Песни забытых часов

Тисовая улица, древняя собственность Гринграссов. Внутри царила атмосфера холодного величия. Высокие сводчатые потолки, украшенные фресками с изображением магических существ, будто наблюдали за происходящим. Стены, облицованные тёмным деревом, были около пяти метров в высоту, а вдоль них были расставлены старинные канделябры, чьи свечи отбрасывали мерцающий свет на портреты предков Гринграссов. Их глаза, словно живые, следили за каждым движением гостей. В центре зала стоял массивный стол из чёрного мрамора, на котором лежал древний свиток с текстом непреложного обета. Всё в помещении, казалось, дышало не только историей, но и традициями и неумолимой строгостью чистокровного общества. Астория Гринграсс стояла у стола, и её фигура казалась многим присутствующим воплощением аристократической изысканности. На Астории было платье из чёрного бархата, подчёркивающее её хрупкую фигуру, но гордую осанку. Тонкий пояс с серебряной пряжкой в виде змеи обвивал её талию, а высокие шпильки делали образ молодой девушку ещё более величественным. Её волосы, тёмные, как ночь, в свете приглушенных огневых ламп были уложены в сложную причёску, а лицо выглядело безупречно: тонкие черты, холодный взгляд, слегка подведённые глаза и алые губы. Мало кто мог поспорить с тем, что Астория выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала. Однако в глазах девушки было только одно — пустота. Она даже не смотрела на Гойла, стоящего рядом. Его массивная фигура в строгом костюме казалась немного неуклюжей на фоне её изящества, но в целом образы соответствовали друг другу. Гости — представители самых влиятельных чистокровных семей — стояли, переговариваясь. Одетые в смесь старинных мантий и современных туник, все они казались объединены одним: холодной отстранённостью от происходящего события. Среди гостей ярко выделялась Нарцисса Малфой, представляющая на мероприятии своего мужа, отбывающего срок в Азкабане: её платье из серебристого шёлка переливалось при каждом движении. Рядом с Нарциссой присутствовал и их единственный с Люциусом сын — Драко Малфой. Его взгляд скользил по залу, останавливаясь на Астории. Их глаза встретились лишь на одно мгновение, но Астория быстро отвела взгляд, словно боясь выдать свои мысли. Мария Гринграсс, мать Астории, стояла у стола, а на её лицо сверкала маска спокойствия и уверенности. Она определённо знала, что делает. Этот обет был не просто сугубой формальностью. Это было её послание всему магическому обществу: род Гринграссов не прервётся. Она бросила взгляд на корреспондента "Ежедневного пророка", который уже готовил перо и фотокамеру. Всё должно быть идеально. И всё вокруг действительно было идеально. Церемония начинается. Мария произносит слова обета, её голос звучит чётко и холодно. "Во имя памяти предков наших, чьи имена навеки вписаны в скрижали магической истории, и во имя сохранения чистоты крови, что течёт в наших жилах, мы, Астория Гринграсс и Грегори Гойл, предстаём ныне перед лицом древних традиций и великих обязательств. Мы клянёмся, что по завершении нашего обучения в Хогвартсе вступим в брачный союз, дабы укрепить узы между нашими родами и продолжить наследие, дарованное нам предками. Мы обязуемся хранить верность друг другу и нашим семьям, дабы ничто не омрачило честь наших имен. Мы клянёмся произвести на свет наследников, которые станут достойными продолжателями наших родов. При этом старший из наследников мужского пола, рождённый в этом браке, получит фамилию Гринграсс, дабы имя этого древнего и благородного рода не кануло в лету. Астория Гринграсс сохранит свою родовую фамилию, дабы подчеркнуть её принадлежность к своему роду и его наследию. Мы клянёмся чтить традиции, уважать волю наших семей и неукоснительно следовать условиям этого обета. Да будет этот союз скреплён магией предков, да пребудет он нерушимым, и да станет он залогом процветания наших родов. Слово наше — нерушимо, клятва наша — вечна. Да будет так." Текст произносится Марией Гринграсс, после чего Астория и Гойл скрепляют обет, касаясь руками древнего свитка, который затем вспыхивает магическим светом, символизируя принятие обязательств. Гости замирают, наблюдая за этим ритуалом, а корреспондент "Ежедневного пророка" фиксирует момент для будущей статьи. Астория и Гойл протягивают руки, их пальцы едва касаются друг друга. Они не смотрят друг на друга, их лица — маски, за которыми скрываются разные эмоции. Астория чувствует, как её сердце сжимается, но она знает, что должна играть свою роль. Она — Гринграсс, и её долг — сохранить имя рода. Корреспондент "Ежедневного пророка" щёлкает фотокамерой. На снимке оказывается запечатлён момент, когда Астория смотрит в камеру прозрачным, отсутствующим взглядом, а Гойл стоит рядом, его лицо — смесь смущения и гордости. Уже завтра в газете, которая разойдётся по всему магическому миру и о которой будут говорить в том числе и в Хогвартсте, появится статья с заголовком: "Род Гринграссов продолжается: помолвка Астории Гринграсс и Грегори Гойла". Текст будет подробно описывать, как первый наследник мужского пола получит фамилию Гринграсс, а сама Астория сохранит своё родовое имя. Когда непреложный обет вступил в силу, среди гостей послышались тихие нотки шёпота. Кто-то одобрительно кивал, кто-то скептически улыбался. Астория Гринграсс, стоя перед свитком с текстом непреложного обета, почувствовала, как холодная тяжесть ответственности сковывает её. Она тоже знала, что этот обет — не просто слова. Это было магически скреплённое обещание, нарушение которого повлекло бы за собой не только социальное осуждение, но и вполне реальные, магические последствия. Нарушение обета приводило к проклятию, которое падало не только на того, кто этот обет нарушил, но и на его близких людей. Магия, скрепляющая обет, была крайне древняя и мощная, и она не прощала предательства. Астория чувствовала, как её будущее, словно тяжёлая цепь, приковывало её к этому обету. Конечно, находясь в кругу своих друзей с Гриффиндора, Астория часто мечтала о свободе, о возможности выбрать свой путь самостоятельно, но всерьёз девушка об этом не задумывалась никогда, понимая, что это невозможно. Она знала, что нарушение обета — это не просто предательство семьи, это конец всему, что она знала и любила. Но дело было в том, что ни о каком нарушении обета в голове у Астории речи даже не шло. Астория смотрела на гостей, собравшихся в зале, и почувствовала лёгкое удовлетворение. Она знала, что играет свою роль безупречно. Её платье, её осанка, её холодная красота — всё это было частью образа, который она должна была поддерживать. Никто из присутствующих даже не думал о том, что Астория Гринграсс не училась на Слизерине. В её собственной семье это считалось... неудобной деталью. Но здесь, в кругу таких же именитых чистокровных, Астория была Гринграсс, и этого было достаточно. В конце концов, что значил факультет в сравнении с весом её имени и кровью, которая текла в её жилах? За всё время Астория и Гойл не сказали друг другу ни единого слова. Они не смотрели друг на друга, не обменивались взглядами, не пытались завязать даже формальный разговор. Для Астории это было естественно. Она знала, что до этого дня они практически не замечали существования друг друга. Они учились в одном мире, но их пути никогда не пересекались — не было причин, не было интереса. И теперь, когда их судьбы были скреплены непреложным обетом, ничего не изменилось. Она не испытывала к нему ни неприязни, ни любопытства. Гойл, казалось, тоже не испытывал особого интереса к Астории. Его взгляд блуждал по залу, он время от времени кивал в ответ на что-то, что говорили окружающие, но его внимание никогда не задерживалось на ней. На самом деле интерес был, но он словно был отложен молодым чистокровным волшебником "на будущее"... Им с этой славной малой, дочкой богатого и влиятельного папы, ещё многое предстояло пережить вместе. Но это будет