Подруга моей сестры

Утро было странно тихим. Алиса проснулась позже обычного — Вероника всё ещё дремала на соседнем диване, укутавшись пледом и с пустым бокалом вина рядом. Голова немного гудела, но это было скорее от мыслей, чем от выпитого. Она встала, осторожно шагнула на кухню налить себе воды. На экране телефона мигал одинокий значок пропущенного вызова. От Гриши. Она не перезвонила. Вместо этого вышла на балкон — воздух, влажный после ночной мороси, бил в лицо и слегка освежал. Внизу медленно проезжали машины, люди спешили по своим делам. У неё тоже были дела — институт, занятия, практика. Жизнь шла своим чередом, как бы не хотелось спрятаться от неё хотя бы на день. Вероника появилась следом, потягиваясь. — Как спалось? — Нормально. — Алиса сделала глоток воды. — Будешь отвечать? — Кивнула та на телефон. — Нет. Пока не буду. Вероника только понимающе кивнула и больше не лезла с вопросами.

***

Уже днём, после пар, Алиса спустилась в холл института и увидела Сашу. Он ждал её у лестницы, чуть встревоженный. — Привет, — сказал он и протянул ей кофе. — Спасибо. — Алиса взяла стакан, даже чуть улыбнулась. — Ты… нормально? — Более-менее. — Гриша не звонил больше, не появлялся? — Пока нет. Саша посмотрел на неё внимательно, с той осторожной прямотой, которая всегда немного трогала Алису. — Слушай, если он ещё раз полезет… Я не дам тебя в обиду? — Я сама справлюсь. — Я знаю, — кивнул он, — но всё равно. Они вышли из здания вместе. День был прохладнее, чем вчера, ветер таскал за волосы. Алиса чуть поёжилась, Саша положил руку ей на плечи — не слишком навязчиво, но так, чтобы она почувствовала: он рядом. И это было важно.

***

На практике в отделе всё шло своим чередом: отчёты, проверки, дежурства. Алиса старалась работать максимально чётко — чтобы в голове не оставалось места лишним мыслям. Но оно всё равно прорывалось, особенно когда она видела знакомое имя на экране телефона. Гриша писал снова и снова — коротко, сбивчиво: «Алиса, поговори со мной». «Я не хотел тебя обидеть». «Мне нужно объяснить». Она не отвечала. Вечером, когда вышла на улицу, Гриша всё же ждал её у выхода. Она выдохнула, сжав сумку в руках. — Гриша, если я не беру трубку, значит, не хочу разговаривать?.. — Алиса, пожалуйста. Я… Я не могу вот так. — Я сказала, что не хочу разговаривать. — Но я хочу. Я должен. Ладно, как остынешь, поговорим, твой отец меня в командировку отправляет в Тверь на четыре дня. Он подошёл ближе, и в его взгляде мелькнула та боль, о которой предупреждала Вероника. — Я запутался, — тихо сказал он. — Запутался в том, что к тебе чувствую. Думал — просто привык оберегать. Но когда увидел тебя с ним… понял, что хочу большего. Что не смогу смотреть, как ты с кем-то. Алиса замерла. Глаза предательски щипало. — Поздно, Гриша. Я не игрушка. Не твоя зона ответственности. Я человек. — Я это понимаю. — Он шагнул ближе. — Но пойми и меня. Мне кажется, что если я тебя потеряю… это будет хуже всего. Она вскинула голову: — Гриша, ты мне очень дорог, дай мне свободу выбирать самой. Он сжал губы, будто хотел что-то сказать, но не нашёл слов. — А пока уходи, — сказала Алиса твёрдо. — И дай мне жить. Он кивнул. Смотрел секунду, другую, третью — как будто хотел запомнить её именно сейчас. А потом развернулся и ушёл. Алиса выдохнула. Сложно. Больно. Но правильно.

