Индульгенция

      The irons of demise Forged in demon fire Another war to end them all? Do you not recoil, son? Do you not shudder When you hear them call?

"First we take Berlin!"

***

      Бестолочь. Он чувствует, как хрустит весь её стержень, умело ломаемый Мирандой изо дня в день. Злится, потому что это не должно быть к нему причастным, и как-либо мешать планам. Но злоба вступает во внутреннюю полемику с пониманием: его самого так ломало, и , порой, по сей день затянувшиеся шрамы ноют; напоминают о себе каждый раз, стоит задуматься в душевой, когда вода сотнями осколков безудержной стихии разбивается об огрубевшую кожу, затекает во впадины ожогов и недовольно огибает выпуклые рубцы. И не важно, что большую их часть, Карл получил, когда силился обуздать "дар" Матери; если бы не её сырая пыточная, замаскированная под гордое слово "лаборатория", не было бы ни металлокинеза, ни магнитного поля, ни надобности изучать свои способности. Не было бы летевших во все стороны шестерней, обломков и острых предметов.       Сталь. Такая же благородная, своенравная, опасная, как он сам. Вот точно: подарок под стать носителя.       Взгляд его острый, сверкающий хищным началом, подобен не обработанным краям металлической детали, наделенных зазубринами, так беспрепятственно проникающими под кожу. Природой заложено, историей подтверждено, что люди безнравственного стараются подчинить себе абсолютно всё. Узнать, изучить, применить, видоизменить, искалечить происками совершенства. Но люди беззащитны перед собственными творениями, и так легко ломаются... Да, Хайзенберг— как сталь. Непокорный, сложный, применимый во множестве структур за счет своих свойств, но совершенно не обузданный человечеством . Ни до , ни, тем более, после Миранды.

ГЛАВА 10

      Лениво кружился первый снег невесомыми мелкими хлопьями, более походя на пепел. Зима в Румынии не славится морозами, скорее, слякотью, сыростью и ознобом на домогающемся ветру, что так и норовит забраться под одежду. Снег падал на вросшую в поле технику, груды металла, тут же стараясь растаять , будто все эти умирающие пережитки чьей-то истории всё ещё пылали работоспособностью. Пылали, как лорд Хайзенберг; но разобранные машины довоенного времени молчали, укоризненно провожая меня фарами, как бы говоря:

      "И это смеешь ты называть жизнью?"

      По позвоночнику пробежали мурашки, когда со скрипом прогнулась под ботинками сетка ограждения. Я не стала искать выхода через ворота, а самовольно решила перебраться через ту часть, где наиболее хлипко выглядел забор; ликаны без опаски силятся проникнуть на территорию Карла, иначе я не могу объяснить погнутые прутья и множественные подкопы под забор, небрежно прикрытые листами металла.       Вспомнила детство и нашего соседа по даче. Крайне ворчливый, но харизматичный дед, что точно так же делал заплатки на заборе и сложную систему хранения мусора, отбиваясь от ночных хищений енотами. Он гонял их лопатой, а те шустро убегали по забору, смешно потрясывая мягкими вонючими боками.       Если наложить это воспоминание фильтром на угодья лорда, становится невыносимо забавно. Да, я представила, как Хайзенберг гоняет лопатой ликанов, что воруют , например, объедки кулинарных ухищрений Герцога.       Минута беспечности, пока моя задница победно перемещалась за пределы этого жестянного огорода, быстро разбилась о нарастающее чувство страха перед здешним лесом. Ощущение безопасности в деревне покинуло меня еще там, на берегу речки, добротное количество времени назад.... но некая зона комфорта успела выстроится в пределах фабрики...       