потом, знал Гойл. Астория осталась стоять у стола, её пальцы сжимали край платья. Она бросила взгляд на портрет своего отца, которого, как всегда, не было на важном семейном событии. Не было рядом и Дафны, которая, будучи старшей сестрой, избежала участи быть помолвленной первой. В воздухе витали изысканные ароматы – эльфийские ликёры, мерцающие в бокалах, таинственные десерты, источающие слабое золотистое свечение, и крохотные пирожные, которые на мгновение заставляли забыть, что ты только что собирался сказать. Астория двигалась по залу с лёгкостью и грацией, её улыбка была безупречной, а слова — точными и вежливыми. Она обменивалась светскими любезностями с представителями разных семей, её голос звучал мягко, но уверенно. На серебряных подносах маглорождённые волшебники, носящие на себе унифицированное магловское клеймо, подавали изысканные магические угощения: кристаллизованные лепестки лунного цветка, которые таяли во рту, оставляя вкус свежего утра; миниатюрные пирожные, меняющие цвет в зависимости от настроения того, кто их ест; и шампанское, в котором пузырьки танцевали, образуя крошечные созвездия. Астория брала бокал, её движения были отточенными, но мысли где-то далеко. Когда она оказалась возле Драко Малфоя, он невзначай приблизился, его голос прозвучал тихо, но с лёгкой насмешкой: — Теперь ты либо умрёшь, либо неизбежно станешь женщиной Гойла. Астория повернула голову, её глаза встретились с его взглядом. Она не ожидала такой прямоты, но её лицо не дрогнуло. Вместо этого она шутливо ответила с лёгкой улыбкой: — Смерть — это не самое страшное, что может случиться в жизни женщины. Он ждал всего чего угодно — смущения, злости, молчаливого укора. Но не этой лёгкости, не этой хрупкой, но несломленной уверенности. Драко усмехнулся, и, к его удивлению, она ответила ему той же лёгкой улыбкой, прежде чем плавно двинуться дальше, оставляя за собой едва уловимый аромат лаванды. Лаванда... её тёмные волосы источали этот сладкий запах. Он смотрел ей вслед. И не знал почему. В этом взгляде не было ни желания, ни интереса — лишь какое-то странное, едва оформленное чувство. А она ведь могла бы стать хорошей женой для кого-то, подумал Драко. У неё были все данные для этого: воспитание, достоинство, умение быть лёгкой и непоколебимой одновременно. Он не хотел этого признавать в отношении поттеровской подружки, но она всё-таки была настоящей красавицей. Он знал Гойла. Знал его хорошо. Знал, что Гойла и Гринграсс-младшую не связывало ничего, и потому эта помолвка была фарсом. Но не пустым фарсом, а тщательно выверенной партией, за которой скрывалась благородная цель. Астория растворялась в толпе, и он всё ещё ощущал в воздухе лавандовый след. В этом запахе было что-то непривычное. Он перевёл взгляд и вдруг встретился глазами с матерью. Драко сдержанно склонил голову, как бы невзначай, скрывая что-то в этом мимолётном жесте. Но, когда он снова взглянул на мать, в уголке её губ появилась почти невидимая, тёплая и чуть насмешливая улыбка. ... Новость о помолвке Астории Гринграсс и Грегори Гойла разнеслась по Хогвартсу со скоростью взмаха палочки. На Гриффиндоре, впрочем, предпочитали не задавать вопросов, но молчание было полным осуждения. Казалось, что с каждым днём расстояние между ней и её однокурсниками становилось всё больше. Не потому, что они были грубы — просто теперь она была чужой. — Как так вышло? — тихо спросила Гермиона, когда однажды они сидели бок о бок за завтраком. — Ты ведь не можешь быть с ним… по своей воле? Астория долго смотрела на неё, словно взвешивая, стоит ли говорить правду. Затем, опустив глаза к раскрытой книге, прошептала: — У меня не было выбора. Гермиона молчала, но её взгляд стал резче. Выбор есть всегда, читалось в её глазах, но Астория лишь слабо усмехнулась. — О, если бы, — сказала она. — Всё было бы проще. Она не стала вдаваться в детали, но в тот вечер среди своих товарищей по факультету сказала ровно столько, сколько нужно: что это чистая формальность — и что с Грегори Гойлом её не связывает ничего, кроме... Она замерла на мгновение, словно перед тем, как перешагнуть пропасть. «...непреложного обета, — закончила она наконец. — О браке. И о наследнике». Комната застыла. Целое «ничего». Астория никому ничего не рассказала о Малфое. Ни о тёмной магии, которую слизеринец нагло практиковал в стенах школы светлого волшебства, ни о тёмной метке Пожирателя смерти, которую она высмотрела у него во время их импровизированной "драки". Всё ушло на второй план после того, как Мария Гринграсс поставила Асторию перед фактом о её помолвке с Гойлом-младшим. Это были словно два разных мира, которые никогда не пересекутся. Астория знала, что не могла отказаться: во-первых, она не была готова порывать со своей семьёй, чтобы быть выжженной с семейного древа так, как это происходило с единицами чистокровных волшебников, решивших выбрать сторону маглов. Она не хотела делать выбор. Она хотела быть и там, и там — пусть это и значило балансировать на грани, словно акробат над бездной. Что же делать, если она любила своих родителей и своих друзей — и не могла позволить себе потерять ни тех, ни других? Во-вторых, у неё просто не было альтернативы. Мысль о браке по любви никогда не казалась ей реальной возможностью. Это было глупо, нелепо, словно детская сказка, не имеющая ничего общего с жизнью. Возможно, поэтому она так быстро согласилась. Вероятно, сама того не осознавая, Астория отчаянно пыталась доказать своей матери, которая с детства смотрела на неё с холодной укоризной, что она чего-то стоит. Что именно она сможет выполнить долг, защитить родовое имя, укрепить фамильные узы, несмотря на учёбу на Гриффиндоре и добровольное изгнание из круга чистокровных слизеринцев. Она не хотела выбирать. Но мир не оставил ей иного выхода. Астория на несколько дней отдалилась ото всех. Она словно оказалась в плотном коконе, отделяющем её от внешнего мира. Движения стали механическими: она ела, пила, училась, выполняла задания, но всё это — без малейшего участия души, будто автоматон, лишённый эмоций. Её лицо оставалось бесстрастным, а глаза — отстранёнными. Гермиона её не трогала, но в её взгляде читалась обеспокоенность. Другие товарищи тоже держались в стороне, будто опасаясь потревожить её ледяное безмолвие. Даже Невилл, который ещё недавно не упускал возможности заговорить с ней, теперь смотрел на неё издалека, но не решался подойти. После того как новость о её помолвке с Гойлом стала достоянием общественности, он будто смирился с мыслью, что она теперь принадлежит другому миру. С Гойлом они вновь не сказали друг другу ни слова. Астория попросту его не замечала, словно его не существовало. Она не замечала и остальных. Даже Гарри Поттера, который иногда задерживал на ней внимательный взгляд, даже Драко Малфоя, которого она когда-то презирала, а теперь... теперь он просто растворился среди прочих лиц. Всё вокруг стало размытым, словно пейзаж за запотевшим стеклом. Только внутри росла и крепла глухая, свинцовая тяжесть, которая, казалось, не исчезнет никогда. Однажды вечером, когда огонь в камине гостиной Гриффиндора разгорался особенно ярко, Астория вошла внутрь и замерла на пороге. Голоса у камина были приглушёнными, но она всё же разобрала, о чём говорили. — Она никогда не была такой, как мы, — ворчал Рон Уизли, грея руки у огня. — Гордячка с титулом. Ей важнее чистота крови и богатство, чем какие-то там принципы. — Это неправда, Рон, — твёрдо возразила Гермиона. — Астория — девушка потрясающего духа. Ты забыл, как она встала на защиту Полумны, когда слизеринцы насмехались над ней? Или как помогла Невиллу после дуэли с Эйвери? Она совсем не такая, как ты говоришь. — Ну да, конечно, — Рон скептически хмыкнул. — Сегодня она с нами беседует, а завтра... завтра может и с Гойлом, и с Малфоем присягнуть тому... ну, вы знаете кому. — Это уже слишком, Рон, — тихо, но твёрдо сказал Гарри. — Она не такая. Она не