***

Ночью, когда вернулась домой, Вероника снова сидела на кухне — уже с чаем вместо вина. — Ну? — спросила она. — Всё сказала ему, — кивнула Алиса. — Легче? — Не знаю. Пока пусто. — Это тоже ответ, — мягко сказала Вероника. — Иногда пустота лучше, чем хаос. Алиса улыбнулась — устало, но искренне. — Ты со мной? — спросила она. — Всегда, — ответила подруга.

***

Гриша проснулся рано. В голове всё ещё вертелись слова Алисы: «Ты меня уже потерял». Они саднили, словно свежая рана. Он ходил по квартире, не зная, куда себя деть, пока не раздался звонок в дверь. Он открыл — и чуть не отшатнулся. На пороге стояла Алена. Его бывшая. — Привет, — сказала она своим неизменным сладким голосом, чуть наклонив голову, как будто играла роль милой героини. — Можно зайти? Гриша молча отступил. Алена вошла, огляделась, улыбнулась так, что по спине у него пробежал холодок. — У тебя всё по-старому, — констатировала она, садясь на диван, словно была здесь хозяйкой. — Как ты? — Неожиданно тебя видеть. — Ну да, я умею делать сюрпризы. — Она рассмеялась лёгким, почти детским смехом, который Гриша когда-то считал милым. Теперь этот смех его раздражал. Алена посмотрела прямо в глаза, чуть склонив голову. — Ты такой ранимый, Гриша. Всегда был. Всё пропускаешь через себя. Всех жалеешь, всех защищаешь. Какая прелесть, — она выговорила эти слова с таким сочувствием, что любой другой растаял бы. Но Гриша видел в её глазах что-то другое — что-то холодное, чуть издевательское. — Зачем ты приехала? — Увидеть тебя. Поболтать. Поддержать. Я слышала… у тебя неприятности с Алисой. — Она чуть сощурилась. — Не твоё дело. — Ну что ты, — развела руками Алена, — я же желаю тебе только добра. — И улыбнулась так, что стало не по себе. Алена умела казаться светлым человеком. Всегда улыбалась, всегда говорила «не волнуйся», «всё будет хорошо», «я рядом». Но внутри, Гриша знал это лучше всех: она была гнилой — как перезрелый сладкий фрукт. Ядовитой. Она любила чужие слабости, любила копаться в чужих проблемах. — Послушай, Гриш, — продолжила она, чуть наклонившись вперёд. — Если тебе тяжело, я всегда могу помочь. Ты знаешь, я умею утешать… — Голос у неё стал чуть ниже, почти хищным. Гриша сжал челюсть. — Спасибо, не надо. — Ох, ну как хочешь, — вздохнула она. — Но не говори потом, что я не пыталась. Она поднялась, поправила волосы и направилась к двери, остановившись на пороге. — Ты ведь всегда хотел, чтобы все были счастливы, да? Вот только такие люди чаще всего в итоге остаются одни, — сказала она ласково, но глаза у неё блестели холодом. — Подумай об этом. И ушла, оставив за собой запах дорогого парфюма и неприятное чувство, будто в комнате стало душно. Конечно, вот сцена с воспоминаниями Гриши об Алёне, включая этот эпизод:

***

Гриша стоял у окна, глядя на мокрый асфальт за стеклом, и в голове невольно всплывали воспоминания об Алёне. Она всегда пыталась его переделать. С первых месяцев отношений Алёна твердила: «Зачем тебе эта полиция? Это грязная работа. Опасная. Ты должен уйти, найти что-то приличное». Гриша помнил, как она убеждала его снова и снова — как будто любила не его, а какой-то придуманный образ. Всё время толкала: «Сменись. Стань мягче. Будь дома больше. Перестань вечно носиться с оружием». Он терпел. Пытался понять. Но в конце концов перестал слышать её требования — потому что знал, что никогда не сможет отказаться от формы и службы. Гриша особенно отчётливо помнил тот вечер у Вики Никольской. За одним столом сидели друзья — Мухич, Крис, Вика, всё было тепло и по-домашнему. Поднимали тосты, смеялись. И вдруг, когда кто-то сказал: «За хороших полицейских!». Алёна резко выпалила: — Хороших? Гриша, ты злой человек! Смех моментально стих. Даже Крис замерла. Гриша смотрел на неё, как на чужую. — Что ты сказала? Алёна вздохнула, стиснув руки: — Я считаю тебя злым человеком. Ты чёрствый. Я тебя люблю, Гриш, не подумай ничего плохого. Тебя есть за что любить, но… Мне многое приходится терпеть. Любой бы на моём месте давно сломался, а ты всё держишься — и это достойно уважения. Но ты не живёшь. Ты просто боишься любить, боишься терять — после смерти родителей ты закрыл своё сердце, и всё, кроме этой твоей работы, стало для тебя пустым! Гриша медленно выдохнул, чувствуя, как сжимается внутри что-то очень больное. — Алёна, хватит. Не трогай мою жизнь и мою семью. — Да ты даже не замечаешь, как отравляешь! — выкрикнула она. — Когда ты вообще последний раз любил по-настоящему? — И когда ты последний раз кому-то нравилась? — Ты сам не замечаешь того… — Раз я плохой, я тебя не держу. Алёна вскочила и убежала в прихожую. Следом вышли остальные, оставив его с Викой. Она осторожно положила руку ему на плечо: — Ты не должен это всё принимать на веру, Гриш. Ты хороший человек Он чуть усмехнулся: — Она права в чём-то. Я действительно злой. Лучше быть злым и справедливым, чем безвольным. Повисла тишина. — Иногда Киплинг лучше скажет, чем я, — пробормотал он и прочёл вслух, немного хрипло, будто говорил это себе: Серые глаза — рассвет, Пароходная сирена, Дождь, разлука, серый след За винтом бегущей пены. Чёрные глаза — жара, В море сонных звёзд скольженье, И у борта до утра Поцелуев отраженье. Синие глаза — луна, Вальса белое молчанье, Ежедневная стена Неизбежного прощанья. Карие глаза — песок, Осень, волчья степь, охота, Скачка, вся на волосок От паденья и полёта. Нет, я не судья для них, Просто без суждений вздорных Я четырежды должник Синих, серых, карих, чёрных. Как четыре стороны Одного того же света, Я люблю — в том нет вины — Все четыре этих цвета. Он замолчал. Вика чуть улыбнулась, сдерживая слёзы, и спросила: «Твои стихи?» — Нет, Киплинга. — Гриш… Ты хороший. По-своему. Он пожал плечами и взглянул в окно, где дождь всё так же хлестал по стеклу. — Лучше быть злым и справедливым, чем безвольным, — повторил он тихо. Вероника первой заметила перемены. Она, хоть и младше, всегда чувствовала брата лучше всех. Подошла к нему вечером, когда он вернулся домой и молча сел в кухне за стол, не раздеваясь. — Гриш… — тихо сказала она, — ты сделал всё правильно. Он только усмехнулся, уставившись в тёмное окно. — Правильно? Разрушил ещё одну жизнь? — Ты никого не разрушил. — Вероника твёрдо села напротив. — Ты просто не дал разрушить «свою». И нашу. Он взглянул на неё впервые за вечер и увидел в её глазах не жалость — поддержку. Алиса тоже не осталась в стороне. Она позвонила ему уже ночью, после того как узнала о ссоре. — Гриша, ты дома? — Дома, — отозвался он хрипло. — Я могу приехать? — Конечно. Через полчаса Алиса уже сидела рядом, обнимая его крепко, по-детски, и всё повторяла: — Спасибо тебе. За то, что никогда не выбросил меня, даже когда все вокруг думали, что я «детдомовская» и мне места тут нет. Он тихо положил ладонь ей на голову. — Ты мне родная, Алис. Какая бы ни была. — Ну вот, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Значит, и тебе нельзя позволить, чтобы кто-то ломал твоё сердце. Даже если эта кто-то — красивая и улыбчивая. Гриша впервые за долгие месяцы смог чуть расслабиться. В этом доме, среди родных, даже когда всё рушилось, оставалось главное — они вместе. А Вероника с Алисой вдвоём, хоть и были ещё почти детьми, сумели стать его самой настоящей опорой.