По правде говоря, мне всю жизнь было страшно. Страх как первородное шёл со мной в ногу. Раньше я злилась на себя, сдаваясь в его неприветливые липкие лапы, теряясь в тревожных копаниях всё глубже в чернозём подсознания. Но стоило принять этот страх, и жизнь перевернулась в очередной раз, заняв еще одну замысловатую непотребную позу из Камасутры; я вспомнила и приняла то, что страх никогда не был проблемой. Напротив: страх заставляет нас действовать. Этот, казало бы, рудимент, позволил многим видам выжить , приспособится. Не зря чувство самосохранения неизменно путают с инстинктом.       Кажется, я уже упоминала эту мысль. Трусость— обезоруживает. Зато страх— вверяет в руки готовность действовать. Пока я боюсь, я живая. И всё ещё готова бороться. Плохо будет , когда будет не страшно умереть. Тогда пуля войдёт не в добычу, а в собственный висок.       А пока страшно выходить за ворота, страшно заряжать патроны, и страшно идти в лесные угодья, где человек никогда не являлся хозяином, — всё хорошо. И я готова ценить этот день хотя бы за то, что всё ещё боюсь, но всё ещё дышу полной грудью морозным воздухом за пределами фабрики.       Иж грел руки и сердце психопатичной победой, напоминал о выбранном мною пути. Я малость потерялась в череде сумасшедших дней и событий, и не удивительно, что теперь так жадно хватаюсь за вещи, что раньше казались фундаментальными. Опасность Миранды в том, что она умудрилась проникнуть не только в грудную клетку, но и в голову: пустила корни разрушения в самый глубокий личностный слой. Ты даже не замечаешь, как начинаешь обрастать местным психозом на пару с безумием, склоняя всё ниже голову, ибо держать её ровно нет мочи.       Даже перепады настроения Карла обусловлены этим выводом. Он так разрывается в паттернах поведения, потому что попав в сети крылатой суки есть лишь два очевидных пути: сойти с ума под её мелодию, или сойти с ума под собственную, корявую, на разрыв. Хайзенберг борется с природой паразита, пытается обходить ловушки Матери, удержать рассудок над чернеющей пропастью безвыходного садизма, и , при этом, сохранить хоть что-то прежнее в самом себе. Жетон — тому подтверждение. Книги на немецком языке, заказанные Герцогу за не малую сумму, но принципа ради. Черные очки, прячущие мимолетные желтые переливы мутации в его озверевших глазах.       Все мы , обреченные на карательное милосердие Миранды, смахиваем чем-то на примитивных ликанов. Но я и Хайзенберг— особенно. Стая частенько пытается противится, удерживающим их, силам лордов : трясут головами, несогласно рычат, выставив на показ акульи зубы, рвутся напасть, но вовремя замолкают, нехотя подчиняясь то воле "высшего света", то своей извращенной Кадоу природе.       Если так подумать, ликаны перестают меня настолько сильно пугать. Да, возможно, я подсознательно продолжаю ощущать себя на звено ниже в сложносочиненной пищевой цепи, нежели выведенные путем аннексии, монстры. Это всё ещё их территория, их пастбище, их право на бесцельную охоту. Но теперь я вижу все недостающие пазлы, знаю исчерпывающее количество причинно-следственный, и панический ужас, переходящий в неуёмную тахикардию, покидает тело.       Ветки под ногами хрустят, как хрустели кости накануне в соборе. Есть вещи по-страшнее ликанов, пусть и более эфимерные. А оборотни— те же хищники, что волки или медведи. Ни одних, ни других, я ни разу в жизни ( к своему везению) не стреляла. Но если на кону вопрос выживания, то ни одна бренная тварь не сцапает меня в этом проклятом лесу. Не теперь, когда я видела столь много.       

