День тринадцатый, в который будущее неотвратимо наступит.

Даниил тянет руки. Встречает пальцами щетину на скулах, глазами - жесткий, почти жестокий, взгляд. Он почти злится на себя за то, что на секунду забыл, как под этой злой оболочкой из мяса и костей прячется нежное и мягкое сердце. Как однажды, в полуночной степи, Артемий дарил связанные нити из веры и ожидания. Это он тут дурак, что забыл. Это он - тот, кто должен просить прощение. - Я привёз письмо. Не смог отправить и приехал. Боюсь оно последнее. У Артемия взгляд яростный - грустный от ожидания, и злой - от бессилия. Однажды он уже просил не уезжать. Больше не будет. Больше он не скажет ни слова, ведь все, что он мог - написал. Даниил это знает. И закрывает глаза. - Ты же не погонишь гонимого всеми врачевателя в безжизненную степь? Это было жестоко. Артемий молчит - письмо выпадает из кармана. Пустые листы разлетаются белыми журавлями куда-то в сторону столицы, и Даниил это знает даже с темнотой перед глазами. Он так ошибался. Он так поздно понял что-то важное - позднее, чем стало больно. Сон разума порождает чудовищ - сон души рождает кладбище. - Я так боюсь этого, ты бы знал. Так боюсь, - слова соскальзывают как исповедь - как последняя агония перед эвтаназией. Танатике не выжить. Даниилу - жить до самой смерти. Он открывает глаза - знакомый потолок лаборатории расцветает нитями из трещин. Серафима говорила, что стоит их залатать. Платон - что стоит отпустить узоры на волю. В двери никто не стучит - вместо лаборатории уже долгие месяцы только пустые стены, сломанные мечты и гулкая тишина, что скребет кости. - Ты бы злился на меня, - говорит Даниил, разрывая собственным голосом тягучее утреннее безвременье. На Горхоне оно было бы вязкое, в Столице - удушающее. - Злился бы, но понял. На Горхоне жила смерть, что пела ему ночами. Что породила кладбище из осколков его разума. Даниил разглядывает узоры - если ветви трещин сплетутся в узоры, он - попробует. Проснется ото сна - сделает что-то немыслимое. Со стола падает конверт - нераспечатанное письмо со знакомыми кляксами чернил. Трещины рисуют ему вечность. И неминуемую смерть вдали от дома.