предаст нас. В этот момент все почувствовали, что кто-то стоит позади. Повернувшись, они увидели Асторию. Лицо её оставалось холодным, но глаза вспыхнули опасным огнём. — Говоришь, гордячка с титулом? — ледяным тоном произнесла она. — Возможно. Но по крайней мере, я не болтаю за спиной о тех, кто рядом. В комнате повисла тишина. Затем, резко развернувшись, Астория направилась к лестнице в спальню, оставляя позади смятённые взгляды. — Молодец, Рональд, — раздражённо выдохнула Гермиона, глядя на него с укором. — Если ты хотел ещё сильнее её оттолкнуть, то у тебя отлично получилось. В один из вечеров, сидя в пустой спальне, Астория вытащила из ящика стола лист пергамента и перо. Она долго смотрела на чистую страницу, прежде чем, сжав пальцы, начала писать. Дафна, Я не жду, что ты удивишься. На этой неделе произошла моя помолвка с Гойлом-младшим, это была инициатива мамы. P.S. Передаю тебе посылку. Пэнси дала мне её несколько дней назад. Надеюсь, с тобой всё в порядке. Астория. Она свернула письмо и аккуратно перевязала его лентой. Затем взяла небольшую посылку — внутри, как говорила Пэнси, была "звёздная пыль" — и поставила её рядом с письмом. Она чувствовала лёгкое головокружение, но глубоко вдохнула, отгоняя слабость. — Брикли, — позвала она негромко. В воздухе что-то мягко хлопнуло, и перед ней появился домовой эльф Гринграссов. Сгорбленный, с большими глазами, он выглядел таким же, каким она помнила его с детства. — Мисс Астория, — прошептал он, почтительно кланяясь. — Мне нужно, чтобы ты доставил это Дафне во Францию, — сказала она, пододвигая письмо и посылку. — Сразу же. Эльф осторожно взял свёрток в свои тонкие пальцы, взглянул на неё с лёгкой тревогой, но ничего не сказал. В следующую секунду раздался хлопок, и он исчез, отправляясь в Париж. ... Тёмная комната была наполнена тишиной, лишь звуки их негромкого дыхания нарушали её спокойствие. Пэнси лежала рядом с Драко, его рука небрежно положена на её талии. Лёгкие простыни, слегка морщившиеся от их движения, создавали уютное ощущение уединённости, в то время как за окнами ночной Хогвартс казался далеко удалённым и неприступным. В темных углах спальни, обставленной в строгом стиле Слизерина, прятались лишь отблески свечей, освещавших их лица. Пэнси слегка повернулась к Драко, её взгляд был мягким, но всё же сохранял ту настороженность, которая всегда присутствовала в их отношениях. — Ты не сказал мне, что думаешь, — прошептала она, проводя пальцами по его груди, ощущая её лёгкое дрожание под кожей. Драко на мгновение закрыл глаза, не готовый сразу ответить. Всё казалось таким близким, но в то же время далеким, словно их время здесь, в этой комнате, было слишком коротким, чтобы заново воссоздать тот баланс, который они так долго строили. Драко слегка повернулся на бок, чувствуя, как его рука всё ещё лежит на Пэнси, и продолжал задумчиво смотреть в тёмную комнату. Она тоже не двигалась, но её взгляд был настойчивым, она ждалa, что он скажет что-то важное. — Моя мать говорит, что, возможно, скоро снимут Дамблдора, — начал он, его голос был тихим, но уверенным. — Слухи ходят, что уже есть кандидат. От чистокровных семей. Он... поддерживает его. Пэнси тихо хмыкнула, её лицо скривилось в лёгкой усмешке. Она была знакома с политической ситуацией, и её мнение о Дамблдоре было не самым тёплым. — Думаешь, это изменит что-то в Хогвартсе? — спросила она, её голос был лёгким, но в нём уже звучал интерес. — С магловскими выродками ведь будет сложнее. Если нового директора выберут по вкусу чистокровных, наверное, их уже не потерпят здесь. Драко покачал головой, его глаза блеснули. Он был полон мыслей и чувств, связанных с этой темой. Ему нравилось обсуждать такие вопросы с Пэнси, ведь она всегда поддерживала его в его взглядах, даже когда они были спорными. Это нравилось ему в Пэнси больше всего — возможно, именно поэтому она уже столько времени была рядом. — Может быть, да. Но ты знаешь, что для нас это будет только на пользу. Уверяю тебя, уже через год в Хогвартсе не останется ни одной грязнокровки. Я уверен, что скоро всё изменится. И это не только про школу. Это про будущее. Драко боялся признаться себе, что больше всего ждет снятия Дамблдора именно потому, что тогда его главная задача на этот год потеряет всякий смысл. Ведь опасность, которую представляет Дамблдор для Хогвартса, заключается прежде всего в его положении директора — именно он определяет кадровую политику и держит школу под своим контролем. — Что думаешь про помолвку Гойла? — лениво протянула Пэнси, перебирая край одеяла. Драко на секунду замер, лицо его дрогнуло, но он быстро вернулся к прежнему состоянию. — Удивлен, что Гринграссы согласились опустить семейный статус до такого уровня, — усмехнулся он, скептически склонив голову. — Хотя, если подумать, для младшей Гринграсс это, наверное, лучшая партия, на какую она могла бы рассчитывать. С её-то бэкграундом. Пэнси хмыкнула. — В отличие от некоторых, Гойл хотя бы определился, — с легкой улыбкой заметила она, подчеркивающе обводя пальцем узор на его запястье. — Ты так говоришь, будто это повод для гордости, — бросил Драко, едва заметно поморщившись, словно обсуждали не помолвку, а чей-то неудачный выбор десерта. Драко никогда не задумывался о браке всерьез, пока Пэнси не начала намекать на него с настойчивостью, которая одновременно раздражала и вызывала странное чувство беспокойства. Она была для него привычной — очень даже привычной, как старый перчаточный шкаф в слизеринской гостиной: всегда на своем месте, немного вычурный, слегка потертый, но все же удобный. Он знал, чего от нее ожидать, знал, что она будет рядом, что не задаст неудобных вопросов, что преданно и с легкой насмешкой посмотрит на него, когда он в очередной раз уйдет от темы. И все же мысль о том, чтобы связать себя с ней навсегда, вызывала у него нечто сродни клаустрофобии. Он буквально об этом вообще не думал — ни в отношении Пэнси, ни в отношении кого-либо ещё. Она говорила о помолвке легко, почти играючи, но он чувствовал — в ее словах была надежда. Ему не хотелось убивать её надежду. Драко был настоящим консерватором, а оттого испытывал к Пэнси сильную привязанность. Дело было не в том, что он не видел её своей будущей женой. Просто Драко одновременно и не видел мира, в котором в его жизни не было бы Пэнси Паркинсон. Ведь она была всегда. Пэнси всегда гордилась тем, что умеет держать ситуацию под контролем. Но с Драко всё было иначе. Он ускользал, как песок сквозь пальцы, был рядом и одновременно бесконечно далёк. Он не отталкивал её — нет, он позволял ей быть с ним, позволял касаться его руки, оставаться допоздна в его спальне, шептать что-то перед сном. Но он никогда не давал ей обещаний. И это разъедало её изнутри. Она понимала, что быть просто его девушкой — недостаточно. Ей нужна была гарантия, что он выберет её. Что, когда родители скажут ему жениться, он даже не подумает о другой кандидатуре. Он не мог не понимать, насколько это важно для неё, и всё же продолжал уходить от темы, усмехался, будто их будущее — это нечто несерьёзное, не требующее обсуждения. В последнее время Пэнси всё чаще оставалась в своей комнате. Она перестала проводить вечера в компании слизеринцев, больше не смеялась над глупыми шутками Забини, не вмешивалась в споры Нота и Мелисент. Она изучала книги. Сначала просто читала — листала страницы «Продвинутого зельеварения», искала рецепты, анализировала состав. Потом пошла дальше — записала в блокнот все известные ей свойства приворотного зелья, исследовала нюансы, различия, возможные вариации. Она знала, что у Драко и так есть к ней чувства. Но недостаточно осознанные. Или недостаточно... первоплановые. Ей нужно было подтолкнуть его, дать небольшой толчок в правильном направлении, и он сам скажет нужные слова. А потом можно будет отменить зелье. Она вспоминала тот момент, когда профессор Слизнорт дал им попробовать амортенцию. Драко вдохнул запах и