***

      —Паршивый из тебя охотник, дорогуша.       Карл встречал едкой усмешкой, пряча за ней мирское любопытство. Охотник из меня, может, и не паршивый, да только тремор рук не дал покоя. Я и так проявила небывалые грани стоицизма, не поддавшись желанию бросить эту затею на моменте, как поняла, что гуляющий из стороны сторону маятником прицел мне не помощник. Ружьё казалось небывало тяжелым, не гармоничным, хотя еще несколько недель назад я божилась, что оно стало моим продолжением за столько-то лет. И так оплошать на первой же вылазке...       —Чем питаются ликаны?- отставив Иж в сторону, прохожу на кухню,—На километр от деревни практически нет зверья, одни вороны.       —Мертвецами,- загробным голосом поясняет Хайзенберг простую истину, — Воруют скот, раскапывают свежие захоронения.       Металлическая походная кружка с характерным звуком опускается на столешницу. Под скрип навесных шкафов, Карл достаёт остатки порошкового кофе.       —Друг друга не жрут?- я беззаботно ставлю еще одна кружку на стол и иду к холодильнику за молоком. Образцовая семья, нечего сказать.       —Мне лично не докладывают. Пусть хоть сношаются ; мне-то какая разница?       Кипяток журчащей магмой мельком обласкивает носик чайника, и вместе с теплом по помещению разносится прянный запах дешевого наркотического кофеина. Кому как, а я издавна обожаю растворимый кофе. Есть в нем что-то суровое , но необычайно деловитое. Житейское, одним словом.       —В стае больше двадцати рыл. Все наделены мутацией, что ведет их по пути ультранасилия. Просто , интересно, как они ещё не истерибили деревню или сами себя.       Хайзенберг задумчиво помешивает кофе комично маленькой ложечкой, совершенно теряющейся в его ладони. После, снова открывает дверцу, но уже другого шкафа, выуживая пыльную бутылку виски. Заманчиво тресет ей перед моим лицом; молчаливое предложение вместе оскотиниться, судя по тому, как часто мы пьём. Что удивительно, я смею предположить, что раньше Карл так часто не злоупотреблял спиртным. А моё появление каким-то губительным образом подтолкнуло его стать куда расточительнее, частенько выуживая из запасов очередную бутыль.       Киваю, стараясь в этом немом согласии удержать мысль.       —Есть рыла и по-весомее, чем эти утырки, Хель. Матери они зачем-то нужны , так что приходится держать в узде всех зверушек.       Жидкий янтарь заливается в кружку, и теперь на всю кухню пахнет спиртным блаженством. Не соврал: табак и алкоголь— отличные противоборцы с влиянием Кадоу. От одного только запаха тот жмется внутрь, совсем утихая; будто и нет его.       —Кто тогда держит в узде тебя?        Мужчина недовольно морщится, тут же пряча эту гримассу за глотком ядренного пойла. Старается удержать эмоции, значит.       —Косишь под дурочку или тебе ветром все мозги выбило?       —Миранда не держит тебя в узде, отнюдь.. Она не имеет над тобой того влияния, что взраситила в головах других. Вот я и спрашиваю: кто или что удерживает тебя от подчинения или безудержной ярости?       —Знание, что я потерял всё. И без крылатой суки терять было особо нечего, а с ее появлением, окончательно ничего не осталось. Веришь-нет, а память деформируется после стольких лет; я не помню, кем был, чего хотел, и как собирался жить после войны. Но эта тварь отобрала даже возможность мечтать об этом, вспоминать, тешить себя жалостью! Я просто знаю, что заслуживал иного.       —Злость сохраняет рассудок, не так ли? Отрезвляет.       С первым глотком в нос отдает концентрированный , чуть ванильный, запах. Кофе поглощает испарения спирта и остаётся только солодовая сладковатая иллюзия на безвредность. Красивая манипуляция: наебать собственный разум. А когда прогревает горло, стекая в пищевод, окончательно отпадают сомнения в правильности этой методики. Нынче холодает , и , частно говоря, о таком приятном дополнение вечера и мечтать нельзя было, чувствуя, как немеют пальцы на спусковом курке.       —И на кого же злишься ты?       Достаю сигарету, подражая недовольному лицу Карла, когда слишком большой глоток возвращает трезвость мыслям. Я тоже недовольна, но лишь тем, как неумело Хайзенберг связал наш диалог. О чем и спешу ему сообщить:       —Не привязывай одно к другому. Мне хватает опыта понимать, что это просто действенный метод. А до попадания в ваше странное "Простоквашино" меня вела далеко не злоба.       —Просто-что?       —Деревня такая. Из мультика....       —Vielleicht.              С минуту висело благородное молчание, наполненное потребностью одухотворить этот вечер. Одухотворить хоть что-то. И разглядывать друг друга в кумаре сигарет, потягивая алкогольный кофе в сюрреалистичной обстановке фабричной кухоньки— это как раз про душу и нравственные ценности. Такие вещи случаются повсеместно, нужно лишь уметь их примечать и ценить.       Какова ценность этого момента? Доверие. Шипастое, исковерканное , но безудержное доверие.       Я больше не боюсь смотреть ему в глаза, лениво задевая взглядом шрамы. Не боюсь подмечать, что Хайзенбергу невероятно идёт эта грубая щетина , дополняющая образ . В нём сошлось баловство жестокой инфантильности, требующее соответствовать каким-то собственным виденьям главного мудака истории, с необузданной гениальностью во преки усталости. Карла нельзя полностью понять; его необходимо созидать. Даже гиперфиксация на отомщение — просто глупая детская попытка убежать от неприятной реальности, которой ни конца ни края. Возвращаясь к нашему разговору: жизнь продолжается, но он ее не хочет замечать, хоть сила даха не позволяет полностью уйти в себя, как сделала та же Донна. Они все тут заложники своей истории и своего личного мира, вскормленного с рук Миранды, что снесла былые системные установки.              —Я правильно понял, что ты положила болт на работу с телом?- прервал наконец затянувшиеся гляделки мужчина.       —Оно, вроде как, уже никуда не торопится. Но я в следующий раз уточню у трупа его расписание, если тебе так спокойнее,- я кивнула, допивая залпом кофе. Чертовски хорошо пошло.       —У меня есть к тебе предложение,- Карл последовал моему примеру, опустошив кружку. Забрал мою из рук, наливая туда чистый виски,- Я займусь телом, а ты поделишься своей историей. Знаешь, как тяжело достать сведенья о мире извне, фрау?       —Неужели лорду деревни не по карману услуги Герцога?       —А тебе только повод дай считать мои деньги?       —Ничего удивительного. Если ты не забыл, то я в статусе твоей жены, дорогуша.       Прощупала почву. Его задело ровно настолько, чтобы вызвать злорадную усмешку. Мне интересно, чем может ответить этот садист и как далеко зайдет наша игра в целомудрие. Не то, чтобы я сильно хотела его; если бы на кону был только секс, об этом можно сказать и прямо. Нет, дело в игривости прелюдий выстраивающихся взаимоотношений.       —Ты чертовски права, милая,- он подходит почти вплотную, –Но без штампа в паспорте можешь по-супружески отсосать мне член, не более.       И мы обмениваемся ненавистными улыбками. Его— широкая, самодовольная, обнажающая парочку клыков. Моя чуть сдержанней, слегка хмельная.       —Только если ты по супрежески отлижешь мне задницу. В современном мире ценится равноправие, не знал?       —Заманчивое предложение, но мне этим ртом еще целовать наших будущих детей. А чтобы не пришлось терзаться выбором, предлагаю пойти в морг и закончить с блядским телом раньше, чем Миранда заставит меня оплодотворить другое блядское тело.       —Согласна всецело,- меня как током ударило.       Порой, я забываю конечную цель этой авантюры. И можно шутить сколько угодно, полюбно насмехаясь друг над другом, но Карл беспрекословно прав: рано или поздно Матерь вмешается в этот процесс, желая получить результат. И страшно представить, к каким методам способна прибегнуть женщина, что уже замарала руки по горло.       

