День тринадцатый, в который будущее неотвратимо наступит.

Зимой степь спит - пусть в Укладе говорят, что земля нынче мертвая, Спичка с ними не согласен. Он видит, как Мишка осенью до восхода солнца собирает травы и тихо им что-то рассказывает, а Ласка все еще иногда говорит с чем-то - или кем-то - невидимым на кладбище. Старая земля может и умерла, но новая - спит и дышит, пусть медленно, но неотвратимо. Он тяжело вздыхает и переводит взгляд с мягкого снега на черный металл железнодорожных путей. Кажется, что они немного дрожат от нетерпения - а может, даже от предвкушения, когда приехавший поезд наконец-то остановится в конечной точке и испустит свой тяжелый вздох. - Он не приедет, - вздыхает Спичка - в такой лютый холод он лучше бы посидел дома, чем стоял бы на Станции, но отпускать Артемия одного не хотелось. То ли потому, что страх потерять отца - пусть даже и приемного - где-то на улицах после чумы засел слишком глубоко, то ли потому, что оставлять его наедине с мыслями - плохая идея. Кто знает, что можно надумать, смотря в белоснежные дали заснеженной степи? - Дурак. - Разве тебя отец учил так говорить с людьми? - Мой отец учил меня говорить правду, а улицы не бояться последствий, - фыркает Спичка, поправляя шарф. - Тем более, что тут есть люди, и ты не будешь рукоприкладствовать при них. - Когда это я тебя бил? - изумленно спрашивает Артемий, отрываясь от созерцания горизонта - он хмурит брови и напускает на себя строгий вид, и выглядит скорее угрожающим, чем поучающим. - Или может начать? - Я фигурально, - улыбается Спичка, на всякий случай делая шаг назад. В конце концов, подзатыльники у Артемия всегда получались болезненными - то ли рука тяжелая, то ли знание Линий помогало. - Но ты все равно дурак. - Это не глупость, - Артемий пожимает плечами и снова поворачивается к железнодорожным путям - там, на фоне белизны снега, виднеется еле заметный дым от поезда, что только недавно начал ходить стабильно и часто. Люди по углам шепчутся, что это значит - война кончилась. Наконец-то станет проще. Только вот проще не становится - только чуточку понятнее. - Это обещание. - Ну и к чему такое обещание? - бурчит в шарф Спичка, отводя взгляд. Почему-то вспоминается не этот Бакалавр в своем холеном пальто, которое так понравилось ему с первого взгляда, а Хан и Капелла. Их странные, почти удушающие отношения, где неясно кто кого душит и это ли зовется любовью. Их история тоже - обещание. И тоже какое-то болезненное. Артемий смеется - мягко так, беззаботно. Как в те времена, когда он впервые учил смешивать травы и перевязывать раны без страха случайно вдохнуть отравленный болезнью воздух. Сейчас такой смех - редкость. Взрослые все-таки странные. То обещания дурацкие дают, то не могут разорвать нити. Поезд подъезжает на Станцию, гулко вздыхает всеми своими механическими легкими и выпускает людей - всего десять человек и никого знакомого. - Пошли домой, чертенок, - говорит Артемий и сжимает своей рукой все еще костлявое плечо. - Мишка должна уже вернуться. Дурак, - думает Спичка, молча идя следом. Поезд за спиной устало замирает. И ненадолго засыпает вместе со степью.