задержался на секунду, прищурившись, словно пытаясь определить, что именно он чувствует. «Свежие цветы. Лаванда. Сладкий, пудровый запах». Пэнси тогда промолчала, но запомнила эти слова так же хорошо, как заклинание Левикорпус. Неделю она потратила только на поиски лаванды. Перебирала травы на уроках Гербологии, выходила за пределы теплиц, искала среди зарослей у озера. Её пальцы пахли прелыми листьями и землёй, под ногтями постоянно оставалась тонкая полоска грязи. Однажды, возвращаясь в гостиную после долгих поисков, она поймала на себе любопытный взгляд Мелисент, но сделала вид, что ничего не заметила. Когда, наконец, лаванда в нужном количестве была найдена, она приступила к зелью. Процесс был сложным, кропотливым. Пропорции должны были быть идеальными — капля лишнего, и эффект будет слишком сильным, слишком очевидным. Он должен был просто… осознать свои чувства. Просто понять, что он хочет её. Только её. Это не было принуждением его психики, убеждала себя Пэнси. Он и так любит её. Его нужно было просто подтолкнуть. Она следила, как зелье медленно меняет цвет — сначала бледно-розовое, потом насыщается до густого алого, затем снова светлеет, приобретая мерцающий оттенок. Она добавила лаванду, перемешала трижды против часовой стрелки, затем дважды по часовой. Пар поднялся, наполняя комнату лёгким, пудровым ароматом. Осталось лишь определить последний момент — как дать отпить зелья самому Драко? Подлить каплю в утренний чай? Или дождаться, когда он сам возьмёт напиток из её рук? Она проигрывала сценарии один за другим, представляла, как его взгляд меняется, как в нем появляется нечто новое, более глубокое, более уверенное. Проблема возникла на самом важном этапе. Зелье было почти готово: аромат лаванды смешался с терпкими нотами корицы, поверхность поблёскивала лёгким жемчужным отливом. Но когда Пэнси капнула последний ингредиент — каплю настойки розовых лепестков, зелье не изменило цвета так, как должно было. Вместо того чтобы стать прозрачным с едва заметным золотистым сиянием, оно застыло в густом розоватом оттенке. Это значило одно — эффект не был доведён до совершенства. Оно подействует, но слабо. Недостаточно сильно, недостаточно точно. Пэнси застыла, вцепившись в край котла. Она проделала всё правильно. Все пропорции идеальны, все движения выверены. Тогда почему? Она судорожно перерыла все записи в своём блокноте. Близко к разгадке. Чего-то не хватает. Ингредиента, который не указан в книгах. А потом, неожиданно, её осенило. Она вспомнила ту книгу. Ту самую, из магловской литературы, над которой они с Драко смеялись на одном из уроков магловедения. О нелепых магловских представлениях о зельях, о том, что они, не имея магии, пытаются догадаться, как всё работает. Тогда Пэнси обратила внимание на одну деталь. Они упоминали кровь. Женскую кровь. На тот момент она фыркнула и перевернула страницу, но теперь... Теперь она понимала. Маглы не могли взять это знание из ниоткуда. Они, конечно, не могли варить зелья, но, должно быть, когда-то, очень давно, часть знаний утекла в их мир. И если этот ингредиент действительно использовался... но не упоминается ни в одной волшебной книге... Значит, его исключили. Значит, о нём предпочли забыть. Пэнси сглотнула. Значит, это действительно работало. Сердце глухо стучало в груди, когда она отложила блокнот и посмотрела на котёл. Он словно ждал. Ждал, пока она примет решение. Это был не просто приворот. Это был самый сильный приворот, из тех, что могли существовать. Он не просто подтолкнёт Драко к решению. Он привяжет его к ней. Не на время, а по-настоящему. И главным инструментом этого должна была стать её менструальная кровь. Она вцепилась в край стола, пытаясь заставить себя думать рационально. Это было... неправильно? Непозволительно? Но ведь она хотела всего лишь подтолкнуть его. Хотела, чтобы он осознал свои чувства. А если это поможет сделать эффект абсолютным — разве это не стоит того? Внутри всё переворачивалось от одной только мысли. ... Астория стояла в длинном тёмном коридоре. Гладкие каменные стены были холодными, и воздух в них казался неподвижным, будто застывшим в ожидании. В нос бил запах — густой, тягучий, сладковатый, от которого першило в горле. Она знала этот запах. Запах смерти. Он был здесь. Дальше. Вперёд. Она сделала шаг, и холод пола пробрал её до костей. Затем ещё один. Издалека донёсся звон стекла. Потом — второй. Глухой треск, будто кто-то разбил бутыль о каменный пол. А потом ещё, и ещё. Астория ускорилась, почти побежала — туда, откуда шли звуки. Коридор кончился резко. Перед ней распахнулись массивные двери, и она оказалась в огромном зале, освещённом лишь пламенем свечей. Посреди зала стояла Пэнси. Её волосы растрепались, платье висело неровными складками, а в руках она сжимала тяжёлый бокал с вином. Глаза её метались из стороны в сторону, а на лице застыло странное выражение — смесь ужаса, эйфории и безумия. — Нет, нет, нет, это не так должно было быть, — прошептала она, её губы дрожали, но пальцы лишь крепче сжали бокал. Астория сделала шаг ближе. Вокруг Пэнси валялись осколки. Десятки, сотни разбитых бокалов, бутылей, кубков. Вино разлилось по полу, и его было так много, что оно хлюпало под её ногами. Оно стекало с возвышения, превращая зал в кровавое море. Нет. Это было не вино. Металлический запах ударил в нос, заставляя желудок скрутиться в тугой узел. Кровь. Повсюду. Астория открыла рот, чтобы что-то сказать, но Пэнси вдруг посмотрела на неё, и в её взгляде было нечто, что заставило её замереть. — Оно должно было связать нас, — выдохнула Пэнси. Она сделала шаг вперёд, по хлюпающей под ногами жидкости, и крепче сжала бокал, который держала в руках. Вино, как тёмный рубин, блеснуло в свете свечей. — Оно должно было всё исправить, — Пэнси улыбнулась, но в этой улыбке не было ничего человеческого. Она подняла бокал и с силой швырнула его о стену. Стекло разлетелось, а густая жидкость потекла вниз, оставляя за собой алые потёки. Астория чувствовала, как её сердце колотится, будто пытается вырваться из груди. Снова звон стекла. Снова кровь. Снова запах смерти. Она хотела отвернуться, но что-то мешало. Она не могла уйти. — Теперь он никогда не сможет меня бросить, — тихо сказала Пэнси. Затем потянулась к столу, взяла очередной бокал и шагнула вперёд. Астория не могла пошевелиться. Она видела, как Пэнси протягивает ей бокал. — Ты ведь понимаешь меня, да? Её голос был слишком мягким. Слишком сладким. Астория хотела крикнуть, сказать, что всё это неправильно, что так не должно быть. Но из её горла не вырвалось ни звука. Пэнси приблизилась, в руках у неё дрожал последний бокал. — Выпей, — прошептала она. И Астория проснулась. Астория очнулась с ощущением, будто её вырвали из сна насильно, как рыбу, выброшенную на берег. Она резко села в постели, задыхаясь, сердце бешено колотилось в груди, в ушах гудело. Сон. Нет, не сон. В комнате было темно, но её глаза уже привыкли к мраку. Она судорожно огляделась, словно ожидая, что перед ней по-прежнему будет стоять Пэнси Паркинсон с безумной улыбкой, с бокалом, наполненным чем-то густым и тёмным. Но вокруг были только тяжёлые занавеси, приглушённое дыхание спящих девушек и слабый свет луны, пробивающийся через щели в шторах. Воздух был спертым. Жарким. Астория провела дрожащими пальцами по своему лицу — ладони были холодными и влажными. Её затошнило. Глухая, глубинная волна отвращения подступила к горлу так быстро, что она почти не успела осознать, что происходит. Она рванула одеяло в сторону, спрыгнула с кровати, запуталась в подоле ночной сорочки, но, не обращая внимания, бросилась к двери. Только бы успеть. Пол в спальне казался мягким, будто она шла по вате, а когда её босые ноги коснулись камня в коридоре, холод прострелил её до самых костей. Она вбежала в ванную, с силой распахнув дверь, и рухнула на колени перед унитазом. Первый спазм прошёл быстро, почти насильно. Её вырвало водой, она судорожно