Изумрудный мир

Сны снились тревожные. Да что там — кошмарные начались сны. Гудвину снилось убийство Бастинды. На лестнице. Всегда и только на лестнице. Если точнее, сама Бастинда стояла на самом верхнем пролёте, перед входом в комнату, и что-то резко-грубое говорила Элии, что мыла эту самую лестницу. Мыла наклонившись практически вниз головой, повязав на свои роскошные золотые волосы косынку. Лица не было видно, но Гудвин знал, что это Элли. Чувствовал, как нарастает в её душе злость. За своё положение. За нахальство волшебницы, что выговаривала что-то, видимо за плохо вымытый пол. Слов Бастинды Гудвин не мог уловить, поскольку его самого там не было, со стороны наблюдал, но растущее бешенство девушки ощущал очень хорошо. Элли к такому обращению приучена не была. И вот наступал роковой момент, когда Элли распрямлялась. Гордым, сильным движением. Миг смотрела на красавицу-чародейку, что от неожиданности замолкала на полуслове. Бастинда никак не могла привыкнуть, что Элли с неё ростом. И каждый раз удивлялась этому. А затем Элли брала в руки ведро — ни одному из слуг Бастинды такое в жизни бы не поднять! Они сами с это ведро ростом! А весом и полегче будут. Поэтому, видимо, Бастинда себя в опасности не ощущала. Хотя ведро было полно воды. Смертельно опасной для неё, ледяной воды, а сейчас ещё и грязной, после мытья полов и лестницы. Бастинда делала шаг назад, когда нужно было или разворачиваться и бежать во всю прыть, или защищаться каким-то заклинанием. Но, видимо, гордость не позволяла ей показывать страх, или даже допустить мысль, что кто-то может поступить с ней таким образом в её собственном доме. А Элли очень спокойно поступала. Чуть сощуривала глаза, наливаясь ещё большей яростью и желанием отмщения за такое с собой обращение, и надевала это ведро на голову Бастинды, выливая на ту всё его содержимое! И раздавался визг! Невообразимый к описанию звук, от которого Гудвин первое время просыпался на этом самом месте сна. Но позже, стал задерживаться в сновидении чуточку побольше. Уже видя, как растворяется, распадается стройное высокое тело волшебницы в какую-то зеленовато-прозрачную слизь, и стекает по лестнице. Сейчас Гудвина выдернуло из сна на этом моменте, когда он детально видел капли слизи, что медленно стекали по ступенькам кап-кап-кап, и потоки грязной воды, что текли гораздо быстрее. И над всем этим довольную Элли, что держала ведро, упирая его стальной бок себе в бедро, с выражением торжества и гордости. Теперь она становилась властительницей Фиолетовой страны. Получала в личное пользование все волшебные артефакты Бастинды, как Урфин Джюс получил наследство Гингемы. — А внизу лестницы жались жители Фиолетовой страны, снизу вверх глядя на свою новую властительницу… — пробормотал Гудвин, и чуть потёр подбородок. Посмотрел на свои пальцы. — Колется. Сколько же я не брился? Наверное столько же, сколько и не спал нормально. Гудвин выбрался из постели, не очень понимая, день сейчас или ещё ночь, потому что окна в его спальне, по его недавнему распоряжению, были завешаны самыми чёрными шторами, которые только смогли сшить его верноподданные. Это ещё был не самый ужасный из его снов. Здесь он только наблюдал за убийством (на которое сам и послал Элли, но всё же сам не участвовал). Другие сны были куда хуже. Он видел свой побег из Волшебной страны. Его возлюбленные жители, ополчались против разоблачённого обманщика, срывали с себя зелёные одежды, и даже втаптывали их в грязь. Интересно, откуда на улицах Изумрудного города могла взяться грязь? По его повелению их едва ли не с шампунем мыли два раза в день… Видимо, сначала его просто переставали слушаться, всё чаще огрызаясь. А потом и выгоняли с позором. В таких снах Гудвин бежал к воздушному шару, своему единственному спасению, стараясь побыстрее пересечь площадь, а со всех сторон сбегались жители, жаждущие крови своего низвергнутого правителя. — Обманщик! — неслось со всех сторон. — Лжец! Пустышка! Никакой он не маг! «Не маг, — шептал про себя Гудвин, но разве это помешало мне создать