и ждал, когда я сорвусь. — Я отправилась к тебе, чтобы ты сказал всё это мне в лицо. Чтобы я хотя бы видела, что ты не трус. — И что бы это изменило? — спросил Мадара, и я уловила в его голосе тот холод, который помнила с юности. Тот, который он включал, когда хотел уничтожить без оружия. — Всё, — выдохнула я, глядя прямо в него. Мадара фыркнул, коротко, почти презрительно. — Я надеялся, что моё молчание заставит тебя действовать. — Я так и знала, — я приподнялась, чувствуя, как от натуги простреливает бок, но не отвела взгляда. — Знала, что ты специально молчишь и лишь манипулируешь мной! Мадара чуть прищурился, и уголок его рта дрогнул — не в улыбке, а в том выражении, которое всегда было хуже гнева. — Я удивлён, что ты не пришла раньше, а только после того как мне пришлось отказать, Итама. — А ты всегда приходишь слишком поздно, — я не моргнула. — Или не приходишь вообще. Мадара не ответил, только чуть приподнял подбородок. Между нами повисло то, что ни один из нас не решался произнести вслух. Воздух в комнате стал плотнее, тяжёлыми вздохами он ложился в лёгких, с запахом масла и спирта. Я смотрела на него и вдруг поняла: кажется, я не всё помню. В голове мелькали короткие фразы, обрывки — будто чужие. Слова, которые, возможно, я сказала ему до того, как отключилась. Что я рассказала? — Нам не стоит ругаться, пока ты в таком состоянии, — произнёс он спокойно, вставая и делая шаг назад. Вот этого я точно не ожидала. Забота? Или очередная попытка контролировать мои действия? Я усмехнулась, пытаясь проглотить вязкую слюну, чтобы смягчить сухое саднящее горло.. — С тобой я могу ругаться в любом состоянии. Мадара ничего не ответил. Просто стоял, глядя на меня — так, будто понимал, что именно меня изменило. Или кто. Потом развернулся и направился к двери. — Что, уходишь, пока я не сказала что-то неприятное? — Я прищурилась, глядя на его спину. Мадара остановился на мгновение, но не обернулся. — Ты уже сказала. Сёдзи скользнула за ним, и комната снова опустела. Я осталась лежать, чувствуя, как внутри всё ещё горит злость, густая и липкая. Мадара Учиха. Даже когда он спасает — это похоже на оскорбление.***
Чёрный явно мне к лицу. Я рассматривала себя в зеркале, поворачиваясь то боком, то вполоборота. У Учих всё, как всегда, — их гербы повсюду, тёмные ткани, чёткие линии, будто даже одежда у них наполнена высокомерием. На мне этот чёрный смотрелся ещё выразительнее. Я выглядела как одна из них, и, что бесило сильнее всего, это мне шло. Я похудела. Ткань сидела свободнее, и отражение выглядело… хрупким. Я усмехнулась. Хрупкость — самая лживая оболочка на свете. Шагнула ближе к зеркалу. Лицо бледное, как всегда, но теперь глаза будто два пятна крови на снегу. Шрам на левой щеке — розовый, свежий, как метка, оставленная памятью. Не скроешь. Не забудешь. И уж точно не объяснишь. Я знала, что вопросов не избежать. Пора было возвращаться домой. Хоть и не тянуло, а в клане Учиха мне не место. В течение этого месяца, что приходила в себя, я общалась только с Тобирамой — короткие письма, без подробностей. Он не дурак, конечно поймёт, что случилось что-то серьёзное, но я не собиралась ничего объяснять. А Хаширама… всё ещё молчит. Похоже, я уже даже смирилась. Если призадуматься, не так уж и больно. Я усмехнулась, обхватывая себя руками. Грудь сжало. Кого я пытаюсь обмануть? Конечно, я скучаю по нему. И виню себя. И ненавижу. Но Мадару — больше. Он спас меня, но этим ничего не изменил. С тех пор, как я очнулась, мы не обменялись ни словом. Мадара не пришёл, но и я не позвала. Стоило закрыть глаза — я видела всё. Вспоминала. До мельчайших деталей. Каждый вдох, каждое движение, каждое унижение. Я всё это заново переживаю, пока ненависть не стала привычной, как дыхание. Теперь я знала точно: что бы он ни сделал — я всё равно буду его ненавидеть. Скрипнула дверь. Я подняла взгляд. Кто бы сомневался. Его