втянула воздух, но едва успела поднять голову, как её скрутило снова. И тут она увидела. Красные потёки. Они стекали в воду, словно густые капли вина, оставляя тёмные разводы. Нет. Нет, этого не может быть. Она сглотнула, чувствуя металлический привкус на языке, и зажала рот рукой, но спазмы не унимались. Она чувствовала, как её рвёт кровью. Астория вцепилась пальцами в холодный край раковины, крепко, до боли, пытаясь убедить себя, что это просто последствия сна. Просто страшный кошмар. Но запах… Запах был тот же, что и в её сне. Она застонала, зажмурив глаза, но не успела собраться с мыслями, как услышала голос: — Астория?! Гермиона. Астория не сразу поняла, как та оказалась рядом. Может, проснулась от шума, может, уже была в ванной, но в следующий момент она почувствовала, как чьи-то руки подхватывают её за плечи, осторожно, но настойчиво отводят от унитаза. — Ты… ты в порядке? Она не могла ответить. Её пальцы дрожали, дыхание сбивалось, перед глазами плыло. Гермиона в ужасе взглянула на неё, потом на унитаз, но… там ничего не было. Ни капли крови. Просто вода. — Ты… тебя стошнило? Что случилось? Голос Грейнджер был полон искреннего беспокойства, но Астория смотрела на неё и не понимала, что сказать. Её действительно только что рвало кровью. Она это видела. Она это чувствовала. Гермиона осторожно коснулась её лба. — Ты ледяная. Чёрт, тебе нужно к мисс Помфри. Она не спорила. Ноги дрожали, когда она шла по коридору, вцепившись пальцами в рукав Гермионы. В голове звенело, тело будто стало чужим, отдалённым, как после сильной лихорадки. — Она в порядке? — услышала она чей-то голос. — Я не знаю. Дверь в больничное крыло открылась с лёгким скрипом, и Гермиона быстро шагнула внутрь, усадив Асторию на кровать. — Мисс Помфри, что-то странное… она… — Что случилось? — Мадам Помфри уже была рядом, строгая, но заботливая, с выражением лёгкого раздражения — будто бы не удивлена, что посреди ночи в её крыло вновь приводят кого-то с непонятными симптомами. — Её рвало… — Гермиона запнулась, бросила взгляд на Асторию. — Она говорит, что видела кровь. Мадам Помфри нахмурилась, но, проведя диагностику, только покачала головой. — Никакой крови у неё нет, девочка моя. Ты, должно быть, слишком впечатлительная. Стресс, недосып… Пей больше воды. Гермиона выглядела так, будто не знала, что сказать. Астория тоже. Позже, когда Гермиона вернулась в спальню, а она осталась одна на койке, уставившись в потолок, холодное осознание сковало её тело. Это был не просто сон. Она не знала почему, но понимала, что Дамблдор здесь ни при чём. Он говорил, что её сны важны, но… но этот был другим. Это касалось не его. Это касалось Пэнси. Астория не знала, как и почему, но чувствовала это каждой клеткой своего тела. Паркинсон в беде. Но какое отношение к этому имела она? Астория не могла избавиться от чувства, что что-то происходит в Хогвартсе, что не укладывается в рамки обычного. Она продолжала видеть Пэнси, как призрак из того странного сна, и эта мысль терзала её. Все кусочки пазла не сходились, и чем больше она пыталась их собрать, тем больше ощущала, что в этом мракобесии её место — не просто наблюдать. Гринграсс-младшая почувствовала, как сердце сжалось, когда она начала следить за Пэнси. Она знала, что это было не только любопытство или инстинктивная защита, это было что-то гораздо более глубокое — что-то, что говорило ей, что ей нужно действовать. В очередной раз за последнее время лезть не в своё дело. Но как же не лезть в это чужое дело, если от него тебя буквально физически выворачивало наружу? В первый день, когда Астория заметила, как Пэнси со своей компанией сидит в углу столовой, она не могла отвести глаз. Пэнси, как всегда, сидела по левую руку от Малфоя, но была более отстранённой, чем обычно. Глаза её блестели каким-то острым, напряжённым светом. Было что-то в её поведении, что казалось странным. Она всё время оглядывалась, как бы не замечая других, но, по сути, всегда стараясь быть в тени. Это не было её обычным поведением. Астория и Пэнси никогда не были близки и едва ли хоть раз поддержали мало-мальский разговор. Но Пэнси была самой близкой подругой её сестры, а потому Астория имела представление о её личности. Астория чувствовала, как нарастающее напряжение в её груди заставляло её почти невольно следить за ней. На следующий день, когда их группа прошла по коридору, Астория выждала момент, чтобы подойти поближе. Пэнси была одна, её шаги были быстрыми и напряжёнными, и Астория едва ли могла не заметить, как она что-то прячет в кармане. Это было так очевидно, что Астория едва сдержала дыхание. Она ждала, ожидая какого-то сигнала, и вскоре Пэнси заглянула в комнату, на секунду задержавшись у двери, прежде чем войти внутрь. В этот момент Астория увидела, как её руки слегка дрожат, когда она убирала в карман нечто, что выглядело как небольшая склянка с зелёной жидкостью. Она не могла ошибиться. Это был тот самый запах лаванды. С каждой минутой, что она следила за Пэнси, всё больше становилось ясно: зелье. Это было зелье. Астория могла чувствовать его мощь, как сильное магическое притяжение, исходящее от флакона. Она почти могла услышать, как жидкость внутри склянки шипит и кипит, ожидая момента, когда её силу можно будет выпустить. Астория вспомнила и тот урок у Слизнорта, когда каждый вслух рассказывал, чем для него пахнет приворотное зелье. И она отчётливо помнила, что Малфой, среди прочих запахов, назвал запах лаванды. И почему-то ему самому не понравился этот запах, словно то, что на самом деле привлекало его, было на первый взгляд непривлекательным. И вот, на третье утро, когда они снова шли по коридору, Астория заметила, как Пэнси остановилась в тени колонны, скрываясь от взглядов других студентов. Она была одна, как и в прошлый раз, и в этот момент её глаза искрились из-под нависающих ресниц. Руки Пэнси, в которых она держала снова несколько флаконов, были напряжены, но с уверенной решимостью, как будто этот момент был настолько важен, что всё остальное теряло смысл. Зелье. Всё становилось очевидным. И теперь Астория знала точно: для кого оно готовилось. Для Драко Малфоя. Других вариантов не было. Это не было случайностью. Это было тщательно выстроенное магическое искусство, наполненное заклинаниями и чародейством, которые связывали его с этим зельем. Астория поняла, что это не просто приворотное зелье, а нечто более тёмное и опасное. Это было понятно по тому пророчеству, которое она увидела в своём сне. Мощное, захватывающее, такое, что не отпускало даже после того, как заклинание было отпущено. Но что ещё тревожило Асторию, так это тот факт, что Пэнси явно не была в себе. Это зелье не просто привязало бы Малфоя. Оно бы привязало её тоже. И она теряла контроль. А что будет, если она ошибётся, если в процессе её безумного стремления к этому зелью она выйдет за пределы дозволенного и потеряет себя? Астория почувствовала растущее чувство тревоги и беспокойства. Зная, как опасно это для Пэнси, как она сама не может быть в безопасности с таким зельем, Астория поняла, что должна вмешаться. Она должна остановить её. Они были врагами, да. Пэнси была не просто частью команды противников, она была тем, что стояло на пути. Но Астория понимала, что сейчас нужно действовать. Даже если она должна помочь тому, кто был её врагом, даже если это казалось невозможным. Она чувствовала, что не может стоять в стороне, что, если она не поможет Пэнси сейчас, тот поток событий, который они вызвали, может стать необратимым. Не для неё самой. Для них всех. Ведь она была сама каким-то образом с этим связана. Неясно как, неясно зачем, но Божий промысел сложился так, что именно Астории явился этот сон, известивший её о катастрофическом состоянии Пэнси. Астория Гринграсс неторопливо собирала вещи, аккуратно укладывая перо и пергаменты в сумку. Мысли её были заняты совсем не тем, что происходило вокруг. Вместо того чтобы сосредоточиться на простых действиях, она мысленно прокручивала последние события, как одно за другим складывались разрозненные детали. Она думала о Пэнси. В этот момент она почувствовала его присутствие — Гойл. Его громоздкая фигура оставалась в поле зрения, и Астория старалась не обращать на него внимания. Он был настолько… неуместен. Как будто его присутствие вырывалось из её мыслей, тем более когда она была поглощена такими тяжёлыми размышлениями. — Ты даже не смотришь на меня, — внезапно произнёс он. Астория выпрямилась и повернулась к нему, её лицо оставалось безупречно вежливым, хотя внутренне она была где-то далеко, в другом мире, среди забот и страха за Пэнси. Её внимание было отдано не Гойлу, а той важной мысли, что она должна остановить Пэнси, прежде чем будет слишком поздно. — Я смотрю, Грегори, — сказала она спокойно. