Изумрудный мир

— ОНА ПРАВДА УМЕРЛА!!! Крик этот, из самого сердца, заставил Гудвина подскочить и в панике обернуться. Сердце его, и так подвергшееся тысячам атак за небольшой период времени, опять забилось где-то в горле. Неужели так быстро уничтожили Бастинду? Когда он понять ещё не успел, как вырвались у него эти жуткие слова, раскрывшие её тайну, и отравившие Элли на исполнение задания? Во владенья Гудвина вбежал растрёпанный человек, по виду в одиночку пересёкший пустыню. Давно не евший и не пивший — такой измождённый был у него вид — но не замечавший этого под величием своей миссии. Вбежал он не один. Преданные слуги Гудвина, наряженные во всё зелёное, повисли у возмутителя спокойствия на плечах, но тот едва замечал их усилия. — Отпустите, — велел Гудвин, с трудом узнавая во внезапном госте Урфина Джюса. — И принесите еды и вина. Еды — что-то посущественней фруктов. Слуга Гингемы стряхнул с себя руки всех этих изящных франтов, повёл глазами, увидел кресло, на котором за время всех этих аудиенций дам, желающих стать женой Гудвина, кто только не пересидел. — Могу я? — прохрипел Урфин Джюс, глядя на правителя Изумрудного города, и качаясь, будто больше не мог сделать и шага. И Гудвин сам дошёл до кресла и пододвинул его к гостю. Тот рухнул, вытянув ноги и опираясь на спинку, и на какое-то время так и застыл, глядя в пустоту. Он сидел так, пока не принесли еду, и не поставили прямо перед ним на низеньком столике, не очень-то пытаясь скрыть на лицах презрение. Но, видимо, Урфину Джюсу наплевать было и на них, и на их презрение. Запах еды, мягкость кресла, но более всего, мягкий тон Гудвина, что сказал: — Поешьте. Всё теперь хорошо и вы в безопасности! Подействовало на бедолагу. Он повернулся к еде, и первым делом выдул весь лимонад из широкого стеклянного графина, а после в несколько минут уничтожил всю еду. Гостьи Гудвина, все эти правительницы, никогда не знавшие голода, предложенное им угощение едва ли только пощипали, Урфин же, смолотил всё, что ему положили, быстро, с хорошим аппетитом, но при этом аккуратно, даже красиво, пользуясь ножом, вилкой и салфетками. Волшебник Изумрудного города успел отследить, что, похоже, Урфину принесли остатки угощений, что остались после волшебниц, но всё же, добавили немного жареного мяса и кувшин вина. Вино, кстати, Урфин оставил напоследок. Утолив голод и жажду, и не оставив на подносе более ни крошки, гость налил бордовой жидкости из маленького глиняного кувшинчика в две пиалы, взял одну, на вторую указал взглядом Гудвину. Тот решил, что будет невежливо отказываться. Мужчины подняли пиалы над головой, в общем, само собой получившемся жесте, и выпили. Оба медленно, вдумчиво, смакуя каждый глоток. Вино было превосходным. — Да… — сказал Урфин Джюс, наполняя пиалы снова. Размер бутылочки был таков, что им с Гудвином хватило бы только на три раза. — Она действительно мертва. Гингема. Моя госпожа. Гудвин уже и сам догадался, что речь была о ней, и чуть перевёл дух. Элли никак не могла успеть добраться до Бастинды, но всё же… Гудвин понял, что испугался за неё. Что, на самом деле, не хотел властительнице Фиолетовой страны смерти. Почему же тогда затеял её убийство? Боялся её до чёртиков? Но, если себе не врать, Стеллу и Виллину он боялся ничуть не меньше. — Когда я услышал эту весть, я не поверил, — продолжил, тем временем, Урфин Джюс. — Прямо от вас я побежал домой. И, кажется, бежал, не останавливаясь, или же, совершенно не помню привалы, не помню, чтобы я ел или спал. Она же так сильна, так могущественна. Она послала меня с вестью, что я принёс вам. У меня в голове не укладывалось, что можно нести весть, а пославшая её уже мертва! Это «мертва!» Урфин выдохнул с таким ужасом на лице, и так выпучив глаза, что Гудвин чуть отошёл назад. — Но всё же… при здравом рассуждении, сейчас я вспоминаю, что привалы всё же были. При всей своей выносливости, иначе мне бы не добежать. Сейчас я даже припоминаю, что пил кофе из кофейника под каким-то кустом. Видимо, кто-то угостил меня. Или я сам сварил его на своей походной плитке… — У вас есть походная плитка? — заинтересовался Гудвин. И интерес этот был вполне практическим. Он не питал более иллюзий. Мысль, что Город придётся покинуть, а то и Волшебную страну, становилась всё очевиднее. Волшебницы от него не отцепятся. И даже если он предпочтёт какую-то одну, обиженные остальные не дадут ему покоя. А когда раскроется, что он никакой не волшебник, а обманщик, столько лет дуривших и их, и свой народ, его просто разорвут в клочья. Причём, возможно, его собственные подданные быстрее волшебниц. Полёты наблюдения за Элли таили в себе ещё одну цель. Гудвин учился управлять своим шаром как можно лучше, настраиваясь на то, что ему придётся пересечь на нём и горы, и пустыню. И на сей раз без помощи урагана. Также Гудвин потихоньку заполнял провизией, понимая, что взять много не получится всё равно. А также, изумрудами, стараясь отбирать самые лучшие, самые чистые, самые дорогие для его обычного, человеческого мира. Жить снова