***

      —Так что же тебя привело на север Европы?       Я наблюдала, как ловко Карл расправлялся с телом на столе. Это нельзя назвать заученными движениями; мастерство импровизации, скорее. Он не расчленял, он творил. Сугубо своё ужасающее хтоневое искусство, ставшее одновременно и панацеей и плацебо. Это его мрачная стихия, можно сказать, призвание: всё, что произведено на фабрике. И даже если сам Карл не замечает, как филигранно в его руках оживают чьи-то ночные кошмары фанатичного Асвенцема, то со стороны видно не вооруженным глазом его пристрастие.       Люди имеют склонность заблуждаться о являнее "призвания" и таланта. Многие считают, что если человек дышит своим делом , а не просто горит, то и в других отраслях он столь же идеален. Обычно, всё работает как раз наоборот: те, кто посвятили абсолютно всего себя чему-то конкретному, и их руки , головы, сердца без промедления и сомнений создают то, что другие вымучивают, то в быту и межличностных отношениях они , как правило, абсолютно непригодные и скупые. Эта ошибка стоит многим разочарования в кумире, например.       Я лично, точно уверена, что справляюсь со всем на твердую тройку. Не достаточна хороша, но и явно не плоха. Это условная стабильность. А бонусом идет неприметность для гиперфиксированных романтичных натур: им не за что зацепиться. Выводов инфантов, заполонивший общество, считает, что серость— это недостаток. Я же всегда считала это преймуществом : знать много, но ни в чем не быть "идеальной". Больше путей развития и мышления.              —Это весьма скучная история, и до смешного простая.       —Я жду.       —Мне просто стало .. невыносимо. В том месте, где я родилась и выросла, было несоизмеримо просто. Понятные люди, понятные действия, обременяющая рутина. А мои желания для современного общества оказались излишне вульгарными и не систематизированнными...       —Тяжело поверить, что у тебя настолько специфичные запросы к жизни, что это стало поводом бросить всё и начать новую. Мне видится это ошибкой бурной молодости.       Игнорирую. Он далеко не первый, кому я доношу эту информацию. На самом деле, я не наблюдаю ничего личного или интимного в тех словах, что собираюсь сказать дальше. Дело не в важности этого для меня; дело в том, что это обременяет большинство умов, вгоняя в смуту. То, что для меня всегда было нормой жизни, для других звоночек,- я могу нести угрозу общества. А , по справедливости, это вынуждает людей задуматься.       Еще один дар эволюции роду человеческому: мы вычисляем вероятный фактор опасности для общего строя, и стараемся эту опасность либо предотвратить, либо изолировать. Я же изолировала себя сама.       —...Я много лет кропотливо разбирала себя, пытаясь понять, где именно произошел сбой; удерживалась за мимолетные эмоции, вдохновение, цели, силилась не распространять это подавленное на окружающих людей... Но одним днем решила, что нет смысла угнетать то, что является твоей натурой. Желания, которые выше рационального.       —Чего тебе хотелось на самом деле?       —Убивать. Безличностно. Я видела это как... Проверку своего характера. Мне было интересно какого это: спланировать убийство. Или убить спонтано. Что человек чувствует. Желание не яркое, но... Ощущается, как чесотка между ребер, когда не можешь понять, где именно чешется. Вроде, проходит, а потом снова, случайные мысли, случайные обстоятельства... И так ярко я начинала видеть это, что начала переживать о том, как долго смогу противиться этому желанию. Мне не было интересно, как другим детям, изучать космос или "древний Египет". Меня не интересовала мировая политика, постулаты добра и зла, сказки и своё будущее. Я мимикрировала под общество, чтобы не терять социальных регалий, но продолжала хотеть .. Хотеть разрушать. Меня интересовало, как ощущается ожог, как ощущаются сломанные кости , насколько прочное человеческое тело, можно ли выжить голым в снеговой могиле, и как долго я буду страдать, если начну тонуть. Мне хотелось опробовать себя. Мне хотелось не жить, а выживать.       