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Нет. Ты смотришь сквозь меня. Это был первый раз в жизни, когда она назвала его по имени. Из вежливости. И первый раз в жизни, когда они заговорили наедине. Астория не ответила сразу, давая ему возможность самому осознать, насколько нелепа его претензия. Затем, взяв сумку, неторопливо подошла ближе — но не слишком, ровно настолько, чтобы её слова звучали отчётливо. Гойл смотрел на неё с мрачным выражением лица. Его тяжёлая фигура загораживала проход, и хотя он не делал резких движений, в воздухе уже витало напряжение. — У тебя передо мной обязательства, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. Астория невозмутимо подняла голову, встречая его взгляд. Это был тот самый момент, когда всё, что она пыталась подавить, возвращалось. Только она чуть-чуть успокоилась, только начала думать о том, как помочь Пэнси, как отрешиться от тяжести, связанной с её собственной ситуацией, как всё вокруг, кажется, забыли о помолвке и этом ужасном обязательстве, навязанном ей мамой… и вот он появился. Слова об обязательствах врезались в её сознание, как нож в сердце. — Это правда, — её голос оставался ровным. — По окончании Хогвартса мы выполним то, что пообещали. Но сейчас… Она намеренно оставила паузу, давая ему возможность самому сделать вывод. Но Гойл только усмехнулся, уголок его губ дёрнулся в неуютной улыбке. Гойл склонил голову, словно изучая её. — Ты ведёшь себя, как гордая чистокровная леди, но ты не забывай, что ты не Малфой, не Розье, не Нотт. Ты даже не Блэк, — он фыркнул. — Ты — Гринграсс, и твоя семья в бедственном положении. Ты должна была бы быть благодарна мне и моей семье за то, что я согласился жениться на тебе, да ещё и на таких условиях. Астория знала, что это ложь. Этот брак был в равной степени выгоден им обоим. Её семья была ничем не ниже Малфоев или Блэков, и уж точно выше Гойлов. Их союз вовсе не был милостью со стороны Грегори — наоборот, он был их спасением. Гойлы, как читала Астория в "Ежедневном пророке", сидя в Хогвартс-экспрессе в начале этой осени, оказались в центре скандала. Слухи о том, что их далёкий предок мог быть маглом, разрастались, угрожая репутации семьи. Гринграссы были древним родом, безупречно чистокровным, без единого пятна в генеалогии. Союз с ними должен был замять неприятные разговоры, восстановить уважение к роду Гойлов. И если бы дело было только в этом… Но было не только это. Они не просто договорились о браке. Они согласились, что наследник Гойлов будет носить фамилию Гринграсс. Такой шаг означал отчаяние. Он говорил не о бедственном положении её семьи, а о положении самих Гойлов. И всё же Грегори стоял перед ней, раздуваясь от собственной значимости, будто она была ему чем-то обязана. Астория почувствовала, как в груди вспыхнул гнев, но не дала ему вырваться наружу. Она слишком хорошо умела держать себя в руках. — Ты прав, Грегори, — её голос был ледяным. — Моя семья благодарна тебе. И она отплатит как следует. На секунду он будто бы растерялся. Ему хотелось, чтобы она разозлилась, закричала, дала повод показать, кто из них сильнее. Но она снова говорила спокойно, как будто смотрела на него сверху вниз, несмотря на разницу в росте. Гойл шагнул ближе, нависая над ней. Астория чувствовала, как в комнате меняется воздух. Он становился тяжёлым, словно наэлектризованным. Гойл больше не пытался играть в вежливость, не прятался за пустые слова о долге и семье. Теперь он прямо требовал. — Ты думаешь, что сможешь отмазаться? — его голос был низким, почти рычащим. — Просто подписать паспорт брака через пару лет и сделать вид, что всё улажено? Астория не ответила, но её взгляд стал холоднее. — Ты мне обязана, — продолжал он, делая шаг вперёд. — И ты будешь моей по-настоящему. Она отшатнулась. Не потому, что испугалась — страх сковывает, а её он не сковал. Скорее, потому что поняла: он больше не видит смысла притворяться. Гойл вовсе не был дураком. Грубым, примитивным — да. Но не дураком. Он видел, как она ведёт себя, как говорит с ним — подчеркнуто вежливо, словно чужому, словно человеку, которого никогда не подпустят. И это его злило. Гойл всегда любил юных и миниатюрных девушек. В этом у него был чёткий вкус — маленькие, хрупкие, с тонкими запястьями и изящными ключицами. Ему нравилось чувствовать свою силу, видеть, как они робко смотрят на него снизу вверх, как пытаются угодить, как легко их можно подчинить. У него их было много. Их желание его мало интересовало. Но Астория Гринграсс — это было нечто другое. Теперь, когда эта гриффиндорка официально стала его невестой, ему начало крышу сносить при её виде. Она была той самой — юной, утончённой, благородной. Её рост, её лёгкость, её голос — всё идеально подходило под его вкус. Но с ней всё было не так просто. Она даже не смотрела на него. Не смущалась, не теряла нить разговора, не пыталась его задобрить. Она даже не проявляла к нему презрения, как родная мать. Она просто держалась с ним ровно, холодно, отчуждённо. И это бесило. Раньше его что-то сдерживало. Обычные девчонки — это одно, но дочь древнего рода, будущая жена — это совсем другое. Нужно было держать себя в руках, соблюдать приличия, хотя бы на виду. Но теперь? Теперь, когда сильнейшая связь была образована между ними в результате Непреложного обета, теперь, когда ей уже некуда было деться, ничто больше не сдерживало его. — Веди себя прилично, — внезапно сказала она, её голос был холоден, как лёд. — Если ты не хочешь, чтобы я рассказала всё своему отцу. Она увидела, как его взгляд на мгновение помутнел. Он знал, как важна репутация, и тем более — как важен для его семьи союз с Гринграссами. Это была хорошая уловка, ведь, если Астория чем-то и могла кичиться, то только своим отцом. Чарльз Гринграсс. Не просто богатый и влиятельный, но и с жестоким характером. Гойл усмехнулся, хотя в его глазах теперь было что-то тревожное, какое-то смятение, которое он не пытался скрыть. — Ты думаешь, что это имеет значение? — его голос был тихим, но с такой злобой, что даже воздух вокруг как будто сжимался. — Ты всё равно станешь моей, Астория. Непреложный обет связывает нас. Ты можешь втянуть своего отца, можешь требовать, чтобы я вёл себя прилично, но это ничего не изменит. Мы уже связаны, а если ты будешь сопротивляться, мы оба умрём. Его слова повисли в воздухе, как тяжёлые камни, и Астория почувствовала, как её кровь стынет. Он говорил серьёзно, не шутил. В его словах было что-то ужасное, как будто он наконец-то почувствовал, что владеет ею, что у него есть право на её жизнь. — Если ты сейчас же не... Он не стал слушать. Резким движением он выбил её волшебную палочку из руки, и она с лёгким звоном упала на землю. Астория почувствовала, как её кровь закипает от гнева. Это был уже второй раз за последнее время, когда у неё выбивали палочку, и она была вне себя от ярости. Она не была беспомощной, но её положение обязывало её быть осторожной. Совсем недавно её лишил палочки Малфой. Теперь этот увалень, который называет себя её будущим мужем. На Асторию накатила мощная волна гнева. Она была готова защищаться. Гойл схватил