этот город? Эту страну? Где все вы живёте хорошо, сыто, у всех вас есть работа и уверенность в завтрашнем дне. Разве стоит это всё разрушать? Ваше же, построенное вашими руками? И куда вы пойдёте потом? Или на развалинах будет жить лучше?» Гудвин очень хотел произнести эти слова вслух, но все его силы уходили на то, чтобы хоть как-то дышать, пока он бежал к своему шару. Он успевал. Он забирался по канату в корзину, и даже сам перерезал остальные. Он даже взлетал, за секунды до того, как обозлённые жители успели бы дотянуться до него руками, и были готовы рвать его в клочья. Шар поднимался над морем злобных лиц, что смотрели на него с земли, и Гудвин был вынужден улететь, так ничего им и не сказав. Он летел, приняв решение пересечь пустыню и горы, но ему такого шанса не давали. Летучие Обезьяны, посланные Элли настигали его шар. Их острые когти разрывали корзину, вышвыривая из неё все его скудные припасы. Еду, воду, изумруды, что высыпались блестящей дорожкой, уничтожая все его честолюбивые мечты на достойную жизнь в Большом мире. — Простите, Великий и Ужасный, — говорил вожак обезьян. Тот самый, что принёс ему весть о смерти Гингемы. — Но у нас приказ. А мы вынуждены подчиняться владелице Золотой Шапки. Тем временем удары когтистых лап его подчинённых разрывали сам шар, оставляя на нём рваные раны от верхушки до низа, и Гудвин со своим истерзанным сооружением, начинал стремительное падение вниз, оставляя обезьян позади, хлопать крыльями да следить за его бесславной гибелью. Он сохранял сознание до самого конца, хотя его немилосердно болтало и било об остатки корзины. Нога его запутывалась в одной из строп, и последний его взгляд на мир он бросал вися вниз головой, с вытянутыми вдоль головы руками, а последними его мыслями были печальные размышления о том, что ни один человек на земле, как и Волшебном мире, так и в Большом, не будет печалиться о его гибели. Что у него даже не будет могилы, а кости его растащат и сожрут дикие звери. И Лисса даже и не узнает, что же всё-таки с ним случилось… Одно хорошо. В эти последние минуты не оставалось страха. Он весь заканчивался за то время, что Гудвин следил за стремительным приближением Летучих Обезьян, уже понимая, что ему не уйти, но изо всех сил стараясь это сделать, а потом швыряя в них наименее ценными вещами, пытаясь отогнать, что было бесполезно. А в те, уже последние для его шара минуты, в душе Великого и Ужасного не оставалось ничего, кроме горькой печали. Гудвин уже просто смотрел в печально-мудрые глаза вожака, что не хотел делать того, что вынужден, не хотел смерти Гудвину, но не имел возможности противится древней, как сама эта земля, магии подчинения чужой воле. «Я сам в этом во всём виноват» — проносилось в голове Гудвина, после чего он с силой зажмуривался, перед тем, как с огромной силой удариться всем телом о землю. И с бешено бьющимся сердцем проснуться в промокшей от его пота постели. После этих снов о своём бесславном падении, Гудвин какое-то время просто сидел, глядя на колени согнутых ног под одеялом. Великий и Ужасный знал, что это не просто кошмары замученной совести и самокопаний. А самое что ни на есть реальное будущее, которое ожидает его и Бастинду. Гудвин знал, что её гибель не будет лёгкой. Её крик отдавался у него в ушах, вызывая в памяти один случай из его цирковой жизни, когда одна из воздушных гимнасток, в своём одеянии из пышных перьев, случайно подошла слишком близко к парню, что репетировал дыхание огнём. Она была в него влюблена… И однажды загорелась уже не от страсти. Перья вспыхнули моментально, опутав тело девушки огнём. И вот тогда-то Гудвин и узнал как звучит этот нечеловеческий визг, гибнущего от неописуемой боли существа. Гимнастке повезло. Окружающие быстро среагировали, обернули в ковёр, что использовался факиром с дрессированной коброй, и потушили огонь. Девушка отделалась парой ожогов, потерей костюма, да тем, что на бывшего возлюбленного смотреть больше не могла. Ибо тот только тупо смотрел, пока её одеяние пылало, а позже не видел в ней ничего, кроме