высочество, Мадара. Он вошёл, как всегда, уверенно и пространство сразу изменилось. Воздух стал гуще, а моё сердце разгонялось с каждым его шагом. Чёрный плащ, доспехи, взгляд, по которому ничего не скажешь наверняка. Его глаза скользнули по мне — оценивающе, спокойно, чуть дольше, чем позволительно. И в уголке губ мелькнула та самая ухмылка, от которой у меня всегда чесались кулаки. — Тебе идёт. — сказал он негромко, отмечая факт. — Спасибо, — я фыркнула, поправляя рукав. — Хотя, если подумать, удивительно, что я вообще жива. Мадара не ответил. Просто прислонился к дверному косяку и смотрел, ждал, что я скажу дальше. — Я всё пыталась понять, кто это был, — проговорила я, глядя на своё отражение в зеркале. — Напали на землях Учиха, в этом я уверена. Форма без знаков, но оружие — ваше. Слишком типичная техника. Я повернулась к нему, сложив руки на груди. — Это были твои? Мадара задержал дыхание на полсекунды, потом коротко кивнул. — Сбежавшие военно-заключённые. Они ушли из северного лагеря месяц назад. Мы их искали. Ты просто попалась под руку. Я усмехнулась. — Знаешь, в этом есть ирония, — сказала я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Учихи явно хотят моей смерти. Во второй раз у них почти получилось. Мадара сжал челюсть. В его взгляде мелькнул вопрос; я заметила, как дрогнули пальцы. Я не отвела глаз — он должен был понять, что именно я имела ввиду. — Во второй раз? — переспросил он. И на мгновение я почти поверила интонации, с которой был задан этот вопрос. Внутри всё приятно сжалось, по телу пробежала щекочущая дрожь, и я невольно дёрнула плечами. — Когда был первый? Я едва не поперхнулась слюной, поймав выражение его лица от нахлынувшего удовольствия. Тысячу раз я прокручивала в голове этот момент до мельчайших деталей, — представляя, как скажу ему о том, что сделали со мной его люди. — У меня было достаточно времени всё обдумать, — начала я, — и, кажется, я наконец поняла, почему ты всё это время считал, что я тебя бросила. Мадара поджал губы и сделал шаг ближе. Все силы ушли на то, чтобы не отступить, когда он подошёл почти вплотную. От учащённого дыхания слегка жгло рёбра и тянул свежий шрам на боку. — В тот день я не пришла, — продолжила я, — потому что столкнулась с ниндзя клана Учиха. У них было особое задание…с посылом о том, что кровь Учиха должна оставаться чистой. С каждым словом я чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное и опасное, словно змея, готовящаяся к броску. Речь сочилась ядом — тем, которым я собиралась отравить Мадару Учиху. — Перестань. — Он прошипел мне это в лицо склоняясь, чтобы глаза были на уровне моих. Я чувствовала его прерывистое дыхание, видела раздувавшиеся ноздри и не могла понять верит он мне или нет. — Нет, не перестану, — я шагнула к нему, игнорируя дискомфорт. — Может, тебе стоит жениться на мне, чтобы Учихи перестал видеть во мне трофей? Мадара прищурился. Я невольно скользила взглядом по его лицу, сжимая кулаки до боли — лишь бы не ударить его прямо здесь. — Что они с тобой сделали? — резко спросил он и схватил меня за плечи. Я растерялась от неожиданности его прикосновений. Широкие тёплые ладони окутали теплом, которое тело не забыло спустя столько лет. Сердце подскочило к горлу, рот наполнился слюной, губы предательски задрожали. Чёрт. Только не это. Я отвела взгляд, но он тут же вернул его обратно, перехватив меня за подбородок. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, — в ответ его пальцы сжались сильнее. Выдохнув я почувствовала, как горячие слёзы скользят по щекам, стекают по его руке. Плакать, терять контроль, разваливаться на куски я не собиралась. Но тело меня не слушалось. — Ты знаешь, — выдавила я. Голос дрожал. Я глотала слёзы, ощущая, как дрожь прокатывается по всему телу, от плеч до кончиков пальцев. Мадара приоткрыл рот, всматриваясь в мои глаза, будто надеялся прочитать в них то, что я отказывалась произнести вслух. — Хочешь увидеть? Он резко дёрнул головой, словно получил пощёчину. Недоумение застыло на его лице, сменяясь чем-то более тёмным, тяжёлым — эмоцией, которую я не смогла разобрать. Воздух вокруг сгустился; его чакра давила глухо и ощутимо, будто сама реальность сжималась между нами. — Знаешь, ты права, — тихо сказал Мадара. — И я рад, что ты уже в наших цветах. Я прищурилась. — Что ты сказал? — слова сорвались раньше, чем я успела их остановить. — Мы поженимся, — повторил он спокойно, так, будто речь шла о погоде или завтрашнем пути. — Я сам сопровожу тебя в клан Сенджу. Там мы и объявим о решении. Я моргнула. Потом ещё раз. Не верила. Не могла поверить. Мадара стоял передо мной — ровный, уверенный, с той самой ухмылкой, которую хотелось стереть с лица ударом. Это что — победа? Или очередная игра, где правила известны только ему? Мир на мгновение словно приглох. Сердце поднялось к горлу, билось тяжело, неровно, мешая дышать. Мадара развернулся к двери. — Оденься теплее, — бросил он через плечо. — Не хочу, чтобы моя невеста простудилась по дороге домой. Дверь закрылась. А я осталась стоять, глядя ему вслед, не чувствуя под собой ног. Боги.***
Мы передвигались, прыгая по толстым веткам деревьев. День выдался ясным, зимним, воздух звенел от холода, а снег отражал солнце так, что в глазах рябило. После сотрясения каждая вспышка света отзывалась головокружением, поэтому двигалась я медленнее обычного. Мадара подстроился под мой темп — на удивление, без единого слова. Мы шли в тишине уже больше двух часов, и меня буквально распирало от желания сказать что-нибудь колкое, чтобы увидеть что-то кроме этой холодной собранности. Остановившись на одной из веток, я глубоко вдохнула, уперлась ладонью в ствол. Голова закружилась сильнее, и, согнувшись, я прикрыла глаза. Услышала, как Мадара приземлился передо мной, но не открыла их. — Итама, — его голос прозвучал ближе, чем хотелось. — Всё нормально, — пробормотала я, чувствуя липкую испарину и слишком много слюны во рту. В следующее мгновение перед лицом появилась бутыль воды — я взяла её и сделала несколько глотков. — Спасибо. — Ты знаешь слова благодарности? — в его голосе послышалась усмешка. Я приподняла бровь, не отводя взгляда. — Да, представляешь? А ещё я знаю плохие слова. Хочешь узнать какие? — Ты невыносима, — выдохнул Мадара, забирая у меня бутыль. Я вытерла рот ладонью, улыбнувшись. — А ты знаешь комплименты? Он не ответил, лишь повернул голову, глядя куда-то вдаль, и краешек его губ чуть приподнялся. Я невольно задержала взгляд — на лице, на доспехах, на линии шеи. Чёрт. Даже сейчас он выглядел как воплощение контроля и силы. Красивый ублюдок. Ростом почти как Хаширама, только холоднее, резче. Плащ, доспехи — всё на нём сидело идеально, словно сама война решила нарядиться в человека. Я опустила взгляд — не вовремя. Воспоминания ударили, как кунаи в живот: коротко, с хищной болью. Я и забыла, каким он был тогда, когда впервые коснулся меня. Всё было слишком быстро, слишком жадно. Мы оба не знали, чего хотим, но останавливаться не умели. Теперь это вызывало не дрожь, а отвращение — к себе, к нему, ко всему, что было между нами. Я пожалела только об одном: что позволила именно ему быть первым. Хотя, может, в этом и справедливость — потому что и он достался мне. Мы были молоды, глупы, с душами, горящими ярче костра после боя. Тогда страсть казалась битвой — кто удержит, кто уступит. Я выпрямилась, выдохнула и скользнула взглядом вверх, встречаясь с его глазами. Мадара, как назло, всё понял — по выражению лица, по едва заметной усмешке в углу губ. — Надеюсь, не пытаешься прицелиться, куда ударить, — сказал он лениво, почти с усмешкой. Я вскинула глаза, чувствуя, как внутри всё взрывается смесью тоски и злости. — Думаю, куда будет больнее, Мадара. Он коротко хмыкнул, и в этом звуке было смирение, и то странное, чего я не могла объяснить.