её за плечи и с силой толкнул на стол. Астория потеряла равновесие и упала на поверхность стола, её руки инстинктивно упёрлись в дерево, чтобы смягчить удар. Гойл наклонился над ней, его дыхание было тяжёлым, а глаза полны ненависти. — Тоже мне... возомнила из себя королеву. Гойл наклонился ещё ближе, его лицо было всего в нескольких дюймах от её. Но прежде чем он смог что-то сделать, Астория действовала. Она резко подняла ногу, ударив его в живот. Гойл застонал, ослабив хватку, и она воспользовалась этим. Она резко вывернулась из-под него, её движения были быстрыми и точными. Она встала на ноги, её дыхание было ровным, а глаза горели холодным огнём. Гойл отступил, его лицо было искажено от боли и удивления. Он не ожидал, что она сможет защищаться без магии. В эту самую секунду слизеринец посчитал, что если эта мерзавка посмела применить против него грубую физическую силу, то теперь и он сделает это в ответ. Он приблизился к ней, повалив на ближайший стол и накрывая своим телом сверху. Астория попыталась вырваться, но он был слишком силён. Он схватил её за другую руку и прижал к столу. Она почувствовала, как ткань её дорогой юбки рвётся под его грубыми движениями. Её глаза горели гневом, но она не кричала. Гойл, пытаясь справиться с её сопротивлением, которое на самом деле только ещё сильнее возбуждало его — таков был вкус тяжёлой победы, — лихорадочно водил руками по её оголившимся бёдрам, пытаясь запомнить их форму и объёмы, стараясь быстрее стащить с неё кружевные трусы, сделать всё максимально быстро. Зафиксировать своё присутствие в ней. Он бросился на неё — резко, как дикий зверь, собираясь схватить её, прижать, навязать свою волю. Но Астория не была готова сдаться. Как только его рука двинулась выше, она отпрянула, инстинктивно спустившись под его телом вниз, чтобы избежать его хватки. Сердце колотилось в груди, а разум искал выход. И тогда, в тот момент отчаяния, когда ей не оставалось ничего другого, она покачнулась назад и, собрав всю свою силу, вцепилась зубами в его плечо. Гойл замер, ошарашенный на мгновение, не понимая, что происходит. И только через секунду невыносимая боль прорезала его, когда его плоть разорвали зубы. Это была не просто царапина — она схватила его зубами с такой силой, что кровь заполнила её рот. Он не ожидал этого. Боль взорвалась в его плечах, обжигая каждую клетку. Он отшатнулся, резко и яростно дернувшись назад, и вырвал её зубы из своей кожи, а потом сдавленно выругался, как человек, которого потрясла сила боли. Астория всё ещё лежала на столе, горя от своей отчаянной решимости, её дыхание сбивалось, а в глазах сверкал огонь. Гойл пошатнулся, не в силах сразу справиться с болью. Она не была просто женщиной, которой можно угрожать, она была жертвой, которая могла стать хищником. В этот момент всё, что он чувствовал, превратилось в неистовую ярость. Он больше не был готов сдерживаться, больше не мог молчать. Она должна была быть его, и если она не могла понять это сама, он покажет ей, что значит быть ему обязанной. — Ты не можешь просто так уйти! — зарычал он, и её сердце сжалось. Этот голос, этот взгляд, были полны такой ярости, что Астория едва могла сдержать страх. Это был не тот Гойл, которого она знала. Это был неумолимый зверь, который был готов рвать и душить, если не получит своего. Астория вдруг ощутила дикий прилив инстинкта самосохранения, который вырвался наружу, и без колебаний она выдернула своё запястье из его хватки. Её сердце билось в груди как сумасшедшее, и, бросив свои вещи — всё, что могло ей хоть как-то помочь — она буквально вылетела из кабинета, не оглядываясь. Никакие пергаменты, ни чернила, ни даже её любимые книги не стоили того, чтобы задерживаться. Скорость, с которой она пронеслась по коридорам Хогвартса, почти казалась невозможной, но её тело двигалось, как инстинктивная реакция на угрозу. Она не видела Гойла за собой, но знала, что он всё ещё где-то рядом, что его шаги могут прозвучать за её спиной в любую секунду. Он мог прибить её в этом коридоре, сжать её так сильно, что она бы не смогла даже шевельнуться. Её дыхание вырывалось тяжело, сердце бешено колотилось, а кровь стучала в ушах, как молот. Она не могла думать о том, что происходит вокруг, ей нужно было просто уйти. Уйти подальше, как можно дальше от этого страшного, дикого гнева, что мог бы её уничтожить. Хогвартс казался непреодолимой стеной, но он не был так страшен, как тот момент, когда Гойл чуть не лишил её... девственности. Где-то далеко, в подземелье, в укромных уголках этого старого замка, она вдруг почувствовала, что ему не удастся её догнать. Но в тот момент, когда она уже почти достигла выхода, её нервы не выдержали, и она остановилась. Без единого слова она проскользнула по узкому коридору, не обращая внимания на свои шаги, пока не оказалась перед дверью, которая, казалось, манила её. Внутри чего-то важного. Тёмный, почти скрытый свет лился из-под дверей. Когда она толкнула дверь, её глаза сразу уткнулись в сцену, которая казалась ей не менее реальной, чем всё, что она видела в последние дни. Густой пар клубился над котлом, разливая по подземелью тягучий, приторный аромат лепестков лаванды и тлеющей амбры. Он был знакомым, пугающим запахом. Это был тот самый запах, который она почувствовала в своём сне, тот самый, который захватил её сознание, как тяжелое одеяло. Зелье, которое она ощущала тогда, было здесь, в этом кабинете. Это было воплощение её кошмара, её самой большой тревоги. Бледное лицо Пэнси Паркинсон освещалось дрожащим светом магического пламени, отливающим то лиловым, то алым. Её пальцы судорожно сжимали серебряную мешалку, движения — быстрые, ритмичные, почти неосознанные. Она шептала что-то себе под нос, словно заклинание, а в глазах пылало упрямство. Астория, замерев на месте, почувствовала, как её тело буквально каменеет. Она не могла отвести глаз. Всё, что она чувствовала, было в этом зелье, в этом запахе. Она снова вспомнила свой сон, свой ужасный сон, и тут же поняла, что всё это — реальность. Реальность, от которой невозможно убежать. Пэнси не заметила её. Всё внимание было сосредоточено на зелье, её лицо было исказилось от напряжения, руки дрожали, когда она добавляла последние ингредиенты. — Пэнси, — голос Астории пробился сквозь глухую пелену. — Остановись. Ты не понимаешь, что творишь. Пэнси вздрогнула, но не обернулась. Её плечи напряглись. — Не мешай, — грубо отрезала она, не прерывая движений. — Это неправильно. — Астория шагнула ближе, хватая Пэнси за запястье. — Ты продаёшь свою душу. Пэнси! Он же и без этого любит тебя! Пэнси резко обернулась. В глазах вспыхнула ярость, но где-то в глубине промелькнуло сомнение. На секунду её хватка ослабла, но тут же она вырвала руку и толкнула Асторию в сторону. — Ты ничего не понимаешь, — процедила она, вновь склоняясь над котлом. Астория тяжело выдохнула, в её взгляде было что-то почти материнское, исполненное боли. — Посмотри на себя, Пэнси. Ты же красивая девушка. Разве тебе нужно зелье, чтобы кто-то любил тебя? Пэнси застыла. Капли зелья мерцали на кончике её ложки. Медленно, будто впервые за всё время, она подняла глаза к отражению в полированной поверхности котла. И вдруг в этом лице, искажённом упрямством, отчаянием и магией, ей показалась незнакомка. Тяжёлый, дурманящий аромат плыл в воздухе, словно живой. Пэнси моргнула, пытаясь сфокусироваться на зелье, но линии перед глазами размывались, серебряная мешалка скользила между пальцами, а голова будто наливалась свинцом. — Ох… — прошептала она, теряя равновесие. Астория успела подхватить её прежде, чем та осела на холодный каменный пол. — Пэнси! — в её голосе прозвучала тревога. Тело Пэнси было расслабленным, как у пьяной, хотя губы её не касались ни капли алкоголя. Она обессиленно уронила голову на плечо Астории, веки дрогнули. — Ты чувствуешь это? — прошептала Астория. — Запах… Это зелье не просто дурманит тебя, оно делает что-то с разумом. Она