изуродованной ожогом щеки. Бастинде так не повезёт. Как и ему. — Не на что жаловаться, — сказал Гудвин, пытаясь разглядеть своё отражение в воде, что колыхалась в тазике для бритья. — Сам получу по заслугам за то, что сам же и натворил. Он тщательно умылся, побрился, оделся в свой лучший зелёный сюртук, любимые брюки, начищенные до блеска сапоги. Он и прежде всегда следил за своим внешним видом, а теперь стал следить в два раза сильнее, каждый день одеваясь, как на парад. Уж если умирать, что во всём великолепии. — Так… — Гудвин раздвинул шторы. Занимался рассвет. Ещё не встали даже те, кто должен выгонять коров на пастбище, но для нечистой совести и мучимого кошмарами сердца, время самое подходящее. — Я должен это остановить. Предотвратить. А для этого — полететь к Бастинде и предупредить её. Не позволить этому случиться. Поможет ли это мне? Кто знает. И почему это плохо, если подумать? Ведь я пытаюсь уменьшить в мире количество зла! Или нет? До шара Гудвин шёл в одиночестве, сквозь влажный воздух, что совсем скоро отдаст эту влагу в прохладную росу, что будет переливаться в каждом листочке, как бриллиант в обрамлении изумрудов. — Всем здесь мне хорошо, — сказал сам себе Гудвин, берясь за стропы шара. — Кроме одного. Поговорить мне не с кем. Не с кем поделиться мыслями. Нет у меня здесь друзей, и быть не может. Элли вот моментально ими обзавелась. И не потеряет, даже если правительницей станет. А я… Вот почему так? Шар всплыл тихо и быстро, повинуясь умелым рукам Гудвина. Частой практикой он стал лучшим мастером воздухоплавания современности, он был уверен. Хотя и сравнивать было не с кем. Летел Гудвин быстро, ветер был попутный. И он успел. Элли, спящую на широкой и тёплой спине Льва, в окружении верных Страшилы и Дровосека, он разглядел уже на подступах к замку Бастинды. Значит, уже этим днём, после рассвета, она может постучаться в замок, и предложить себя на роль служанки. Или же ещё как пробраться в замок. Раз она зашла так далеко, и никто еще не доложил своей правительнице об интересной компании, что идёт в гости явно не пироги кушать, жители Фиолетовой страны не собираются Элли останавливать и как-то мешать свершиться тому, что подспудно ждут, после смерти Гингемы. Пролетев остаток пути, Шар Гудвина завис очень удобно, недалеко от окна в одной из крайних башен. Гудвин сумел даже ловко скинуть якорь, в виде мешка с песком на длинном канате, и по этому же канату спуститься. Упасть он не боялся ни капельки, хотя под ним была высота, несопоставимая даже с той, на которой он летел — замок Бастины стоял на скале. Точнее, он был выстроен, выдолблен в этой самой скале, и с трёх сторон подступы к нему были надёжно защищены пропастью, в которой не видно было дна. И над этой самой пропастью спускался по канату Гудвин. — Я знаю, что умру иначе, так что… — он даже усмехнулся. — Я разобьюсь не здесь и не сейчас. Единственный подступ в замок был по узенькой винтовой лестнице, что серпантином вилась среди валунов, из-за которых можно было перестрелять из луков целую армию. Хватило бы только стрел. Не мудрено, что Бастинда не опасалась вторжения. Но шум, видимо, услышала. Едва ли она ждала гостей, значит, спать в прозрачном фиолетовом пеньюаре, входило в её привычку. Правда, долго любоваться ладной стройной фигурой, будто сквозь сиреневый лёд, Гудвину пришлось недолго. Девушка натянула фиолетовый халат, с оборками, и доходящий до щиколоток. Кто бы удержался от взгляда на изящные тонкие ступни, шагавшие по камню, в пене фиолетовых кружевов? Вот и Гудвин не удержался. Пока мог, стоял, разглядывал. — Я, конечно, рада, что вы решили принять моё предложение, — звонкий голос Бастинды разнёсся очень далеко в утреннем воздухе, полном росы. — Но вот так, ни свет ни заря, да ещё лично. Не стоило. Можно было обойтись ответным письмом. Здесь, на самой вершине горы, каждый вздох разносился тысячекратным эхом. Гудвин не на шутку испугался, что она разбудит Элли и компанию, и те двинутся сюда прямо сейчас. Хотя сама волшебница не выходила на воздух, кутаясь