Неожиданно для самой себя, глубоко вдохнула. Под конец монолога легкие сдавило потоком слов. Видимо, я испугалась, что уклонюсь от ответа, вновь сохраню право на "нормальность", не выдав истинных намерений, и потому, выпалила на одном дыхании то, что не удавалось ранее рассказать никому.       —Самое дерьмовое в моей истории это то, что я прекрасно понимала, что опасна. Деструктивна. Что рано или поздно могу сорваться, разрушив свою жизнь и жизнь родителей. Понимала, что всё это не имеет никакой ценности в регулируемом инновационном мире. Это бесполезные прихоти дефектной личности, котороя несет угрозу себе и другим, и даже если я рискнула бы проверить что-то из выше перечисленного, результат не стоил бы уплоченной цены.       —Раз тебя пробило на честность, ответить лишь на один вопрос: ты съебалась, потому что воплотила что-то из задуманного?       —Нет. Это всего лишь очередная прихоть моей натуры, как и охота. Вложила энергию в нужное русло. И, предвещая вопрос: я бежала не от себя, а ради себя.              За откровением расстояние между нами сократилось. Я подошла к столу, придерживая края одного из функциональных разрезов трупа.       Мужчина ехидно усмехнулся.       —И что же ты чувствовала, когда представляла, как забираешь жизнь?       —Страх. И интерес. Жестокий, кровожадный интерес. У меня не было цели насладиться этим. Я хотела расщепить себя и свой рассудок. Мне хотелось иметь сильные челюсти и острые клыки. Я представляла, как разрываю чью-то шею, как хлещет кровь в горло, грязно стекая по щекам. Представляла это и ощущала безмерный голод, почти животную тоску по чему-то недосягаемому, но жизненнно-важному.              Следую за его руками, проникая в нутро будущего солдата. Ком подступил к горлу, но тут же пропал, стоило нащупать легкое. Такое уязвимое и холодное, будто морская гадина на праздничном ужине. Возбуждение от неправильности и запретности этих действий потекло по желудку, скапливаясь в паху натяжением.       Карл режет скальпелем трубку трахеи и несколько крупных сосудов рядом. Бережно достаю упругий орган. Смесь из эмоций так сильно бьёт по рассудку, что закладывает уши.       Он протягивает мне флягу с виски, и рукой, по локоть перепачканной кровью, забираю её, тут же прикладываясь.. Стыдно говорить об этом даже мысленно, но это самый счастливый день в моей жизни за последние несколько лет. Кадоу посылает по нервной системе благодарную отдачу, еще больше стимулируя . Я ощущаю себя полноценной, ощущаю себя с ним — единным целым. И даже вспышки проявляемой агрессии уже не кажутся помехой, а вполне разумной ценой за возможность реализоваться в столь интимных вещах, как вскрытие трупа.       Передавая спиртное, невольно закусываю губу, смотря на то, как Карл выламывает ребра. Его предплечья напрягаются, идут венами, обнажая даже сквозь кожу рельеф мышц. Сколько в нём силы, страсти и ... Безумия.       Он забирает флягу, улавливая мой долгий взгляд.       —Я знаю, о чем ты думаешь.       —Я способна думать сразу о многом.       —Когда в твоих руках чужая жизнь или чужая смерть, всегда хочется трахаться. Это людская природа.       —Рада, что не одна я это заметила.       —Тяжело не заметить очевидное. Это— власть. А власть возбуждает абсолютно всех, фрау.       —"Фрау" звучит слишком обезличностно. Назови меня по имени,- строгость голоса не дала усомниться в моих намереньях.       Хайзенберг перехватывает мою руку, вздергивая ту вверх, и я почти првисаю на собственной конечности, оказавшись к нему лицом к лицу. Мимолетный дискомфорт сменяется восхищением от маневра.       —Не смей даже пробовать указывать мне, что делать, Хель.       Как только хватка ослабевает и земля возвращает себе устойчивость, в моей голове уже выстроилась последовательность действий. Теперь, когда нечего в себе прятать, и не шибко многое осталось потерять, мне хочется обернуть тиранию судьбы в свою пользу. Стать не заложником обстоятельств, а их провокатором.       