осторожно провела ладонью по волосам слизеринки, будто убаюкивая. — Пэнси, откажись от этой затеи. Ты продаёшь свою душу. Пэнси поморщилась, словно от удара. — Какая ты… правильная, — слабо выдохнула она, но в голосе не было злобы, только утомлённое раздражение. Астория чуть улыбнулась, но во взгляде её всё ещё читалась тревога. — Малфой и без зелья видит только тебя одну, — сказала она мягко. Пэнси приоткрыла глаза, встретилась с ней взглядом. — Ты так считаешь? — Конечно, — Астория сжала её руку. — Только слепой не видит это между вами, Пэнси. Тонкие пальцы Пэнси дрогнули. Где-то в глубине её затуманенного сознания что-то зашевелилось, будто тень сомнения в её прежней уверенности. Воздух в подземелье густел, становясь вязким, как патока. Мир вокруг Пэнси плыл, звуки отдавались глухо, словно доносились из-под воды. Веки отказывались подниматься, пальцы не слушались, а желудок сжался в мучительном спазме. — Пэнси! — голос Астории будто пробился сквозь туман, но казался бесконечно далёким. Сил удерживать себя больше не было. Пэнси осела вниз, колени ударились о холодные камни. Она попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие будто вцепились горячие пары зелья. Её тело содрогнулось. — Чёрт… — пробормотала Астория, вытаскивая палочку. — Ренервэйт! Тёплая волна магии пробежалась по Пэнси, выталкивая её обратно в сознание. Вместе с этим пришла рвота. Её вывернуло прямо на пол, а потом снова, и снова. Откуда-то изнутри рвалась вязкая, чёрная, багряная жидкость, пропитанная зельем, и чем-то ещё… чем-то страшным. Астория сглотнула, бледнея. — Мерлин… — пробормотала она, подхватывая Пэнси под руки и волоком дотащив до ближайшего туалета. — Чёрт, что ты туда намешала? Пэнси лишь застонала в ответ, снова согнувшись над унитазом. Её трясло. — Ты надышалась этим диким отваром, — продолжала Астория, придерживая её волосы. — Что ты туда добавила, Пэнси? Ответа не было, только ещё одна судорожная волна рвоты. Астория дёрнулась, заметив в воде тёмные сгустки. — Кровь… — осознание кольнуло, как лезвие. — Ты добавила туда свою кровь? Пэнси всхлипнула, едва успевая снова нагнуться над унитазом. Астория вжалась спиной в стену, холодок пробежал по позвоночнику. Эта смесь могла быть для Малфоя смертельной. Она не была в восторге от Драко, но смерти ему точно не желала. Она наклонилась, снова придерживая Пэнси, и прошептала: — Тише, тише… Всё уже позади… Дыши, Пэнси. Пэнси содрогнулась, всхлипывая между приступами. Когда пауза затянулась, она дрожащими губами прошептала: — Какого чёрта ты мне помогаешь?.. Астория мягко, но уверенно погладила её по спине. — Как я могла тебя оставить? — она вздохнула. — Ты ведь подруга моей сестры. Пэнси не ответила, только всхлипнула, прижимая лоб к холодному краю унитаза. — Все совершают ошибки, — добавила Астория тише. Пэнси снова согнулась, её снова вырвало. Лазарет встретил их стерильной тишиной и запахом лечебных зелий. Астория, тяжело дыша, с трудом довела Пэнси до одной из коек. Мадам Помфри, хоть и неодобрительно поджала губы, не стала расспрашивать, принялась за дело. Астория молчала. Ни слова про зелье. Ни слова про кровь. Пэнси металась в беспокойном сне. Она бормотала что-то невнятное, изредка срываясь на стоны. Астория сидела рядом, наблюдала. Слышала имена, которых не знала, лица которых не могла представить. Но неизменно, снова и снова, в горячечном бреду звучало одно — Малфой. Как же она одержима этим слизеринцем… Ночь тянулась бесконечно. Астория пару раз едва не провалилась в сон, но всякий раз её будили то слабые шорохи, то невнятные слова Пэнси, то собственные мысли. Она так и не ушла. Она ни разу не вспомнила о том, что произошло днём между ней и Гойлом. Все её мысли занимало состояние слизеринки, подруги её сестры. Под утро усталость окончательно её сломила. Она, поджав ноги, заснула прямо у кровати Пэнси, склонив голову на сложенные руки. Когда она проснулась, первым, что она почувствовала, было присутствие. Тяжёлый, внимательный взгляд. Она распахнула глаза. Драко Малфой сидел на соседнем стуле. Спина прямая, руки переплетены на груди. В серых глазах не было ни злости, ни беспокойства — только сосредоточенность. Астория выпрямилась, потирая затёкшую шею. — М-м… да… Драко склонил голову набок, продолжая изучать её. — Мадам Помфри сказала, что ты спасла ей жизнь, — произнёс он, кивнув на Пэнси. — Если бы не ты, она была бы уже не жилец. Астория отвела взгляд, машинально разглаживая складки на мантии. — Я просто оказалась рядом. — Не преуменьшай, Гринграсс, — в голосе Малфоя скользнул лёгкий оттенок любопытства. — Не каждый бы стал возиться с чьей-то рвотой всю ночь. Астория чуть пожала плечами, но ничего не ответила. — Ты меня удивляешь, — продолжил он, не отводя взгляда. — В тебе неизвестным образом сочетается несочетаемое. Она невольно подняла глаза. — Это комплимент или оскорбление? Он усмехнулся, но не ответил, лишь вновь перевёл взгляд на Пэнси. — Из-за чего она едва не умерла? — спросил он вдруг, тихо, но твёрдо. Астория ощутила, как внутри всё сжалось. Она выпрямилась, тщательно скрывая любое выражение на лице. — Я не знаю, — ровно ответила она. Технически, это была не ложь. Она не знала всех нюансов. Драко прищурился, словно пытаясь уловить фальшь. — Правда? Астория выдержала его взгляд. — Мне нет никакого смысла врать. Астория тоже не знала, почему скрывает правду. Может, из женской солидарности. Может, потому что не хотела предавать Пэнси, даже если сама считала её поступок безумным. Астория встала, бесшумно натягивая мантию. Пэнси спала, Малфой сидел рядом. Всё было так, как и должно быть. Она сделала, что могла. Остальное её не касалось. Она не ждала от Пэнси благодарности и считала, что ей следует уйти из лазарета прежде, чем слизеринка проснётся. Астория знала, что её не последует. Но она и не нуждалась в ней. Астория направилась к выходу, но едва успела пройти пару шагов, как за спиной раздалось: — Гринграсс. Она остановилась. Повернулась через плечо. — Останься на минуту. Она вздохнула, но всё же вернулась, скрестив руки на груди. Малфой смотрел на неё холодно, изучающе, словно взвешивал что-то в голове. — Почему ты никому не рассказала? Астория приподняла бровь. — Что именно? — Не прикидывайся, — его голос звучал почти лениво, но взгляд оставался напряжённым. — О том, что ты узнала. На секунду её взгляд скользнул вниз, к его руке. Той самой руке. Она знала, что там. Видела прежде. И сейчас, даже под тканью мантии, даже в этом стерильном свете лазарета, она как будто чувствовала эту метку. Он заметил её взгляд. Пальцы его чуть дёрнулись, словно порывистый ветер пробежался по коже. Астория подняла глаза и встретилась с его взглядом. — А с чего ты взял, что я никому не рассказала? Губы Малфоя дёрнулись, но не в улыбке. — Потому что если бы Поттер или кто-то из его свиты знал, мне было сейчас было не до посещений лазарета. Астория промолчала. Ей не нужно было уточнять, что именно он имел в виду. Она знала. Минутная тишина повисла между ними. — Это не моё дело, — наконец сказала она, пожав плечами. Малфой внимательно посмотрел на неё. — Ты странная. Астория усмехнулась. — Ты не первый, кто мне это говорит. Малфой покачал головой, глядя в пол. — Иногда ты даже начинаешь казаться мне нормальной. Она чуть склонила голову набок, с интересом глядя на него. — Ты слишком категоричен в отношении людей, Малфой. Он поднял глаза, его взгляд стал жёстче. — Я просто не верю, что ты плохой человек, — добавила она спокойно. Он напрягся. В глазах мелькнуло раздражение, смешанное с чем-то ещё, трудноуловимым. — Ты ничего обо мне не знаешь, — резко бросил он, вставая. — Возможно, — тихо ответила она. Он смотрел на неё так, словно хотел сказать ещё что-то, но передумал. — Иди уже, Гринграсс, — сухо выдал он, отворачиваясь. Астория только качнула головой и развернулась к выходу. Когда за ней закрылась дверь, Малфой всё ещё стоял, глядя в одну точку, сжав кулаки.