в халат на ровной каменной площадке, только распахнув во всю ширину дверь. Гудвин узнал эту самую площадку. И лестницу, винтом уходящую вниз. Место её будущей смерти. — Рад видеть вас, властительница Фиолетовой страны, — Гудвин соскочил на то же каменное плато, не выпуская из руки канат своего шара. — И прошу простить меня за неожиданный утренний визит. Но боюсь, новость, что я принёс вам, не такая радостная, как эта. Бастинда ещё чуть потопталась, и он понял, наконец, что ей холодно. — Хах, неужели вы лично решили оповестить меня об отказе? — она чуть сощурилась. — Тогда почему таким необычным образом? И в такую рань? Нет. Едва ли. Выкладывайте тогда, пока я тут совсем не околела! Никакого в вас уважения к девушкам! — Хорошо. Но сначала, с вас обещание, что вы не пошлёте своих летучих обезьян никого убивать! — Обещаю! — легко согласилась Бастинда. Ветер трепал её чёрные кудри, халат, и будто самую душу Гудвина. Он не верил ей ни на йоту. Он сам не мог понять, почему выложил ей всё, теперь уже не на шутку беспокоясь за Элли. Бастинда подумала минуту, посверлила его взглядом. И отступила внутрь замка. Вот тут бы ему и улететь! Поступить мудро! По дороге назад разбудить Элли, отменить своё поручение, отпустить по домам Дровосека, Страшилу и Льва. А самому — дать дёру из Волшебной страны. Прихватив в свой шар Элли. Но вместо этого он решил поступить глупо. Выпустил из рук канат с шара (правда, привязав его покрепче, чтобы не улетел за одну из вырезанных прямо в камне бойниц, похожих на окошки в форме ромбиков), и шагнул следом за Бастиндой. Пересёк каменную площадку, сто раз виденную во сне, посмотрел вниз, на лестницу. И вошёл в комнату. Видимо, личную спальню или будуар волшебницы. Тоже сплошь тёмно-серый камень, но задрапированный фиолетовыми газовыми тканями и коврами. С огромной кроватью, прямо посреди комнаты. Точнее, это было что-то вроде каменного стола на одной ножке, на который сверху уже наложили тюфяков и перин, подушек и одеял. Бастинда стояла как раз между этой кроватью и чем-то вроде прикроватных тумбочек, что тоже были высечены из камня, и не стояли на полу, а были его частью. Также тут имелось огромное зеркало, но не отлитое из стекла, а из какого-то камня, что был частью скалы, что стала, в своё время, стеной. Чёрные кудри Бастинды украшала Золотая Шапка, которую Гудвин видел впервые, но сразу же понял, что это она. А перед волшебницей выстроились они. Летучие Обезьяны. Вожак чуть впереди, остальные за его спиной. И смотрели они (кроме вожака) на Гудвина. Очень похоже, что с досадой. — Вы обещали… — Гудвин сказал это, когда обезьяны уже промчались мимо него, обдавая воздухом, запахом, чуточку шерстью и перьями. — Удивитесь, но слово сдержу, — Бастинда обернулась к нему. — Убийце моей сестры ничего не грозит. Нет такого существа во всей Волшебной стране, что могло бы причинить вред владелице Серебряных туфелек. — Чародейка медленно шла к нему, и глаза её реально разгорались всё ярче и ярче. — Вы этого не знали? Сплошные тайны от бедного Гудвина! Действительно, сплошные тайны. Ничего он не знает о мире, где пытается выжить, если честно. — Так что её я велела обезьянам принести сюда живой. Этот трус Лев едва ли будет сопротивляться и скорее всего сбежит. Ну а что они разберут на запчасти Дровосека, или распотрошат Страшилу… Так это чтобы не мешались. Они не живые в общепринятом смысле. Это их не убьет. Только нейтрализует. На какое-то время. Она остановилась и какое-то время молча думала, пока они смотрели друг на друга. — Ну а что делать с вами? — она была ближе ещё на шаг. — С вами что делать? — И ещё ближе. — Я ничего не понимаю, что сами движет, Гудвин. — Она уже почти касалась его, и остановилась. — Вы… опасны и велели меня убить! Но вы же, мучимый совестью… я правильно эту штуку назвала? Явились сюда, желая меня предупредить и спасти. — Халат упал, вспенившись живописной кучей у её ног и спрятав ступни. Зато всё остальное Гудвин теперь видел куда лучше, чем прежде. Стало светлее. Вставало солнце. А духи её пахли черникой.