в нищете, после дворца, не хотелось совершенно. Но вес, который мог поднять шар, имел предел. И Гудвин понимал, что в иных ситуациях глоток воды будет для него ценнее всех сокровищ города. — Я покажу, если вам интересно, — Урфин Джюс разлил остатки вина. На сей раз они чокнулись пиалами. — Там ничего сложного, железная основа, внизу костёр. — Понятно, — сразу охладел Гудвин. На шаре костёр не развести. — Ты видел тело Гингемы? Вы смогли сдвинуть домик? — Нет. Летающий домик так и стоит на месте. Свидетели его падения говорят, что… госпожу мою убило сразу, одним ударом. А из-под домика только ноги и торчали. — И до сих пор торчат? Урфин Джюс глянул на Гудвина в величайшем удивлении. — Волшебники распадаются на серебряную пыль вскоре после гибели, — сказал Урфин. — Я этого не знал. На моих глазах волшебники ещё не погибали. Но как тогда ты можешь быть уверен, что Гингемы действительно больше нет? — Я пошёл в её владения, — просто объяснил Урфин Джюс. — В те части дома, куда прежде мне был путь заказан. Где она хранит… хранила все свои волшебные книги, артефакты, порошки, снадобья, кристаллы. Раньше, стоило мне только подойти туда, помахивая метлой, подметая, желая одним глазком подсмотреть, я бывал отметелен той же метлой. А ещё она могла нос увеличить на неделю, бородавки на нём вырастить… А тут. Я вошёл — тишина. Я там копался, читал, осматривался — ничего. Ни криков, не воплей, ни наказания. Нет её больше. Больше её нет! Гингемы, что держала всех в страхе, а меня унижать для неё особое удовольствие было! Гудвин не очень понимал, зачем Урфин ему всё это рассказывает, да и вообще, зачем он прибежал сюда ради этого. Было похоже, что Урфин и сам этого не понимает. Просто ему нужно было поделиться радостью и грядущими изменениями в своей жизни с кем-то, кто, как он полагал, мог его понять. — А много там волшебного добра? — спросил Гудвин. Урфин глянул на него. Усмехнулся. И ухмылка вышла недоброй. — Много. Всё, что она собрала за жизнь. И моё это теперь. Всё — моё. Наследство. Как ближайшего её слуги. Никто другой подойти не посмеет, прикоснуться, нос свой сунуть. Магия пугала всех жителей Голубой страны, кроме меня. Я один там тёрся. Я один разобраться в этом могу. — Волшебником стать? — понял Гудвин, и задумался, вот бы ему найти такое вот наследство, тогда, может быть, и он волшебству научился бы? Кто сказал, что это врождённое? Если вот Урфин, обычный человек, полон уверенности? — Почему бы нет? — Урфин встал с предложенного ему кресла. И хотя ростом этот человечек, как и все прочие, был Гудвину едва ли по пояс, смотрел он так, будто свысока. Уже не как слуга почившей волшебницы на правителя соседней страны, а как равный на равного. И едва ли не выше. — Я что сказать вам хотел, Великий и Ужасный. Голубая страна моя теперь. Я теперь там правитель. А в скором времени и волшебник. И желательно ни вам, ни прочим вашим невестам меня не беспокоить. Тогда и я вас беспокоить не буду. До поры. Последнюю фразу он прорычал, но шёпотом. Наверняка для себя. Но Гудвин, с его тонким слухом, уловил. — До новых встреч, Великий, — Урфин поистине королевским жестом бросил на пустые приборы салфетку. — Благодарю за гостеприимство. И я его не забуду. Удачи в выборе жены. Не ошибитесь. Гудвин смотрел уходящему Урфину вслед, и вдруг спросил: — А кого выбрали бы вы? Урфин Джюс обернулся. Смерил Гудвина взглядом. — Никого. Я же не дурак. Но вам советую Бастинду. Не потому, что она Гингеме родственница. А потому, что она если злится, в лицо всё выскажет. Может даже его расцарапает от чувств. А другие две, в глаза улыбаться будут, а сами яда вам подсыплют в варенье. — Мне тоже так показалось, — пробормотал Гудвин. — Урфин, ещё вопрос. Есть ли в Волшебной стране что-нибудь, очень похожее на воду, но чтобы это была не вода? Но такое же прозрачное, без вкуса и запаха? И чтобы этого добыть можно было много. С ведро. Урфин Джюс задумался. Но вопросов «зачем вам это, если есть сама вода, собственно» задавать не стал. — Есть, сказал он, наконец. — На границе ваших владений как раз, растут одни деревца. В народе называются Плачущими. Сок из их плодов, это то, что вам нужно. По всем параметрам чистая вода. Но не вода, это совершенно точно. — Почему вы так уверены? — А потому что из его сока Бастинда ванны и принимает. В нём только и купается. С самого детства. Как Гингема её у себя поселила, сестрой назвав и магии обучая. Тайна это великая, но за плодами я сам регулярно ходил, пока мы у себя в саду рощицу с ними не вырастили. Гудвин кивнул, молча благодаря. Урфин кивнул в ответ и вышел. — А ответ на ваш вопрос, — прилетело уже из-за закрывающейся двери, — что Бастинде сразу смерть от малейшей капли воды, тщательно охраняемая тайна, но добрые волшебницы её знают. Обе. Вот только проверять не решаются. Не решались, пока Гингема жива была. Она за сестрицу любого в лоскуты порвала бы. Мужчины обменялись взглядами. Урфин улыбнулся на прощанье, и закрыл за собой дверь, оставляя Гудвина одного. Наедине с его мыслями и совестью.