Фляга вновь касается губ, окисляя трещины в них спиртом. И ничего не чувствуя более, кроме страстного эгоизма , наконец-то обхватываю щеки Карла своими ладонями.       —В таком случае, я всё сделаю сама. Мне не привыкать, знаешь ли.       Его губы секундной искривляются, и я не понимаю: это сопротивление или недоверие. Но уже спустя мучительное мгновение не звестного, они растягиваются в усмехшке, позволяя полностью их почувствовать, захватить этим наглым вторжением. Он рывком припечатывает поясницу в стол, не давая сбежать от задуманного, и первый углубляет поцелуй, саользы языком по моим зубам, чуть игриво приквсывающим его нижнюю губу.       В этом есть нечто бесчеловечное и сморальное. Мы пачааем друг друга кровью, не боясь ни ее, н себя, ни друг друга. Вообще, я верю в то, что неопрятность— один из неочевидных признаков сексуальности. То, как Карл не обращает внимание на пятна масла, пота , аров и прочих производственных жидкостей, очень знакомо мне самой. Игнорировать безупречный внешний вид и чистоту в угоду своей страсти, своей деятельности, творчества, и всего вместе азчтого— это положительный феноменомен в моей системе ценностей.       Жарко до одур становится моментально. Нет бурного вожделения, есть только безумие на двоих. И если я собиралась ограничится одним поцелуем, то Хайзенберг меняет планы в свою пользу.       Его рука сжимает грудь под майкой. Не сдержанно, но и без применения силы. Еще немного, и я заползу на край стола , потеснив лежащий там труп. Какой абсурд...       —Ты чертовски неудачно выбрала место для траха, дорогуша,- в раздражённой манере шипит Карл, разрывая оральный контакт.       —Я не задавалась муками выбора, как ты мог заметить.       —Что, решила меня соблазнить , пока рассказывала о мечте перегрызть кому-то глотку, м?       Он не смог проводит рукой в перчатке по линии груди, выбивая из меня остатки сдержанности. Мои же ладони беспрепятственно ползут под его майку, и тот дёргается , словно ожидая подвоха. Не думая, что его касались в последние годы с целью приласкать, а не изувечить. Я вообще не уверена, касался ли его пто-то в таком ключе с момента попадания в деревню.       —Это стоит прекратить, не так ли?       —Я не настолько ёбнулся, чтобы трахать тебя возле мертвеца, если ты об этом.       —Тогда, предлагаю душевую комнату.       Карл не согласен. Он думает не более минуты, перебирая очередные потрясающие решения головоломки у себя в голове, и, видимо не найдя ничего лучше, закидывает себе на плечо, утвердив это действие глухим шлепком по моей заднице.       —Пойдем-ка со мной, милая.       Возразить было нечем. Справедливости ради, я слегка восхитилась, но вспомнив, какое громоздкое сооружение представляет собой его кувалда-молот-херня-из-железа, перестала беспокоиться.       —Ты изрядно потрепала мне нервы своим поведением, Хель.       Черный коридор смешался в неразборчивый вихрь ощущений. Живот призывно тянуло, голова шла кругом от виски и осознания, перебиваемое предвкушением. Неразумность и азарт сняли с меня всю ответственность, оголив сильнее, чем если бы Карл снял с меня всю одежду. Хотя, второе, дело времени, и всё это в совокупности сделало меня невменяемо экзальтированной.       Мы оказались в сборочном цеху. Мужчина не медлил, тут же задрав мою майку , стоило ногам коснуться пола. Настойчиво толкнул к столу, не позволяя развернуться. Даже если я и хотела вновь коснуться его , хотя бы формальности ради, то сделать того не дадут; вжатые в металлический край бедра плотно зафиксированы. Ладони поблуждали по бедрам, давая шанс на сомнения. Я выгнулась в пояснице, без слов обозначив свое полное согласие.       —Du wirst es bereuen, Liebling,- промурлыкал он, и штаны по воле чужих касаний спали почти до щиколоток, минуя округлость бедер.       —Возможно,- такой глупый ответ, не зная, что было сказано,—Али ова правила су иста за све.